Пристанище для страхов

***

— Ты вся белая, как мел, — уже гораздо тише раздается голос Джинни, — Мерлин... Гермиона, ты вообще слышишь меня? Гермиона моргает, и это действие оказывается до невозможного болезненным, как будто по линиям роста ресниц проводят грубой наждачкой. Пол под ногами теряет четкость и расплывается, и Джинни, стоящая рядом, вдруг заполняет собой всё пространство, так что даже вдохнуть не сразу получается: её глаза, её брови, её маленькие веснушки — всё это наваливается, как будто Гермиону силой втягивают внутрь чужого тела. — Там... Гермиона куда-то указывает, но, кажется, промахивается, кивая вовсе не на выход. Джинни поднимает упавшую книгу, не удосужившись взглянуть на обложку. В руках Беллы книга казалась легче, а на деле — это был увесистый том. Зрение Гермиону подводит, и прилавок книжного магазинчика обрастает неведомыми формами — то угол вытянется, то касса выдвинется с оглушающим хлопком. — Эй, Эй, Гермиона! Что за шутки? Ты на себя не похожа... — Джинни перехватывает её вторую руку, и её крепкая ладонь сжимает Гермиону что есть силы. — Даже не вздумай тут свалиться, слышишь? Давай хотя бы из магазина выйдем... Джинни сдувает взмыленную прядь волос, пыхтя от злости, и Гермиона наконец овладевает своим телом, позволяя себя вести, а не тащить три метра до спасительного выхода. Горло сдавливает это странное то ли видение, то ли очередной кошмар, и Гермиона клянется, что слышит и запах сырых камней в коридорах Хогвартса, и аромат йоркширского пудинга, который обыкновенно подавали на обед, и, о ужас, Гермиона поняла, что мысли её сейчас крутятся вокруг еды, совсем как у Рона... Нужно было прекращать думать о еде! Но она не могла не думать — в этом была вся проблема... Белла в её видении пахла тыквенными пирожками, и Гермиону отбрасывало в прошлое — в Хогвартсе тыква была предлогом для большинства блюд. Засахаренная тыква и безалкогольный пунш... Они вышли из магазина, когда солнце свалилось полубоком на верхушки зданий. Джинни огляделась по сторонам с важным видом мага, привыкшего быстро действовать в случаях, когда от неё этого совсем не ждали. Гермиона вдруг вспомнила, что Джинни всегда такой была — от неё буквально веяло уверенностью в такие моменты, как этот. До чего могут довести, однако, бессилие и упаднический настрой! Джинни тем временем активно замахала палочкой в воздухе, так что прохожие маги на неё даже как-то совсем неодобрительно уставились. Лондонские волшебники мало чем отличались от лондонских маглов — чопорность бежала у них по жилам, вместо крови. Гермиона вдохнула поглубже — сейчас придется отбиваться от чрезмерной заботы самой успешной матери магического мира. — Мам! Ма-а-ам-а! Мы тут! Миссис Уизли шла к ним через толпу, и её цветастый свитер не давал им потерять её из виду: еще бы, у Молли еще и цвет волос был ярок в лучах обеденного солнца, только-только целиком проклюнувшегося из-за туч. Её озабоченное, хлопотливое лицо выросло перед ними с внушительной мощью, и, хотя Гермиона и Джинни были выше её в росте, им обеим показалось — сейчас их сровняют с землей! — Девочки, что сучилось? — Молли проследила за руками Джинни, и взгляд её смягчился. — Гермиона... Что такое, детка? Ветер дует в лицо, раскачивая кривую вывеску у них над головами. Гермиона сглатывает, выпрямляясь — в последний раз она выглядела размазней перед Роном и Гарри, и не хватало только выглядеть та же и перед Молли. Она поднимает взгляд и только потом понимает — её действительно уводят со ступенек магазина прямо в кофейню напротив. Пока она думала о том, как ей нужно выглядеть перед подругой и её матерью, Джинни и Молли уже обеспокоено поставили перед ней горячий шоколад. Гермиона бесконечно благодарна Молли, что та не заводила всё это время разговор касательно их с Роном расставания, и будет так же благодарна ей, если она не припишет к ее теперешнему самочувствию еще и этот фактор. Она не сопротивляется, упираясь локтями в стол. С чего она вообще решила, что сможет в таком состоянии? Нет сил строить из себя героиню, какой она всегда была, по крайней мере — для них. Она побудет немного размазней сегодня, если это значит — очередной раз умело соврать. — Ты как? — глаза Джинни по-лисьи оценивают её напиток, а потом она с видом знатока меняет их чашки. Перед Гермионой материализуется чай с кусочками цедры. “Ты не любишь шоколад же. Она не любит шоколад, мам” — отмахивается Джинни, выпивая её напиток почти залпом. Одним словом — у беременности свои минусы, хоть Джинни и раньше любила меняться с ней напитками. Это возвращает её в реальность, и Гермиона прочищает горло, отпивая немного терпкой, сладкой жижи. Маги такие сладкоежки, кто бы только знал, и даром что зубы у всех не отваливаются. — Сносно, —запоздало выдает Гермиона. — Нужно было тебе ещё денек в Норе отлежаться, дорогая. Смотрю я на тебя, и ты с каждой секундой всё бледнее становишься. “Я просто увидела маленькую версию вашей бывшей подруги и теперь не знаю, что испытываю к этой ситуации в целом” — проглатывает Гермиона свои мысли, чудом не идущие пузырящимся чаем через нос. Всё ясно, Гермиона прокашливается, — это моментально согревающий чай: из побочных эффектов — резкий прилив сил и раздражение в носу. Джинни листает книгу, совершенно не подозревая, каким образом та оказалась у Гермионы. Видела ли вообще Джинни Беллатрису, или в толпе приняла ведьму за случайную прохожую? Острый солнечный свет, бьющий в стекло кофейни, напоминает Гермионе светлую корсетную шнуровку на линии талии Беллатрисы, и она клянется, что никогда больше не будет думать о женщине, чей возраст перевалил за пятьдесят, подобным образом — к горлу подступает огромный ком, который не то что проглотить, удержать на поверхности достаточно больно. А мысли всё лезут, как кишащий осами пчелиный рой — пчелы с медовыми лапами отбиваются от жалящих, замаскированных сук, и Гермиона вся уже переполнена этим ядом до краев. — Что это за книжка такая? — Молли допивает свой горячий шоколад, складывая салфетку в три слоя, и тоже щурится на солнце. — Тут записка от нашего профессора, — Джинни разглаживает примятые края желтой бумаги. — Интересно, что она тут делает... — Я её такую уже купила! Наверное, случайность... — Гермиона опережает все последующие вопросы, ненамеренная открывать жульничество Белластрисы — в этом нет смысла, думает она, но чувство безнаказанности и какой-то общей тайны, которую она не хранила со времен Хогвартса, точит её, как вода грубый, грязный камень. — Разве МакГонагалл покупала кому-то книги за свой счет? — Джинни поджимает губы, улавливая нервозность Гермионы с феноменальной точностью. — Не помню я такой благотворительности... Хотя, знаешь, — она захлопывает книгу, как делала всегда, когда уставала от тревоги перед экзаменами, и солнце очерчивает её мягкую улыбку обращенную к ней, — эта женщина так любила нас, гриффендорцев, что готова была одаривать подарками любого несчастного... Тем более, она сейчас на посту директора — так что, может, что-то и поменялось, но точно не её предвзятость. Как думаешь? Гермиона кивает — Джинни права, профессор МакГонагалл была той ещё штучкой, которую нельзя было выводить из себя, а наказания у неё были подстать её факультету — смелые и опасные. И если профессор Снейп терроризировал в основном Гриффендор, то МакГонагалл и им не гнушалась. Но вот, что отличало её от других преподавателей, так это абсолютный баланс её характера: насколько она была строга, настолько же и щедра. Наверняка, конечно же, МакГонагалл могла помнить и Беллатрису, тогда еще Блэк, а не Лестрейндж. И как только у Беллы совести хватило стащить такую ценную записку? А главное — у кого? У какого-нибудь несчастного ребенка! И зачем? Хотя в конце концов, подумала Гермиона, она её стала уж слишком обелять в последнее время. Та всё еще была Пожирательницей, пусть и разбитой, пассивной и до странного не такой уж жуткой. В свете солнца или под проливным дождем женщина теперь казалась растерянным и подпаленным котенком с разорванным брюхом из обрывков прошлого. У котенка были черные очки и домовик “в кармане”, и он прятался теперь в толпе и никого не хотел знать. И кого тогда, великий Мерлин, схватили авроры днем раннее в доме Блэков? С приоткрытой дверью в кофейню залетела сова и под общий недовольный шепот, раздавшийся со всех сторон, приземлилась грязными лапами прямо на салфетку, сложенную Молли. Рыжий бок совы точно и упрямо повернулся к Гермионе, и в клюве задергалось письмо. — Флэм! — Джинни выхватила письмо, не ей предназначенное, и сова недовольно защёлкала клювом. — Ох, это от Гарри нашего, — Молли засияла, как начищенный заварник. В Гермионе что-то всколыхнулось на дне перевернутой души, и она невольно посмотрела на женщину глазами Беллатрисы, и стало почему-то даже тоскливо. Гермиона и сама ничего, кроме Гарри Поттера, не видела долгие годы их дружбы. А вокруг было столько классных кандидаток в подруги! Спасибо, что хоть Джинни осталась со школьной скамьи… Флэм была обыкновенным рыжим сычом, маленьким и неприметным — Джинни подарила её Гарри на вторую годовщину их отношений, и с тех пор Флэм неустанно была их “телефонисткой” в магическом мире. — Джинни, отдай! На письме мое имя! Джинни недовольно опустила письмо на стол, придвинув его к Гермионе. — Так давно от него писем не получала. Не представляешь... Гермиона раскрыла письмо, и то поддалось, как пропитанный влагой цветок. “Ты нужна в Министерстве. Слушание состоится в четыре пополудни. Не забудь свою палочку”.

От Гарри.

Какая волшебница могла забыть свою палочку? За кого они её принимали? — Ты можешь отказаться, если плохо себя чувствуешь. Уверена, они смогут перенести слушание, — Джинни с грустью уставилась на разложенный листок. Флэм выклевывала цедру и тут же ею плевалась. Гермиона протянула к сове руку, почесав её в том месте, где, должно быть, у той было ухо. Молли запоздало закивала, укладывая свою ладонь на ладонь Гермионы. — К тому же всё знают, какую боль тебе причинила эта тварь. Ты имеешь полное право с ней не пересекаться. Гермиона выдохнула. Она спала с этой «тварью» в одной кровати на расстоянии вытянутой палочки. У Молли две жизни пронеслись бы перед глазами, если бы она только узнала об этом. Была ли Белла так дорога Молли Пруэтт или она была её разочарованием — оставалось только гадать. Спросить об этом напрямую у Гермионы не хватило бы смелости, будь она хоть трижды гриффендоркой. Она выдохнула, когда Флэм уцепилась клювом за её палец. — Да я и так веду себя неподобающе. Это ведь моя работа. Я не должна прятаться и давать им этим самым лишний повод меня подозревать. Я пойду на слушание...

***

С каждым уровнем в Министерстве, чем ниже опускается лифт, звуки становятся тише, пока окончательно не напоминают закрытую коробку. Помещение суда находилось на 10 этаже, и лифт, доехавший до восьмого отдела и набитый сотрудниками до отказа, в одночасье опустел, оставив её в досудебном атриуме рассматривать черный пол, отзеркаливающий магические огни. Коридор был узок, но он вел в конечном счете к амфитеатру, если только маг не пользовался лифтом, а спускался по лестнице. В центре располагался Фонтан Магического братства, а холл был практически пуст. Гермиона оценивающе оглядела себя с ног до головы — рубашка Джинни, в отличие от свитера, сидела на ней как влитая. А в приглушенном свете подвесных люстр она сильно надеялась, что никто не заметит её потускневшие волосы и глаза. В целом — она выглядела как обычно, не считая этого и легкой дрожи в руках. Захотелось добавить света — по определенным дням некоторые этажи были крайне плохо освещены, а тишина стояла такая, что хоть вешайся: в выходные здесь некому было колдовать свет, а сама она не то что бы была в состоянии сотворить комфорта ради обыкновенный «люмос». В одной из ниш Гермиона сразу же обнаружила ту, кого хоть и ожидала увидеть в суде, но, казалось, в самую последнюю очередь. Стройная, вытянутая спина дрогнула, когда Гермиона застучала каблуками Джинниных ботинок по скользкому полу и, чудом не проехавшись в них до перил лестницы, с облегчение выдохнула. — Нарцисса! — Гермиона врезалась в женщину, прижимаясь щекой к её плечу. Пол под её ногами заскрипел, и Нарцисса поддалась чуть назад, едва не сбитая с ног. Гермиону обняли в ответ. — Я так и не смогла ничего тебе написать. Думала, вот приду, увижусь лично, — Нарцисса опустила свою теплую ладонь на макушку Гермионы, и шрам на её руке приятно зачесался. — Ох, ты пахнешь как большой совятник, Гермиона... Это не было комплиментом — Гермиона это прекрасно знала. Нарцисса всегда “чуяла” магловский мир за милю и всегда об этом говорила в лоб, всегда, с тех пор как Гермиона проснулась после трехдневного сна в лазарете, переживая последствия войны, и увидела на прикроватной тумбе оплаченные счета за хороших колдомедиков — оказалось, у Гермионы была незначительная потеря крови и сильное истощение. Нарцисса посещала её дважды и трижды предлагала пожить в поместье Малфоев. Гермиона тогда жутко злилась — ей казалось, это предлог на искупление, и что её, как блохастую собаку, сейчас помоют, оденут и накормят, а магический мир даст чистокровным шанс на быструю реабилитацию. К тому же — поместье её пугало пострашнее глухих тюремных камер. Она отказалась от предложения, живя в Норе долгие полгода, пока Рон не соизволил начать с ней встречаться. Потом она всё-таки стала сбегать к младшей Блэк по любым возможным поводам: Нарцисса пыталась сгладить углы её шрама, проводя с ней время и помогая с поимкой сбежавших Пожирателей. А потом у неё появилась работа. Никто не говорил, что общение было приятным, но во всяком случае — оно не было скучным. И в итоге их дружба заладилась, и чего бы Нарцисса не добивалась, у неё была исключительная Блэковская черта — упрямство. Это же чертой славилась и Гермиона, но она ей уступила в лидерстве. И хотя Нарцисса была только единожды матерью, а Гермиона не напоминала светловолосого чистокровного ангелочка, ей было приятно, что “грязью под их ногами” её уже никто не считал, кроме разве что Люциуса. Тот и по сей день кривил оба носа — один аристократический, а другой — с натяжкой подстраивающийся под резко меняющиеся обстоятельства, затронувшие всё магическое сообщество. С Драко, её лютым школьным врагом, они пересекались дважды — и оба раза молча. В конце концов, если бы не Нарцисса, положение Малфоев в магическом мире снизилось бы до самого ничтожного, а то и вовсе — незаконного. — Ты уже видела её? — у Гермионы отчего-то забилось сердце, и она поспешила отстраниться от Нарциссы, чтобы та не заподозрила ничего лишнего. — Нет. Мне сказали, на ней применяют постоянные чары сна и Силенцио. Мне кажется, они из неё и до суда всё вытрясут... Это они только говорят, что ничем принципиально ей не вредят, — на дне её зрачков полыхнуло что-то похожее на вину, — извини, если говорю о ней вот так, да еще и с тобой, но она — моя сестра, и мое отношение к ней не изменилось. Я не способна отбросить прошлое, как и многие из вас не способны отбросить настоящее. Гермиона понимала, но признаться в этом оказалось делом нелегким. И еще она знала — к Пожирателям все правовые магические силы относились крайне жестоко, особенно после значительной пертурбации на занимаемых постах. Многие маглорожденные, дошедшие до власти, мечтали собственноручно выкрутить приспешниками Воланд-де-Морта головы. Милосердия здесь нельзя было искать, пока за твою темную душу кто-нибудь не заступался — где-то в этих черных ямах комнат и отделов прямо сейчас тлела душа Беллы, изувеченная сотнями хорошеньких, крепких заклинаний, и, если в суде она сегодня появится живая — это само по себе уже будет являться актом милосердия. — Всё в прошлом, Нарцисса, — Гермиона коснулась её плеча, чуть сжав его, — скажи, ты будешь выступать за смягчение приговора? Уголки губ Нарциссы дрогнули, глаза покраснели. Гермиона задалась вопросом, плакала ли та до её появления в атриуме? — Если о таковом пойдет речь. А ты, обещаешь не нападать на мою сестру? Гермиона хмыкнула. Это было ожидаемо. Нарцисса ничего взамен не предлагала, кроме капитуляции своего рода. — Она напала на меня. Из-за неё каждая министерская сова теперь знает, где находится ваш дом. Бывший ваш дом, — специально, выделяя, уточнила Гермиона. — Извини. — Ничего. Гермиона надеялась, что Нарцисса знает — Беллатриса, как только ей развяжут рот, ведро помоев на всех выльет, и каждому достанется, будь то чистокровный или полукровка. У этой женщины рефлекс самосохранения заканчивался там, где начинались шутки про её “господина”. Она будет кривляться и с пеной у рта доказывать ничтожность всех, кто не так на неё посмотрит. А смотреть будут все, и смотреть будут все “не так”. Но у судьбы, Гермиона надеялась, было важное свойство — сплетать по сто раз нахоженные дороги. Вот и с Малфоями её так свело как будто бы какое-то предначертание, Мерлин его знает. С пророчествами у неё всегда были короткие отношения... Она выдохнула, щеки её запылали то ли от волнения, то ли от духоты атриума, но ей было радостно, что она была не одна. — Я правда пахну, как сова? — Гермиона взглянула на Нарциссу исподлобья, ожидая хотя бы умело скрытого вранья. — О, Гермиона, — Нарцисса, любившая улыбаться только своей семье, вновь приобняла её за плечи, и губы её дрогнули в полуулыбке, — ты пахнешь неплохо... Гермиона улыбнулась, готовая подавиться смущением, пока Нарцисса не продолжила: — Неплохо, если бы была совой, а не женщиной, которой пророчат должность Министра Магии. Смех у Нарциссы был глубоким. По её локонам бегал атриумный свет. Что ж, Гермиона была готова мириться с издевками — но только с ними и только в такой форме. Своей палочки она за всё время пребывания здесь даже не коснулась. Прежний страх давно покинул её в пределах личного пространства, как оказалось, самой безобидной части Блэков после Андромеды и Сириуса. Мир не рухнул, как она думала еще в самом начале их попыток простить друг другу прошлое — и, хотя Гермиона знала, что Нарцисса в сумасшествии своей сестры не была виновна, всё равно её лицо неуловимо притягивало кошмарные черты Беллатрисы. — Её муж сидит в Азкабане, Андромеда мягко упрекнула меня в моем желании увидеть сестру, пусть и в последний раз, а Драко и Люциус — просто трусы, не захотели прийти на слушание. А больше у неё никого нет. Это несчастное дитя наживало себе врагов с рождения... Было странно слышать от самой младшей сестры это “дитя”, обращенное к самой старшей из них. — Она не умела выбирать людей? — Гермиона редко слышала от Нарциссы какие-либо личные высказывания о Беллатрисе, так что слух её навострился до основания. — Она не умела страдать, как страдают другие. И поэтому причиняла страдания всем, кто был с ней не согласен. Она меня едва не задушила в детстве, знаешь? Гермиона знает — у неё щекотка бежит по спине и липнет к позвоночнику. — И вы всё еще её любите? — Как змею с надрезанным жалом, Гермиона, — Нарцисса прошуршала складками пальто — в атриуме было и душно, и прохладно, совсем не летняя атмосфера, и еще этот дурацкий свет плутал меж зеркальных колонн. — Она всегда переживала за меня, и чем бы это не было продиктовано, я бы хотела вернуть ей этот небольшой долг. — Вы уверены, что она за вас переживала? Нарцисса нахмурила свои изящные брови, и Гермионе стало смешно, что она вообще подумала об их изяществе, но это было действительно так — со всех сторон Нарцисса Малфой была, что называется, символом изящества. Она была на полголовы выше Гермионы, но настолько утонченно хрупким был её образ, что становилось моментами даже не по себе. — О, конечно. Белла как никто другой умела любить. Просто часто с выбором ошибалась, но мы ведь все совершаем ошибки, да? Гермиона скрестила руки. — Да. Только кому-то они жизни стоят, знаете ли, и долгих лет реабилитации. — Справедливое замечание. Атриум загрохотал под спешными шагами. — Герми! Гермиона-а! — обе, и Нарцисса и Гермиона обернулись: к ним через всю залу, шурша мантией, направлялся Рон Уизли. — Вот чертовщина! Вот же... Ненавижу этот атриум, вечно тут света нормального нет по выходным дням... Рон, нахватавшийся слов, типа “чертовщина” от своего отца и, как обычно, путающийся в своей мантии, не мог не прервать их уединение самым обычным, но довольно шумным образом. Гермионе показалось, она давно его не видела — уложенные рыжие волосы и раздувающиеся от ходьбы ноздри — весь он олицетворял активный приступ мракоборческой деятельности. На расстоянии вытянутой руки от него пахло едой. Ну конечно, подумала она следом за первой мыслью, без этой смеси клевера и жаренного мяса она приняла бы его за самозванца. Рон был её послушным другом-парнем-бывшим парнем, пока речь не заходила о её общении с Малфоями. Тут-то он превращался в настоящую гарпию! — Здравствуйте, миссис Малфой, — как бы невзначай плюнул Рон, навострив свои голубые глаза и проткнув ими Гермиону: он всегда так делал, и было иногда не понятно, действительно ли с какой-то целью. — Ты готова? Ждут только вас... Нас... Гермиона набрала в легкие воздуха, кивая, как умалишённая. Не то чтобы она была готова к заседанию, да и на работе она не появлялась уже давно — отвыкла от всей это неразберихи и бюрократии... — Пришел проводить? — она уставилась на него с насмешкой, не опуская скрещенных рук. Рон нахохлился. — Сейчас-то чего злишься? Не было причин — да, но гнев одолевал Гермиону в минуты отчаяния, и она это не всегда успевала в себе пресечь. Нарцисса не стала их дожидаться, покидая атриум и направляясь к лифтам. Гермионе захотелось её догнать, войти в зал с ней, чтобы авроры хоть так поняли — Гермиона здесь не затем, чтобы быть средневековой гильотиной. Рон, конечно же, уловил её намерения, хватая её под руку. Как же ей осточертела его забота, граничащая с контролем. Первые дни, когда она только начинала общаться с Нарциссой, Рон видел в ней если не врага, то отступницу и предательницу как минимум, и, если бы не увещевания Молли, они бы с Роном пережили вторую за всю их совместную дружбу дуэль. Не было ни сил, ни времени с ним более пререкаться, и Гермиона сделала то, чему со временем пришлось научиться — она заткнулась и молча проследовала за ним.

***

Лифт зашатался, и Гермиона ощутила дрожь, от которой успела отвыкнуть: магические подъемники быстро опустились и медленно вздернулись — сродни падению в пустоту. Запах клевера заполнил легкие, и вдохнуть спасительного кислорода не получилось, пока лифт не скрипнул на 10 этаже и они не оказались перед массивными дубовыми дверьми, за которыми и располагался зал для судебных заседаний. Плотные ковры поглотили их шаги, пропуская Гермиону и Рона внутрь. — А, мисс Грейнджер, — бархатный голос Кингсли Бруствера, окончательно занявшего совсем недавно пост Министра Магии, оживленно раздался с дальнего конца амфитеатра, в котором и без того было тихо и звеняще, — мы вас ждали, ваш голос, как и показания, важен. Прошу, — он указал на одну из скамей рядом с главой Отдела магического правопорядка, — присаживайтесь. Рональд, — мужчина улыбнулся и её другу, слишком уж торопящемуся занять свое место. Глава Отдела магического правопорядка... Гермиона с ужасом вспомнила, но было поздно — Артур Уизли смущенно ей улыбнулся. Ей стало интересно его мнение в вопросе Беллатрисы: помнил ли он школьные годы, когда Молли и Белла еще были подругами. В помещении было темно, не считая трех подвесных ламп, и Гермиона не сразу огляделась. Мантии устало зашуршали, и все уперлись взглядами в центр, где в полукруглом подиуме председатель заседания, одновременно и секретарь, волшебник с серебряными волосами у виска и очками на конце носа, уже размахивал бумажками. Кадров явно не доставало в этот выходной день... — Слушание открыто. И давайте побыстрее, — проворчал кто-то следом за голосом секретаря. Гермиона и не надеялась, что они захотят потянуть время — не было смысла, тем более, если участь судимой волшебницы заранее была ясна. Они действовали из безопасности, и она помнила про ряд совершенных, по словам Гарри, терактов. Если из Беллатрисы еще не всё вытрясли, то однозначно вытрясут прямо здесь и сейчас. Среди авроров, кроме Рона, были также Гарри и Эрб, девушка, пытавшаяся в тот злополучный день вытащить из неё воспоминания, но, к несчастью, потерпевшая неудачу. Плечи Нарциссы напряглись, и она, сидевшая в нише напротив, на скамье рядом с фактически отсутствующей защитой, приподняла подбородок. Нарцисса уйдет отсюда достойно, успела подумать Гермиона, чего бы ей это не стоило. И она ей постарается помочь. Представителя британской молодежи не было, хоть таковой и должен был быть. Слушание было закрытым, и прочерки во всех пунктах уже были поставлены. Гермиона лишь мельком взглянула на бланк, лежащий прямо перед ней — виновна по всем пунктам, вот, что там значилось. Гарри хмурил брови — ему всё это причиняло явный дискомфорт. Челюсть Гермионы напряглась, когда из темноты, из широкого прохода под тремя высокими колоннами, парочка молодых авроров вывела бледное подобие некогда устрашающей волшебницы — Беллатриса выглядела то ли взмокшей, то ли распятой, но шла твердо, как будто под сильным, будоражащим зельем. Рот её явно был сшит заклинанием шумоподавления. Нарцисса не взглянула на сестру. Не смогла, подумала Гермиона, да и страшно это всё было — та, кто нянчился с ней, качая в объятиях своих рук, пролила кровь нескольких невинных жертв и даже не выказала раскаяния. У Малфоев и без того сейчас хватало проблем с магическими “оплеухами”. Если она захочет заступиться за родную сестру, то ей нужно будет постараться не навлечь беду и на себя, а уж гнев Визенгамота ждать себя не заставит. Гермиона чувствовала, как в животе скручивается неприятная тяжесть. Захотелось выйти, подышать воздухом и на худой конец — проблеваться. Шрам заныл и зачесался, и она сжала руку под длинной, полукруглой кафедрой, сдавив предплечье. В амфитеатре было много свободного места, пространство глохло от шуршащего эхо, и все, включая и Гарри с Роном, сидели, как статуи, так что Беллатриса на короткое мгновение показалось единственной оживленной фигурой в этой всеобщей атмосфере подавленности. Её черные зрачки блуждали по низам кафедр, ничего конкретного не ища, поскольку — Гермиона знала это — у Силенцио была побочка: при длительном использовании у жертвы путалось сознание и появлялась межреберная боль. Они учились этому заклинанию на лягушках и воронах на пятом курсе, но Гермиона не хотела видеть сейчас последствия этого заклинания на волшебнице с лицом той, другой Беллатрисы, с которой она по случайности успела разделить общий кров. — Зачитайте обвинение. Гермиона пропустила вступительную речь, обращенную к присутствующим. Её и саму как будто немного оглушили... Министерская сотрудница с тонкой папкой в руках облокотилась на кафедру, лениво перелистнув дело на новую страницу. — Беллатриса Лестрейндж, урожденная Блэк, подозревается в использовании запрещенных заклинаний в период Второй магической войны и в неоднократном нарушении законов о правах волшебных существ, в пособнической деятельности, в посягательстве на жизнь чистокровных, полукровных и маглорожденных волшебников, а также в нападении, с попыткой убийства и причинения последующего ущерба сотруднице из Отдела магического правопорядка, Гермионе Джин Грейнджер, когда та находилась при исполнении должностных обязанностей. Глаза Гермионы загорелись недобрым огнем, и она резко развернулась в сторону Гарри. Он соврал... Он, Мерлин его побери, соврал! Дом Блэков не был местом её работы, но Гермиона была уверена, что Гарри прикрыл её ненамеренно, выставив всё так, что теперь и Гриммо оставят в покое, и к Гермионе претензий поубавится. Но зачем? Неужели скорбь по Сириусу так тесно была переплетена с домом Блэков? Гарри дернул плечом, не удосужив её взглядом, и ей пришлось смириться с этой своей догадкой. Он ведь её друг — он наверняка не хочет, чтобы к ней приставали с расспросами, типа — какого тролля Гермиона торчала в Доме, скрытом от чужих глаз? — А, и, конечно, дела, связанные с терактами. Подозрение на незаконное использование Оборотного зелья, — закончила волшебница. Блуждающий взгляд Беллы замер, и замер он на Гермионе. Она отвела взгляд, потому что всё её нутро прожглось до хребта от этой Блэковской физиономии. Нарцисса смотрела на неё иногда вот так же, когда Гермиона начинала мямлить перед Малфоями, всё еще помня причиненную боль, как будто она не имела на это право и должна была осуждать их. Гермиона осуждала — первые полгода точно. Потом ей налили в чай сливок, разрешили забрать больше парочки хороших томов по “Нумерологии”, “Истории древних чистокровных династий” (так, любопытства ради) и “Классическим трудам по магической философии”, они вместе вышли на тройку самых гадких Пожирателей — и вот... Ненависть как рукой сняло... Гермиона вздохнула. Процесс... Нужно было вернуться в реальность! — Свидетелям нечего сказать, — женщина картавила, Гермиона заподозрила в ней маглорожденную по манере проверять “время” на запястье — у магов такой привычки она не встречала, хотя те тоже часами пользовались, — ну, конечно, нечего... — Гермиона? — Рон занес перо над бумагой. — Ты же свидетель. Гермиона вздрогнула. Все уставились на неё. Глаза мистера Уизли стали светлее на три тона из-за того, как упал на него случайный свет. Кингсли кивнул, её никто не торопил, но все выглядели нервными. Гермионе показалось, глаза Беллатрисы слегка косят — бедная, у Гермионы было целых три министерских атриума жалости к этой измученной фигуре. Там с большой вероятностью было использовано запрещенное — одежда женщины липла к телу, как будто под ней было что-то липкое. Что ж, поделом... Наверное. — Нападение произошло утром, между пятью и шестью часами по времени. Примерно... Гермиона на самом деле сухо описала события, переминаясь с факта на факт, так что даже Гарри поджал губы, явно запутавшись с тем и другим действием. Она рассказала и про устроенный пожар, и про залитый водой пол, и про палочки, и про Иктус Валентия, только вот не упомянула, что рубашку ей на плечи натянула точная копия твари, стоящей в этом амфитеатре, и заклинание, запечатывающее и палочку, и память для свободного доступа, было использовано не ею вовсе, не Гермионой, которая в этот момент просто-напросто пыталась не сдохнуть под весом темной версии Пожирательницы. В общем, врала Гермиона основательно. Лишь бы остальным не показались её красные от стыда щеки признаком отчаянной лжи. Беллатрису не удосужились даже посадить — она стояла, облокотившись бедром на стол для секретаря. При этом не казалось, что она вот-вот свалится, но Гермиона видела и не таких храбрецов за секунду до внезапной смерти. Она была также уверена, что, будь на её месте сам лорд Волан-де-Морт, к нему бы проявили больше уважения. Эта мысль даже разозлила. — Иктус Валентия можно снять только использованием непростительного. Это не в нашей компетенции, мисс Грейнджер. И кто вас только надоумил его использовать... — проворчал секретарь, которому не что чтобы давали право высказываться. — Действия, которые произошли в доме Блэков, — Гермиона начинала раздражаться, вынужденная лгать и защищаться, и она даже видеть не хотела выражения лица Пожирательницы в эту позорную для неё минуту, — были исключительно оборонительными. Я действовала в условиях непосредственной угрозы жизни. К тому же, любое разрушение имущества было бы результатом нейтрализации угрозы и ограничено необходимым минимум сил. Так как свою палочку я в моменте потеряла, обронив... Пришлось воспользоваться палочкой Беллатрисы Лестрейндж. Палочку Беллы вынесла Эрб. Кривой “коготь” стукнулся о поверхность кафедры. Никто на неё даже не взглянул. Голова Беллатрисы дернулась в сторону этого глухого звука. Министр Магии кивнул, давая ей возможность продолжить. — Палочка была запечатана. Я действовала строго в рамках защиты. — Да зачем, скажите же, пожалуйста? Неужели не было других подходящих заклинаний? — Другие не работали, — пришлось выдавить эту полуложь, но, видит Мерлин, она не хотела. О, великие волшебники всех времен, помогите ей! Шепот прокатился по кафедрам. — Я... Не смогла противостоять ей. Не хватало достаточной мощи. Рон привстал со своего места. — В защиту скажу, мы прибыли через считанные секунды после использования палочки. Мы считаем, в той обстановке, в какой мы нашли нашу подругу, — он осекся, — Гермиону... Это и правда было приемлемым способом. — Ох. Сядьте, прошу, Уизли. Ну... — генеральный прокурор — Гермиона в жизни бы не вспомнила, как его звали, особенно сейчас, до того, как в последние годы всё в Министерстве перевернулось с ног на голову — вытащил какой-то бланк и, расписавшись в нем, передал его по кругу к секретарю. — Заклинание-то не совестливым волшебникам на руку. Древнее, и даже входит в раздел темных. Обстоятельства-не обстоятельства, а нам-то что прикажите делать? Пытать её? Так... Он осекся. Гермиона нахмурилась. Просто. Немыслимо. Они уже пытали. Они уже пытали Беллатрису — вот, что не слетело с его языка! Вся эта война... Весь этот хаос... Затем только, чтобы волшебников снова пытали! Она пылала от праведного гнева! Только пытали они не ту. Гермиона думала, она никогда, казалось, так активно не думала, как в эту секунду. И вот, как всё было на самом деле: Беллатриса использовала Икстус Валентия, запечатав тем самым память своей палочки, и каким-то чудом запечатала не только свой разум, но и разум Гермионы. Она вцепилась вновь в свое предплечье. Как-то они были связаны — и получилось до смешного просто — палочка Гермионы и она сама тоже были запечатаны. Шутка ли, но оставалось одно “но”... — Снимите Силенцио, — выдохнул прокурор, — даже интересно, что нам скажет виновница сегодняшнего мероприятия... Давно меня не оскорбляли... — он усмехнулся. — Примерно с полчаса как… Кто-то тихо посмеялся. Гермиона презирала их сейчас всех — она, правильная волшебница до мозга костей, хотела бы, чтобы все эти волшебники не делали вид, будто они копаются в давно решенном примере, пытаясь отыскать, за что бы ещё на волшебницу навесить обвинений. Только многолетняя выдержка поможет ей сейчас выстоять. — Говорите, миссис Лестрейндж. Как там Рудольфус, кстати, поживает в Азкабане, а? Не помер еще? — прокурор обернулся к Кингсли, но тот, к счастью, его проигнорировал. Беллатриса молчала, хотя заклинание было снято. Гермиона на секунду подумала, что у той пропал голос, и теперь без Блевотного зелья уже никак нельзя будет обойтись. — Ну нечего так нечего, — прокурор приосанился, — а... вот по поводу терактов... Его прервал задушенный хрип. — Ты сгниешь, Родэм Дож, как и твой старикан-папашка, якшавшийся с идиотом Дамболдором! — голос Беллатрисы тут же надломился, и она, к всеобщему оцепенению, тихо засмеялась, сотрясаясь скованным магией телом. Точно, это был Дож! Гермиона не признала —прокурор был вылитым Элфиасом Дожем — старым другом профессора Дамболдора и бывшим членом Ордена Феникса, только моложе. Это был его сын. Пойди и запомни всех этих высокопоставленных чистокровных... — Заткнись, Лестрейндж. Побереги последнюю каплю рассудка, — прокурор цокнул, довольно безэмоционально отреагировав на задыхающуюся в хрипящем смехе Пожирательницу. — Родэм, давай по делу, — Кингсли уставился при этом не на прокурора, а на Гермиону, но тут же отвел взгляд. — А что, Дож-младшенький, снова Круциатусом пытать меня будешь? — Беллатриса улыбнулась, и неровная сколотость зубов явила покрасневшие, кровоточащие десны. — Так мы оба знаем, что моя палочка длиннее, чем твой... — Силенцио! Гермиона вскинула голову. Глаза Гарри горели огнем — он медленно убрал палочку. — Мистер Поттер, — прокурор прокашлялся, — мы еще не закончили, вообще-то. — Вы разве не всё у неё еще спросили? У меня в бланке лично всё уже прописано. — Может, и всё, — Родэм взял из рук секретаря бумагу и вывел на ней палочкой свою подпись. Прокурор не был вправе что-либо подписывать. Бумага, как носовой платок, ходила по рукам. Гермионе хотелось бы узнать насчет терактов. Взгляд Беллатрисы вновь нырнул по низам кафедр. Тело её, измученное насильственной магией, наконец начало пошатываться. — Я бы хотела выступить в защиту своей сестры, — впервые за всё слушание Нарцисса позволила себе взять голос. Кто-то снова заговорил в полголоса, но Гермиона только и сделала, что выдохнула. Здравый ум... Ей нужна была вся сила воли, чтобы сейчас не завопить. Кингсли сидел мрачнее тучи. — Нет у вас никакого права, миссис Малфой. Сидите, где сидите, — слова Родэма были сухими, и Гермиона взмолилась — они стали последней капелей. Шатающаяся Беллатриса с затравленным взглядом — один Дамболдор теперь знал, что там делали с ней до суда. Гермиона очень надеялась, что ей не пришлось испытывать на себе худшую участь всех женщин, не важно, к какому миру принадлежащих. И Нарцисса, которую так грубо заткнули, хотя она имела право! По закону имела! — Она имеет право! — голос Гермионы разрезал пленку перешептываний, и все наконец обратились в слух, так что даже Беллатриса перестала сотрясаться всем телом. — Как ближайший родственник. Это предусмотрено протоколом Визенгамота при разбирательствах подобного уровня. Мертвенность с лиц волшебников спала, и шорох вновь прокатился по залу. Рон и Гарри смотрели на неё с явным недоумением, но с той лишь разницей, что в лице Гарри она усмотрела еще и явную настороженность. Кингсли Бруствер медленно перевел на неё взгляд — все ждали, что он скажет, пока прокурор жевал со злости свою щеку. — Мисс Грейнджер, — негромко начал Министр, — сейчас не время... У Гермионы сдали нервы, и она как бы приподнялась над кафедрой. — Сейчас как раз время, господин Министр, потому что мы либо проводим слушание, либо оформляем казнь. Ведь именно это у вас у всех тут прописано в бланках, не соответствующих протоколу слушания? Слова повисли в воздухе, и Гарри закрыл глаза на мгновение. Нарцисса побелела, хотя и до этого момента не выглядела здесь самой румяной. Свет ровно падал только на судью и секретаря, а лицо прокурора стало мрачнее бездны. — Осторожнее с формулировками, — спокойно высказался Родэм. — Вы забываетесь. У Гермионы впервые за эти неполных два дня появились силы, и она выкрутили их на максимум. Она знала поэтапно, как должны проходить подобные процедуры. Она ночами не спала, заучивая папки с регламентами, прежде чем была принята на работу. Она знала всё и обо всех, она знала и свои обязанности, и обязанности всех, кто работал в Министерстве, и в особенности тех, кто возглавлял высокие посты. Сам Кингсли как-то заикнулся, что хотел бы видеть её в следующие кандидатки на пост Министра, что всё британское магическое содружество хотело бы видеть её талант в действии. Хотела ли этого сама Гермиона? Резонно было бы посчитать, что да, хотела, но теперь, когда Кингсли молчал, набрав в рот воды, согласный на казнь без выслушивания сторон — у неё появилось в лице Визенгамота два врага — гендерная дискриминация и сознательное игнорирование законов. — Нет, это вы забываетесь, мистер Дож! Вы отказали в слове свидетелю защиты! Вы игнорируете прямое обвинение в применении непростительного заклинания! — Обвинение? — Родэм прищурился, изображая абсолютного болвана. — Вы сейчас о чём? Гермиона вышла из кафедры, спустилась к нише. Она не смотрела ни на Беллатрису, ни на Нарциссу. Она должна была добиться своего. — О Круциатусе. Нарцисса резко втянула воздух и впервые за всё время мероприятия подняла взгляд прямо на Гермиону. Их взгляды встретились — и в глазах женщины была мольба. Мерлин свидетель, она молила за свою сестру, когда-то мучившую Гермиону в их собственном доме… Гермиона продолжила: — Обвиняемая утверждает, что вы применяли к ней непростительное, и, учитывая её состояние, — она кивнула в сторону сгорбившейся Беллатрисы, — это заявление нельзя просто так отбросить. Её это возмутило до глубины души — они все промолчали. Никто не верил Пожирательнице или все они заведомо были знакомы с кощунственным способом вытряхивания показаний, который, Гермиона уверена, не был нигде прописан. Да, во время Войны волшебникам разрешено было применять непростительные к преступникам, да и то только при их поимке. Но сейчас... — Это абсурд, — отрезал Родэм, отмахиваясь от её слов, как от мух, — слова безумной. Гермиона поспешила вытянуть руку. — Тогда докажите, что это ложь. Покажите вашу палочку. Зал притих. Всем, видимо, было интересно, кто победит в этой внезапной дуэли. Волосы Гермионы вспыхнули, выбитые их затянутого хвоста — вьющиеся пряди лезли ей в лицо. Она и сама походила на сумасшедшую, а, учитывая контекст ситуации, еще и на взбешенную жертву, защищающую свою потенциальную убийцу. Как же ей сейчас не доставало поддержки профессоров, но Гермиона верила, они бы заступились за эту растоптанную справедливость, и потому ей нужно сделать то же самое. — Вы переходите границы, — голос Дожа наконец дрогнул и стал ледяным. — Я их защищаю, — её рука осталась протянутой. — Если Круциатус не применялся, Приори Инкантатем это подтвердит. Или ваша палочка тоже запечатана? Взгляд Гарри метнулся от Гермионы к Дожу. Рон отодвинул от себя перо и скрестил руки. Ясно. Никто здесь не разделяет её сторону. Даже если бы авроры вытащили на слушание труп Беллатрисы, никто бы и глазом не дернул. В какой-то мере — Гермиона понимала, почему... Перо секретаря повисло над бумагой. — Это недопустимо, — наконец сказал Дож, но уже не так уверенно. — Проверка палочки сотрудника Министерства по первому требованию... — По требованию свидетеля в деле о применении непростительных — допустима, — раздраженно перебила его Гермиона. — Я знакома с подпунктами. Кингсли тяжело выдохнул. — Родэм... Но тот уже сжал челюсть. — Мы не будем превращать слушание в цирк. — Оно уже превращено, — Гермиона сжала челюсти в ответ, так что голос её стал тише. — Вопрос только — кем? Беллатриса дернулась, черные глаза её, блуждавшие по нишам, нашли ноги Гермионы, и она еще раз дернулась, как если бы хохотнула, но беззвучно. Силенцио явно вредило ей с каждой секундой. Еще час-другой и её мозги придется соскребать с полов, поскольку они просто не выдержат давления мыслей. — Дайте мне сказать, — Нарцисса встала, выпрямившись, и посмотрела на Министра. — Вы можете её ненавидеть и осуждать, но не имеете права лишать её человеческого обращения. — Сядьте! — рявкнул Дож, не отрываясь от протянутой руки Гермионы. — Нет! — и началась суматоха, сквозь которую Нарцисса старалась не кричать в несвойственной ей манере. — Отправьте её в Больницу Святого Мунго! Пусть колдомедики обследую её, у нашей семьи есть на это средства. Они зафиксируют её состояние, чтобы вы смогли получить показания, а не бред волшебницы, которую довели до... — До чего довели? — холодно перебил Дож. — В Мунго? Пожирательницу? Да она там половину персонала перебьет! Гермиону начинало трясти. Авроры, сотрудники отдела Правопорядка, один несчастный адвокат, нанятый Нарциссой — все сидели как статуи. И не успела она зафиксировать эту мысль, как со всех сторон посыпались голоса. “Жалость к ней?” “Серьезно?” “Да она чудовище!” “По её вине запытали моего брата!” — Она нуждается в осмотре, — резко выкрикнула Гермиона, так что глаза Беллатрисы с её ног снова упали на низы кафедр, — и пока вы это игнорируете, вы ничем от неё не отличаетесь. Но это только мнение, а по закону... Она сжала и разжала руку, требуя у Дожа палочку. Кингсли медленно провел рукой по лицу. — Достаточно, — и посмотрел на Родэма, — отдай ей палочку. Кингсли не отвел взгляда. — Палочку, Родэм. Дож резко выдохнул, пойманный со всех сторон нечитаемыми взглядами, и с явной неохотой извлек палочку из внутреннего кармана мантии. Темное дерево блеснуло в свете ламп. Гермиона улыбнулась, но рука её осталась пустой. Вместо этого, он протянул её секретарю. И гадко ухмыльнулся. — Я не доверяю волшебницам, теряющим самообладание. Гермиона сжала руку и опустила её. Сейчас бы еще на провокации вестись. — Приори Инкантатем, — негромко произнес седой маг. Из кончика палочки вытянулась нить заклинаний — одно за другим, как всплывающие воспоминания. Почти все присутствующие напряглись. Слабые, и еще парочка бытовых, заклинание света и прочая ерунда. И раз — Рон ухватился за перо и сжал его. Эрб приложила руку ко рту. Резкий, изломанный всплеск магии прошел по черноте зала, настолько плотный, что воздух задрожал. Форма заклинания была узнаваема и притом безошибочно. — Круциатус. Пять раз подряд. После такого не живут… У Гермионы занемели пальцы рук, и она была уверена, что Нарцисса за её спиной обессиленно села. Она перевела взгляд на сгорбленную фигуру, продолжающую стоять на ногах. Сколько крови эта сумасшедшая потеряла, прежде чем её приволокли сюда? На Беллатрисе было её платье, корсет и ботинки — всё, как тогда — в битве при Хогвартсе. Только вены на её шее напряглись, взгляд был почти отсутствующий, и с ресниц капала влага. Ведьму явно одолевала лихорадка. Вот почему у Беллатрисы косил взгляд, а десны были красными и опухшими! Оставался вопрос. Почему этой сумасшедшей было не всё равно на заклинания чужих магов, а вот Гермионины проклятия она все пропустила в тот день, на улице Гриммо? — Это ничего не доказывает, — Дож устало облокотился на кафедру. — Я ведь работаю с темными заклинаниями... — Это прямое применение. — Поздравляю, мисс Грейнджер, вы только что выступили в защиту той, кто пытал вас. От домовых эльфов до сумасшедших азкабанников. Вот это да... Вот оно. Гермиона даже не удивилась. — Я просто требую соблюдения закона, — она посмотрела на Кингсли. — Я права, господин Министр? С каких это пор у прокурора так много власти? — Это уже что-то личное. Я прямо растроган. Что вы там изучали на улице Гриммо, а? — Родэм, в отличие от отца, оказался тем еще мерзавцем. Гарри сглотнул. Гермиона побледнела. — Изучала древний род. Это запрещено? И еще, мистер Дож, вы не можете использовать как инструмент давления тот факт, что Беллатриса Лестрейндж меня когда-то пытала. Мы обе волшебницы — подумаешь... Повздорили. Она посмотрела на Рона. У того вот-вот должны были выкатиться глаза. — Гермиона... — Рон явно не верил её словам. — Ты что несешь? — Это уголовное дело! — Родэм выхватил свою палочку из рук секретаря, запихав её поглубже в карман. — И оно не ваше. К тому же, — Гермиона сглотнула, зная, что совершает крамольную вещь. — В моем случае, всё быльем поросло… Зашуршала мантия. Кто-то оглянулся. Гарри, опустив плечи, встал и вышел из зала. Так быстро он еще на её памяти не ретировался. Никакой Мерлин ей теперь не судья. Но, может, подумала Гермиона, оно было и к лучшему. Кингсли медленно опустил взгляд, почесал лоб и бросил на Гермиону еще парочку странных взглядов, которые она, к своему счастью, не сочла за презрительные. — Лично я поддерживаю мисс Грейнджер, — глаза Артура Уизли по доброму засияли ей в ответ. — Она всегда была на стороне правопорядка. Не думаю, что правопорядок действует в интересах убийц, но в интересах личности, как минимум, да. «Нашел, у кого личность искать». Гермиона не сразу поняла, что слова принадлежали Рону. Мистер Уизли, как большая, спящая сова, улыбнулся, переглянувшись с Министром. Родэм Дож смолк, пыхтя в две ноздри. И процесс переговоров затянулся на долгие двадцать минут. И все уже знатно замерзли в холодном амфитеатре, но никто упрямо не использовал согревающее зелье. Гермиона под парочку недовольных взглядов присела рядом с Нарциссой, одиноко сидящей в нише. Рон сверлил её взглядом, но молчал. Знал, что если приблизится, она прожжет в нем дыру в ответ. Он ненавидел её общение с младшей Блэк. Она чувствовала, как его презрение витает в воздухе. Гермиона силилась не упереться горячим лбом в холодное плечо Нарциссы. Палочка, как наставлял Гарри, даже и не понадобилась. Была бы здесь Джинни… — Они её точно убьют, — прошептала женщина. — Но я благодарна тебе. И обе они вздрогнули, когда по залу зашелестел голос Министра Магии. — Итак, прошу тишины! — он посмотрел на Гермиону, на едва стоящую на ногах Беллатрису, и продолжил: — Силой, данной Магическому суду, волшебники Визенгамота постановили, — и что-то быстро исправил, оставив оттиск министерской печати, — обследовать в Больнице Святого Мунго Пожирательницу смерти Белластрису Лестрейндж, урожденную Блэк, перед пожизненным заключением в Азкабан для дальнейшего и подробного изучения дела. А потом под общее недовольство добавил: — Назначаю Гермиону Грейнджер ответственной за сохранность колдомедческих кишок, — и пояснил, — будешь сопровождать Пожирательницу. С другими аврорами. Эрб? — он обратился к волшебнице. — Да, пожалуйста… — Слушание объявляется закрытым. Всё. Родэм Дож гневно сверкнул на неё из-под бровей, мол, нажила себе врага. Гермиона почувствовала, как рядом с ней, коснувшись её запястья, выдохнула Нарцисса, хотя и знала, что они вовсе не выиграли — просто отсрочили неизбежное, отстояв крупицы справедливости. Беллатриса всё еще была убийцей. Репутация Гермионы же значительно пошатнулась.