ANGIAK

Утром Лукас внимательно осмотрел свою ступню. Оставались лёгкая припухлость и посинение вокруг раны. Сама рана выглядела как глубокое отверстие, стянутое швом. Что неудивительно, ведь вместе с закапсулированной иглой вышло внушительное количество гноя, и полость пока не затянулась. Лукас не понимал, как мог не чувствовать в себе такой большой инородный предмет? Интересно, как долго игла пробыла в его теле? И правда ли, что в этом деле замешана Паула? Фиона отсутствовала в доме добрую половину ночи — как предположил Лукас, утилизировала злополучную иглу. Но рано утром она, свежая как огурчик, порхала по дому, собираясь сама и помогая собраться Агнес на праздник урожая. Лукас обнаружил на журнальном столике горстку таблеток, оставленных Джозефом для него. Ранее тот ввёл ему внутримышечно противовоспалительное средство. Ночью Джозеф почти не спал, нервничал, часто прикладывал губы к лбу Лукаса и несколько раз внимательно осматривал его рану. Несмотря на усталость, делая инъекции, Джозеф улыбался и шутил. Он хищно изучал поясничные ямочки Лукаса и сам отмечал свою нездоровую страсть к этой особенности. Лукас заметил, что у Джозефа начинает проявляться чёрный юмор — типичная черта медиков, приобретённая за годы работы. В следующий раз Джозеф заглянул узнать, как чувствует себя Лукас, уже переодетый в вышитую сорочку и готовый к отъезду. Лукас тоже хотел принять участие в празднике и настаивал, чтобы тот немного подождал. Джозеф рекомендовал ему оставаться в постели, но, быстро поняв, что переубедить его не удастся, наложил на ногу тугую повязку и увеличил дозу противовоспалительного. В машине Джозеф дважды пытался дозвониться Максу, и оба раза тот не ответил. Позже пришло видеосообщение, и сердце Джозефа радостно екнуло. Макс прислал песню, записанную ранее в домашней студии. Он исполнил одну из композиций AC/DC, выбрав для неё непривычно низкий для себя диапазон. Прикидываясь рокером, Макс забавно мотылял головой и изображал игру на гитаре. Он был не похож на себя, но невероятно красив. Джозеф прибавил громкость, и Лукас, услышав голос сына, заулыбался. — Мне кажется, или это неуклюжий романтический жест от моего сына? — спросил он. — Надеюсь, не кажется… — ответил Джозеф.

***

В посёлке царило оживление. Все — от калиток до подоконников — было украшено к празднику. Местные ждали гостей: праздник был и радостью, и заработком. Обычно в поселке проживало около тысячи жителей. В эти дни их число увеличивалось в раз десять — пятнадцать: съезжались люди из соседних сел, близлежащих городов и даже из более отдалённых мест. Мероприятие было хорошо разрекламировано и отлично монетизировалось. На рыночной площади устраивалась ежегодная ярмарка, где можно было купить местные продукты как в розницу, так и заключить контракты на поставки в рестораны и специализированные магазины. Особым спросом пользовались изделия ручной работы — настолько, что некоторые женщины отказывались от привычной работы, полностью посвятив себя традиционной вышивке и ткачеству. Любителей музыки ждало немало сюрпризов — местный хор всегда удивлял своим необычным репертуаром. Также была капелла арфисток, которую многие годы возглавляла Фиона. Кроме того, на празднике выступало множество приглашённых артистов: музыкантов, танцоров, акробатов… Несмотря на конец лета, день выдался жарким и солнечным. Лукас и Джозеф устроились на телеге, набитой мягким сеном. Оттуда открывался вид на часть рыночной площади и импровизированное кафе под открытым небом. Юркие девушки в коротких зелёных юбках метались между столами, предлагая гостям напитки и местную еду. Лукас не завтракал дома, и к этому времени у него урчало в животе. Он метнулся на кухню и вернулся с подносом, полным бутербродов. В другой руке он держал два увесистых бокала тёмного ячменного кваса. Лукас поставил поднос на сено между собой и Джозефом. Они вместе наслаждались едой и наблюдали за местными девушками — и теми, что разносили напитки, и теми, что танцевали возле сцены. — Какие здесь красивые девушки, — заметил Джозеф. — Ага… — ответил Лукас, стараясь опустить голову как можно ниже на сено: с такого ракурса, по его мнению, обзор был куда интереснее. — Но наши — лучше… — Согласен, — ответил Джозеф, не отрывая взгляда от женских ног. — Особенно рыжая, — добавил Лукас. — Какая из них? — спросил Джозеф, ведь в их доме все женщины сейчас были ярко-рыжими. Даже няня Грейс. — Та, которая пока не красит волосы. Натурально рыжая… Джозеф пожал плечами. Среди взрослых женщин была, как минимум, ещё одна рыжая — кто-то, кто передал Рахмоне свою модификацию гена MC1R. Но кто именно? Ни один из мужчин точно не мог быть уверен, что видел хоть одну из своих женщин с неокрашенными волосами. Точную информацию знал только Макс. Обзор женских ножек мужчинам преградили несколько фигур в национальных костюмах. Лукас боязливо вжал голову в плечи. Перед ним, уткнув руки в бока, стояла Фиона. Рядом была Агнес с малышкой на руках, чуть дальше — Элен и няня Грейс. Позади всей компании стояли два человека из охраны. — Чёрт… — вскрикнул Лукас. — Не чертыхайся… — строго сказала Фиона. — Что вы там так внимательно рассматриваете? На Фионе был убор, состоящий из пышной шерстяной юбки гранатового цвета, тёмного корсета со шнуровкой спереди и сорочки, густо усыпанной вышивкой по всему полотну. Её голову украшал хитро скроенный красный чепец с застёжкой сзади. Что касается остальных женщин, все они были одеты примерно так же, только у Агнес вместо чепца был головной убор с красными помпонами, а юбка была короче и уже — настолько, что казалось, швы на её бёдрах вот-вот разойдутся. Но Лукас знал, что это лишь видимость — его Агнес всегда была уверена и в своей одежде, и в её швах. Малышка Рахмона тоже участвовала в маскараде. Она выглядела как уменьшенная копия Агнес. Взрослый наряд на маленькой девочке казался комичным и немного неуместным, но помпоны на её голове были невероятно милыми. — Макс позволил нацепить всё это на свою дочь? — сдержанно, но с явным уколом спросил Лукас, сознательно игнорируя вопрос Фионы. — Почему Макс должен решать за свою дочь? Ей понравились помпончики, — спокойно ответила она, будто не замечая напряжения в голосе Лукаса. — Ой, мама… — Лукас почувствовал предстоящие неприятности. Фиона переглянулась с Элен. Они провинились гораздо больше, чем Лукас мог подумать. Под пушистыми помпонами Рахмоны прятались настоящие серьги — крохотные, с прозрачными бриллиантами необычной огранки. Подарок Элен. Обе женщины знали, что Макс не одобрит прокалывание ушей у своей дочери, что будет скандал, ведь сам Макс ни разу не сделал ничего подобного со своим телом. У него не было пирсинга и ни одной татуировки. Единственное — обрезание, на которое он согласился под давлением, потому что вред от этого был гораздо меньше, чем от постоянного недовольства бывших опекунов. Фиона надменно драла нос. Ей удалось заключить несколько выгодных контрактов по продаже шарлатанского снадобья в виде чаёв и кофейных напитков из местных трав. А также она продала весь запланированный урожай овощей со своей небольшой фермы. В свой бизнес Фиона активно вовлекла Агнес, научив её делать узелковые куколки-обереги — торохтушки. Игрушки получались забавными, но безликими — чтобы не вселился злой дух. Вместо лица у некоторых был крест из тесьмы, у других — пустота. Каждая куколка была украшена ярким платочком или чепчиком, придававшим ей индивидуальность. Агнес тестировала первую куколку на малышке, которая приняла подарок с интересом. Сначала куколки лежали в лавке без спроса, но забавная Рахмона играла своей так весело и заразительно, что вскоре люди стали спрашивать, где такие можно купить. Через несколько часов в ящике осталось всего две куколки, но и у них скоро должны были найтись хозяева. Агнес подошла к Лукасу и, с легкой улыбкой, приоткрыла корсет, позволяя заглянуть внутрь. Внутренний карман хранил несколько купюр. — И это далеко не все, — прошептала она с хитрой искоркой в глазах. — Вычти из них десять процентов Фионе за идею, а ещё от трёх до пяти положи на счёт Рахмоны за рекламу. Ну налог, за такой объем продаж пока тебе платить не требуется. Вот так делается настоящий бизнес, — с лёгкой тенью серьёзности в голосе сказала Лукас, омрачив тем самым радость Агнес. Он искренне радовался за свою женщину, но если она решила стать бизнесвумен, пришло время снять розовые очки. Малышка, заскучавшая на руках, нашла себе новое занятие — принялась стягивать со своего головного убора пушистый красный помпон. Агнес попыталась остановить её, но поплатилась собственным: её помпон был ловко сорван и тут же отправлен в рот на пробу. Понимая, что впечатлений на сегодня малышке хватит, Агнес решила завершить прогулку. — Как ты думаешь, Лукас, Рахмона превзойдёт наших женщин в хитрости? — спросил Джозеф, глядя вслед удаляющимся фигурам. — Надеюсь, превзойдёт… Но мы обязательно перетянем её на свою сторону, — ответил Лукас. На сцене музыканты лихо отыгрывали фолк. Джозеф вскоре влился в толпу танцующих, оставив Лукаса с больной ногой в одиночестве. Настроение у него в тот день было танцевальным. Больше всего его привлекла длинноногая сероглазая блондинка — заметно красивее остальных и танцевала она с особым шармом. Джозеф закружил её в танце, и девушка оказалась на высоте — лёгкая, стремительная, словно лань. Несмотря на короткое платье, она держалась с достоинством и не позволяла себе того, что охотно демонстрировали её подруги. В её движениях чувствовалась врождённая культура: она умела выгодно подать себя, точно рассчитывала каждый шаг, оставляя за кадром всё лишнее. Музыка настойчиво пульсировала в голове, не отпуская.

Heja-hoja, heja, heja, hoja Vydajte ňa, mamko moja! Heja-hoja, heja, heja, hoja Vydajte ňa, mamko moja! .

Джозеф кружил девушку, проваливаясь в лёгкое состояние транса. Перед глазами мелькали спины танцующих, высокие бюсты официанток и скучающее лицо Лукаса, который с каждым поворотом всё глубже заваливался в сено. На фоне толпы, поверх ритма, врывались слова песни:

Vydavajte sia ďivčata Jak vas chlopci prosiat Jak prosiat, jak prosiat Naj vas zly jazyky v seli ne roznosiat V seli ne roznosiat!

Когда Джозеф в очередной раз встретился взглядом с Лукасом, тот уже сидел прямо — и не один. Рядом с ним был Макс. Он смотрел на Джозефа по-змеиному, так, как не умел никто. Был ли он раздражён? Или, наоборот, спокоен? А может, просто скрывал радость? Джозеф тут же утратил интерес к танцу. Когда музыка стихла, он вежливо поклонился девушке и отошёл. — Я скучал, — шепнул Джозеф, усаживаясь рядом с Максом на телегу. Макс, похоже, был единственным на этом празднике, кто выбрал классический стиль — только вот пиджак от костюма где-то забыл. Этническую сорочку, что оставила ему Фиона, он проигнорировал, остановившись на простой белой хлопковой рубашке. Впрочем слово «обычный» никак не сочеталось с фамилией Донован. Джозеф уже пожил достаточное количество времени среди них, чтобы это понимать. Рубашка Макса была сшита из ткани более высокого качества и имела сложный крой, заметно превосходящий те, что Джозеф носил раньше. Такая вещь с годами не теряет формы и не превращается в бесформенное «что-то», а наоборот — становится только изысканнее. Вот в этом и заключается вся суть настоящего богатства. Возможно, именно в этой рубашке — потемневшей от времени, но не утратившей своего шика — когда-нибудь будет щеголять далекий потомок Макса. А может, и правнук самого Джозефа. — Я люблю тебя, Джозеф, — тихо сказал Макс. Долгожданная фраза, сказанная не к месту, застала Джозефа врасплох. Он давно хотел этих слов. Сильно хотел. Но Макс неудачно подобрал момент для них. Почему не в первую ночь, когда они официально стали парой? Почему не в моменты близости, когда им было так хорошо? Джозеф незаметно под слоем сена добрался до руки Макса и сжал её. В ответ Макс прижался своей щекой к щеке Джозефа и тут же отпрянул, чтобы не привлекать к себе любопытные взгляды. — Я нашёл её… — Кого? – спросил Джозеф. Макс порылся в своём телефоне и показал Джозефу фото: – Это… Это — моя мама… Джозеф заинтересованно взглянул на экран, но тут же резко отвернулся. — О, Боже, Макс… Что это?.. — испуганно выдохнул он. — Это… неожиданно… Он не успел подобрать нужных слов. Лукас, до сих пор делающий вид, будто его интересует лишь сцена, взял телефон у Джозефа. Его психика была устойчивее. Он сосредоточенно вгляделся в экран и пролистал дальше. Это была серия старых снимков, сделанных на цифровик в начале двухтысячных. На одном из кадров — обескровленное женское лицо, равнодушное — почти надменное, глядело прямо в объектив. Платье задралось, оголив колени, но ей уже было всё равно. Ухо — то самое, которое Лукас запомнил до мельчайших деталей, — было забито тёмной грязью. От уха к подбородку тянулась бордовая рана, глубокая, как расчерченный ножом шрам. Лукас ошеломлённо перевёл взгляд на Макса. Тот странно, почти по-детски, улыбался. Эта улыбка была неуместной — словно он не понимал, как именно сейчас надо чувствовать. Разве не трагедия должна была отпечататься на его лице? — Я её нашёл, — с радостью сообщил Макс. Лукас выглядел озадаченным, а Джозеф — откровенно встревоженным. Не означала ли находка Макса возможный нервный срыв? — Понимаешь? Она реальная. Она мне не приснилась, я её не выдумал. Она действительно существует... существовала... — попытался объяснить Макс. — Как ты себя чувствуешь, сынок? — осторожно спросил Лукас. — Немного нога болит. Этот вросший ноготь уже достал... Лукас с Джозефом переглянулись, потом оба уставились на Макса с едва заметным подозрением. — Мне кажется? Или вы действительно думаете, что я сошёл с ума? — грустно усмехнулся Макс. — Но у меня правда всё хорошо. Её имя больше не будет безымянным номером на кладбище неопознанных тел. А слёзы? Я их давно уже выплакал. Макс потянулся к забытому, обветренному бутерброду и поднёс его ко рту. Ел равнодушно, не чувствуя вкуса. С тем же успехом он мог бы жевать резину. — Она всегда была настоящей, Макс, — тихо сказал Лукас. — У меня сохранилось несколько её фотографий… живой. В интернете есть видео с соревнований по спортивной гимнастике, где она выступает. У твоей мамы были все шансы попасть в сборную. Жаль, что я знал её только с другой стороны. — Она была слабая. А слабые выбывают из генетической гонки, — глухо произнёс Макс. — Нет, ты ошибаешься, Макс, — покачал головой Лукас. — Она была сильная. Только сильная женщина могла подарить жизнь тебе… и соответственно Рахмоне. Крошка уже доказала, насколько в ней много силы. — Да… Рахмона — да… — сдержанно согласился Макс. Макс доел бутерброд и отказался от предложения Лукаса взять ещё. Он, как и Джозеф с Лукасом, заинтересовался происходящим у сцены. Девушки в откровенных летних платьях двигались быстро и ритмично, завораживая своей пластикой и манящей лёгкостью. Макс наблюдал за ними откровенно, даже дерзко. Его взгляд не был томным — скорее изучающим, почти клиническим, но оттого не менее бесцеремонным. Он тоже подался вперёд, как и Лукас, стараясь поймать ракурс, уже балансируя на грани приличий. — На работе не насмотрелся, Макс? — язвительно поддел его Лукас. — То, что я вижу на работе, немного скучнее… — ответил Макс и, не отрывая взгляда от сцены, добавил чуть тише: — Её зовут Марианна. — Кого? — не понял Джозеф, насторожившись. — Ту девушку, с которой ты танцевал, — сказал Лукас. — Рад, что вы друг другу понравились. — Перестань, — улыбнулся Джозеф. — Она красивая и хорошо танцует. — Согласен. Крепкая спина, сильные ноги… Её митохондриальная ДНК почти не имеет примесей. Она стопроцентный Палагн по материнской линии. — А ядерная? — встрепенулся Джозеф, и руки у него слегка задрожали. Неужели он так близко подошёл к своему отцовству? Если всё сложится, мать его ребёнка будет не безымянной анкетой, а живой и очень приятной девушкой. — Какая нам разница? Мне нужны только её митохондрии и внешняя оболочка. При анализе ДНК всё будет выглядеть так, будто мать ребёнка — родная сестра Питера. Биологически — одна из Донованов. Только эксперт в области молекулярной генетики, и то при прямом сравнении, заметит, что не всё идеально совпадает. — И как ты собираешься обойти все эти семейные запреты, законы, профессиональную этику? — спросил Джозеф. — Природа не требует разрешений, когда формирует новые комбинации. То, что я хочу сделать, давно уже делают в клиниках по всему миру. Технология называется митохондриальное донорство. Её официально используют в Великобритании и Японии. Иногда это называют "три-парентальное ЭКО" — когда у ребёнка есть ядерная ДНК от одной женщины и митохондриальная — от другой. — То есть ты просто заменишь митохондрии? — Фактически — да. Ядерная ДНК будет наша, с тобой. А митохондрии — от женщины, генетически близкой к твоей семье. Так мы избавимся от всего лишнего — и передадим только то, что действительно имеет значение. — Ты серьёзно это обдумал? Это незаконно в Канаде. — Я не просто обдумал. Я уже собрал команду. Мы справимся — и юридически, и технически. Нам это по силам. В разговор парней вмешался Лукас. Ему не понравилось, что такие серьёзные темы обсуждаются на людях. Тем более он заметил, что неподалёку крутилась Паула со своей старшей дочерью. Парни на мгновение замолчали, но вскоре снова начали спорить. У Лукаса невольно возникла аналогия между этими двоими и молодыми самцами лосей, вступившими в брачный период. — Пригласи её, Джозеф, — потребовал Макс. — Нет… — Джозеф явно струсил, губы его задрожали. — А вдруг я всё испорчу и она откажет? — Есть ещё девушка с похожим генетическим набором. Но ты её даже не заметил. Значит, она для тебя не настолько привлекательна. — А если и она откажет? — "Если… если…" — передразнил его Макс. — Тогда пойдём по более сложному пути. Лабораторному. Ну что, пригласишь? — Нет. Сам приглашай. Мне и без этого потом ещё позориться — дрочить в пробирку, — выпалил Джозеф, опустив глаза. — Ха! — взвизгнул Макс и тут же хищно усмехнулся. — Это уж я буду решать — дрочить ли тебе в пробирку. Есть куда более увлекательные способы добычи материала. Лукас замер. Он не ожидал, что разговор зайдёт так далеко, и, судя по лицам прохожих, не он один это слышал. Челюсть Джозефа дрожала, уши горели. — Макс, хорош, — тихо, но строго сказал Лукас. — Ты не видишь, он и так едва держится? На нём лица нет. — А что такого я сказал? — Макс пожал плечами и театрально развёл руками. — Может, я вообще имел в виду, что… ну, отсосу ему. А не пункцию. Лукас не видел, но чувствовал спиной: где-то под сеном сплелись пальцы парней, как Макс лёгкими сжатиями успокаивает и поддерживает Джозефа. — Может, ты первый пойдёшь с ней на контакт? — предложил Джозеф. Максу не хотелось выбираться из этой зоны уюта, где можно просто держать руку любимого. Несколько раз он скользнул взглядом по Джозефу — тому, что всё ещё колебался. Потом на отца, который выглядел потерянным. Наконец, тяжело выдохнув, он спрыгнул с телеги. — Ладно. Сделаю за Джозефа его работу. Макс органично влился в круг танцующих, технично повторяя движения Марианны. Он держался от неё на почтительном расстоянии, пока она сама не проявила к нему интерес. В следующем танце Макс позволил себе нарушить границы — и свои, и её. Это было почти незаметно со стороны: едва заметное сближение, редкие взгляды, точные движения рук. После второго танца он равнодушно покинул площадку, словно ему и не хотелось оставаться. Джозеф переглянулся с Лукасом. Они оба озадаченно молчали. Макс не подошёл ни к ним, ни к другим знакомым — он пошёл в сторону леса.

***

Паула уже несколько часов наблюдала за семьёй бывшего мужа. Однако один лишь взгляд Фионы — тяжёлый, пронизывающий — заставил её временно отойти в сторону. Сейчас, казалось, на горизонте было чисто, и Паула увидела шанс испортить настроение Лукасу. Но прежде, из вредности и дурного характера, решила подгадить той красивой девушке, что танцевала с Максом. Она вышла Марианне наперерез и, остановившись прямо перед ней, будто случайно толкнула плечом. Воспитанная Марианна смущённо улыбнулась и мягко извинилась, но в ответ получила грязное ругательство. Был ли в этом поступке хоть какой-то смысл? Нет. Просто девушка была слишком красивая. Уже этого хватало, чтобы вызвать у Паулы раздражение. А уж эти танцы — словно назло. Бросив ещё пару язвительных комментариев о внешности малознакомки, Паула, довольная собой, направилась к бывшему мужу. — Что-то ты неважно выглядишь, Лукас, — прошипела она, приблизившись настолько, что её колено почти касалось его ноги. — А я ведь предупреждала, чем может обернуться связь с оборванкой. — Да? — огрызнулся Лукас. — Даже у «оборванки» оказалось больше вкуса чем у тебя. И это была правда. На праздник Паула оделась примерно так, как женщины из семьи Донован. Более нелепого зрелища Лукас не видел. Как же он раньше этого не замечал? Традиционный этнический костюм, который носили многие поколения Донованов, прекрасно смотрелся на Фионе, ничуть не портил возрастную Элен, подчёркивал естественную красоту Агнес, но никак не хотел сидеть на Пауле. Словно костюм жил отдельно от неё своей жизнью — это была не её одежда. Чем больше Паула пыталась примкнуть к чужой культуре, чужой жизни, тем нелепее она казалась. Женщина пыталась выдавить из себя ещё несколько колкостей в адрес Лукаса, хотела ужалить его больнее, но обидные слова словно застревали во рту, а то, что вырывалось из неё, почему-то не достигало цели и не ранило Лукаса. Всё вокруг словно притихло, и всё внимание — включая взгляд Лукаса — вдруг переключилось на её старшую дочь. Паула не сразу поняла, что происходит. Джозеф уже оказывал первую помощь. Это был классический генерализованный судорожный припадок — дебют. Он машинально сорвал со стула чей-то свитер и аккуратно положил его девушке под голову. Ограничил движение её шеи, осторожно повернув голову набок... И больше ничего не делал. Просто ждал. Ждал, когда она придёт в себя. Вокруг постепенно собирались люди, шёпоты и пересуды прорывались в напряжённом воздухе. Сквозь эту суету послышался резкий, истерический вопль Паулы — она требовала засунуть дочери в рот ложку, твёрдо уверенная, что так нужно поступать. У неё было несколько родственников с эпилепсией, и именно так им во время приступов всегда помогали — ложкой в рот. Джозеф не позволял тревожить девушку, из-за чего Паула истерила ещё сильнее и требовала от Лукаса найти Макса. Она больше доверяла ему. Неужели признала профессионализм пасынка? Увидела в нём человека? Вдруг девушка пришла в себя. Она не понимала, что произошло. Джозеф объяснил ей, успокоил. А потом, с едкой насмешкой, предложил Пауле засунуть ложку себе в задницу. — За что мне это? — ухватила Джозефа за локоть Паула. Она пыталась переложить вину за болезнь дочери на него, совсем забыв, что её дочь — плод инцеста. — За дело, Паула, — ответил Джозеф, уклоняясь от её прикосновений. — Инбридинг.

***

Тем временем Макс шёл самой неудобной и кривой дорогой к лесу. Он чувствовал за собой слежку — лёгкую, неровную, почти детскую. Игра началась. То ускоряя шаг, то вдруг замедляясь, он давал себя «найти», будто приглашая. Интриговал. У самого лесного водопада, что стекал в круглое, словно вырезанное в камне озерцо, Макс остановился. Солнце отражалось в воде мириадами бликов. Он притих, улыбнулся уголком губ. — Сегодня жарко, — сказал Макс, глядя куда-то в сторону густых зарослей.— Не хочешь искупаться? — У меня нет купальника… — послышался смущённый высокий голос. — Правда? Какое совпадение. У меня тоже нет, — Макс приподнял брови, словно удивлён. — Но я всё равно собираюсь поплавать. Из-за зарослей показалась девушка. Одним движением она стянула с себя лёгкое полотняное платье, расшитое тонкими нитями, и осталась в одном белье. Макс окинул её внимательным взглядом, губы его едва заметно дрогнули — почти одобрительно. Он расстегнул пуговицы рубашки и скинул её на траву. — Бельё тоже лучше снять, — спокойно заметил он. — Мокрое носить потом неприятно. — А ты? — И я сниму. Марианна не понимала, что с ней происходит, что вдруг на неё нашло. Почему этот незнакомец так смотрит — будто видит её насквозь? Почему она позволяет ему больше, чем кому-либо другому? Его странные, разного цвета глаза притягивали, в них было что-то первобытное, властное. Макс медленно снимал одежду, складывая аккуратно на густую поросль у берега. Он не выставлял своё тело напоказ, хотя было что показать, но и не прятался. Всё было природно, естественно. Макс вошёл в воду — прозрачную, как стекло. Марианна заметила, как его тело едва заметно вздрогнуло от холода. Она тоже избавилась от остатков одежды пошла за ним. Но всё же остановилась чуть в стороне, не решаясь вплотную приблизиться к нему. Плавать было трудно, тело быстро теряло тепло. Когда у Макса и Марианны начало сводить ноги от холода, они выбрались на берег. Оба дрожали, стоя нагими посреди леса, подставляя себя солнцу, борясь с первобытной дрожью и ожидая, когда прозрачные капельки воды испаряться на их телах. Макс приблизился к Марианне, взял её ладонь в свою и поднял вверх, чтобы лучше рассмотреть под лучами солнца. — У нас с тобой одинаковые руки… — На твоей… уродский шрам, — несогласно замотала головой Марианна. Макс убрал мокрые волосы от уха девушки и шепнул. — Я такой не родился… Я помню то время, когда его не было… И мои стопы тоже не причиняли столько боли. — Ты мне не нравишься… – сказала Марианна. — Так и должно быть. Мы похожи, Марианна. — Макс отстранился и надел на влажное тело трусы, потом брюки. Подал Марианне её бюстгальтер, который лежал поверх его рубашки и спросил: — Ты учишься или работаешь? — Работаю. Дою коров и убираю за ними на местной ферме. — Хорошая работа для физически крепкой девушки. А почему не пошла учиться? С мозгами проблемы? Девушка, кажется, обиделась и повернулась к Максу спиной, продемонстрировав её красивый изгиб. — Пришлось оставить учёбу. Я рисую. Мать считает, что это глупости. — Ты послушалась мать и бросила учебу? — удивился Макс и подошёл к Марианне, чтобы видеть её лицо. — Вовсе нет. Всё было совсем не так. Я с самого начала даже мечтать не могла о дорогом образовании. Хотела устроиться на фабрику керамики — учиться и работать одновременно. Но тут объявился мой отец… о котором я до того вообще ничего не знала. И всё испортил. Оказалось, он какой-то дальний родственник тому самому старику-миллиардеру, который умер в прошлом году. Тот, вроде бы, иногда оплачивал обучение своим далеким родственникам. Отец мной никогда не интересовался. Но вдруг, неожиданно, сделал щедрый жест. Забавно, правда? — Не сказал бы, что это забавно, — спокойно отозвался Макс. — Просто миллиардер, вероятно, знал о твоём существовании… И это была его инициатива. — Я поступила в Университет искусств и дизайна имени Эмили Карр в Британской Колумбии. Проучилась два с половиной года. А потом старик умер, и новый наследник отказался оплачивать учёбу. Вот так я и осталась без диплома. — Здравое решение с его стороны, — сухо сказал Макс. — Всё-таки о детях должны заботиться их собственные родители. А не перекладывать ответственность на «добрых родственников». Он пригладил руками ткань её платья — машинально, будто хотел стереть неловкость сказанного. — Согласна. Я и так благодарна за то, что в меня вложили. Мне бы пришлось долго выплачивать кредит. А так… — она пожала плечами. — Я ещё пару лет поработаю и попробую закончить университет. Да и маме нужно помогать. У неё после меня родилось ещё трое, а новый муж сбежал. Это был, кажется, её четвёртый… или уже пятый. У неё они не задерживаются. Марианна скривила губы, будто старалась пошутить, но получилось горько. — Никогда не выйду замуж, — произнесла она на выдохе, но скорее всего соврала. Максу она бы не отказала. — А я никогда тебе не сделаю предложение… — отрезал Макс и поднял руку, показывая кольцо на безымянном пальце. Лицо Марианны сразу вытянулось. Мечта, в которой она уже примерила свадебное платье, прикрыла плечи прозрачной фатой – тут же развеялась. А она уже прикидывала, как будут выглядеть их общие дети — красивые и стройные. Только разного цвета глаза Макса ей не нравились совсем. — Пойдём со мной, — Макс взял её за руку и прежде чем она успела ответить. Они пришли туда, где было мало хозяйских домов — только церковь да кладбище виднелись вдали. Чуть поодаль стоял дом той самой местной ведьмы, которую в посёлке не любили, но уважали и побаивались. А немного в стороне высился дом того самого миллиардера — дальнего родственника Марианны. В этом доме девушка никогда не бывала, и почти ничего не знала о самом старике. Тем не менее он иногда вспоминал о ней. Присылал подарки на Рождество — только ей одной, что казалось несправедливым по отношению к её младшим сёстрам и брату, которые не были ему роднёй и ничего не получали. Именно он оплатил сиделку, когда Марианна упала с лошади, а её мать возилась с младшей сестрой и была беременна братом. Благодаря такому вниманию Марианна чувствовала себя особенной, почти избранной — хотя и не придавала этому большого значения. Марианна занервничала, когда новый знакомый подвёл её к воротам того самого поместья миллиардера. — Эй, аккуратней! — предостерегла она. — Этот дом серьёзно охраняется. Милое лицо её нового знакомого озарила лукавая улыбка. — Я знаю, как обойти охрану… Меня Макс зовут. Или Дахил, как тебе больше нравится. Они проникли во двор со стороны леса. Макс ловко подсадил Марианну на забор, сам легко перемахнул вслед и поймал её внизу. Огромный белый пёс с чёрным пятном вокруг глаза лениво обнюхал Марианну и равнодушно удалился по своим делам. В вычурный особняк с зимним садом они идти не стали — свернули к очень старому, но тщательно ухоженному домику. Внутри было всего две просторные комнаты, соединённые сенями и кухней. Домик можно было обойти внутри по кругу: сени, первая комната, кухня, вторая комната — и снова сени. Марианна с интересом заглянула сначала в первую комнату с отдельной большой печью, потом — во вторую, где печь была общая с кухней. — Никогда раньше такого не видела, — сказала она. — Очень необычно. — Это традиционный дом восточноевропейского типа, деревенский стиль. Донованы прожили в нём лет десять или пятнадцать, пока не построили особняк. Здесь почти полностью сохранился быт, каким он был более века назад. — Восхитительно, — Марианна не могла скрыть восторг. — Эти иконы... такие живые. А мебель!.. — Она провела пальцами по резной фигурке у изголовья кровати. — Если захочешь, он покажет тебе картины в особняке, — раздался мужской голос из дальнего угла комнаты. — Но позже. Сейчас там слишком шумно. Мужчина, что-то мастеривший у крошечного окна, окинул Марианну своим угрюмым чернильным взглядом. Марианна хорошо знала этого мужчину. Его звали Николас, и он иногда встречался ей в церкви, на кладбище или в местной лавке: торгующийся или рассуждающий о политике с продавцом. Николас работал на миллиардера, и ходили слухи, что он сам неприлично богат. Но по его истёртому пиджаку и выцветшему пальто так не скажешь. Марианна считала Николаса дальним родственником своего отца. Это неудивительно, в поселке все между собой дальние родственники. Насколько Марианна знала историю, сначала в посёлке поселились предки того самого миллиардера, а позже приехали его родственники. Когда рабочих рук стало не хватать, на работу были приглашены односельчане первых переселенцев из Европы. Получилось, что весь поселок был если не дальней роднёй по крови, то роднёй через крестников. Угрюмый Николас признавал в Марианне родственницу. При встрече он нередко давал ей деньги — двадцать долларов, иногда пятьдесят. Один раз он протянул ей целую сотню. Эти деньги всегда приходились кстати: они с матерью жили в нищете. Николас, похоже, знал это — хотя никогда не спрашивал и не разговаривал с Марианной по-настоящему. Он также защищал Марианну от других детей, если те задирались. А дети её дразнили — из-за бедности, из-за старой одежды. Николаса в посёлке побаивались: у него была дурная слава наёмного убийцы, а ещё поговаривали, что он ведьмак. Правда это или нет — Марианна не знала. Николас не удостаивал её своими разговорами. Однажды, когда Марианна шла к своему первому причастию, Николас окликнул её сразу после исповеди и вручил предмет, аккуратно завернутый в обёрточную бумагу. Уже дома Марианна развернула свёрток. Это была книга, настоящая драгоценность — редкое прижизненное издание Джонатана Свифта: «Путешествия в некоторые отдалённые страны мира в четырёх частях: сочинение Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а затем капитана нескольких кораблей». Книга была куплена на аукционе Christie's, и её состояние поражало: плотная бумага, запах старины, тиснённый переплёт, чёткие иллюстрации. Мать выругала Марианну за то, что та осмелилась взять подарок — и велела выбросить его. За деньги она так не ругалась. Но Марианна ослушалась. И была права. Книга оказала на неё немалое влияние. Изящные иллюстрации пробудили в девочке любовь к рисунку, к воображаемым мирам, к деталям. Эта странная встреча с Гулливером — через Николаса — стала первым шагом на её пути к рисованию. — Добрый вечер, мистер Палагн, — сдержанно, но уважительно поприветствовала Марианна. Николас кивнул, и на его лице мелькнула гримаса — нечто отдалённо похожее на улыбку. — Я голоден, Николас. Придумай что-нибудь, — сказал Макс, не удосужившись смягчить тон. Николас подошёл к печи. Та была устроена любопытно: варочная поверхность выходила в кухню, но один её край с духовкой — в комнату. Он достал оттуда тяжелую чугунную кастрюлю и поставил на стол. — Что там? — спросил Макс. — Борщ… Утром наловил мелкой рыбы, сварил борщ. Там ещё фасоль есть. Пробовал такой? — Нет… — отозвался Макс. Марианна пробовала. И лучше бы не пробовала. Кислый, с рыбой и вечно жёсткой капустой, этот борщ был для неё синонимом нужды. Мать варила его тогда, когда в доме не оставалось почти ничего. Он пах болью, вываренными кореньями и бессилием. Марианна не видела никаких причин есть борщ, кроме как острейшее чувство голода. Макс был настолько голоден, что его желудок, казалось, мог бы переварить и гвозди. К счастью, борщ пах на удивление аппетитно. Марианна села за стол напротив него, с видимым равнодушием ковыряясь в тарелке. Она выуживала кусочки рыбы и складывала их на серый ломоть домашнего хлеба — так, будто ела по принуждению, а не по желанию. — Ты работаешь на нового владельца этого дома? — не глядя на Макса, спросила она. Макс не ответил. Он просто ел. Марианна, не дождавшись, сочла молчание за согласие. — Сочувствую. Мой отец считает, что он — редкий урод и полный отморозок. — Уверен, это заблуждение, — спокойно возразил Макс. — Думаю, речь идёт о банальном конфликте интересов. Твой отец рассчитывал на регулярные выплаты, а вторая сторона, очевидно, не хочет содержать трудоспособных иждивенцев. К тому же, твой отец вёл себя... неприлично. — А ты откуда знаешь? — удивлённо спросила Марианна. Макс не успел ответить, так как его внимание переключилось на Николаса. Он принёс горячую сковороду с жареной рыбой и поставил её перед Марианной. Рыбу девушка приняла благосклонно и положила себе на тарелку сразу несколько мелких рыбёшек. Она начала их разбирать без помощи специальных приборов. Макс переглянулся с Николасом. Угрюмый был невозмутим. — Тебе нравилось учиться в университете? — спросил Макс, когда покончил с едой, а у Марианны оставался небольшой кусочек хлеба с луковицей. — Да. Я всё ещё надеюсь вернуться… — А выйти замуж, родить детей не планируешь? — Выйти замуж — может быть. Детей никогда. Мне хватило детей моей матери. — Мне нравится твой подход. В нём определенно присутствует логика, — Макс задумался. — Да… Вживую ты мне ещё больше нравишься… — А ты мне нет… — Я же говорил, это естественно. Мы генетически похожи, — вежливо улыбнулся Макс. — Митохондриальная ДНК — передаётся по женской линии, от матери к дочери, сквозь поколения. У тебя — такая же, как у моей прабабки по отцовской линии. Практически идентичная. А если прибавить донованскую ДНК твоего ленивого отца... то мы идеально совпадаем. Мы настолько близки, что природа поставила между нами барьер, для избежания инбридинга. Говорят сиблинги не выносят запах друг друга. Это называется ефект Вестермарка. Но, замечу, некий сексуальный интерес ты ко мне испытываешь. Потому что мы не росли вместе. Феномен, обратный Вестермарку называеся: "генетическое сексуальное влечение" . — Мы родственники? — догадалась Марианна, прищурившись. — Дай угадаю... Ты хочешь, чтобы я стала донором органов? Сразу скажу — нет. — Ты умная, Марианна, — спокойно произнёс Макс. — Я заметил, как ты смотрела на мои шрамы. Но это не совсем то, что ты подумала. Мне не нужны твои органы. Только твои яйцеклетки. Марианна с громким звуком отодвинула тяжёлый стул и встала из-за стола. Несколько шагов — и вот она уже стояла у двери, спиной к нему. — Ты прежде дослушай, а потом отказывай, — спокойно произнёс Макс. — Твои ооциты желательны, но не уникальные. Марианна нажала на щеколду и уже собиралась выйти. — Я оплачу твоё художественное образование. Во Франции или в Италии. Можешь выбрать сама, — бросил Макс ей в спину. Марианна замерла. Рука всё ещё лежала на ручке, но шаг вперёд не сделала. На мгновение задумалась — и этого мгновения Максу хватило. Он резко подошёл, крепко схватил её за локоть и почти насильно усадил на бамбетель. — Это ты? — вырвалось у неё. Её глаза сузились, дыхание сбилось. – Ты его внук?Питера Донована? — всё ещё не веря, переспросила Марианна. Макс кивнул — и тут же получил звонкую пощёчину. Марианна злобно оскалилась, блеснув острыми, хищными зубами. — Это ты владеешь всем этим?! — она резко махнула рукой в сторону окон. Он снова кивнул. Вторая пощёчина прилетела куда ощутимее — щека запылала. — Это из-за тебя я выгребаю навоз за коровами?! — яростно выкрикнула она. — А должна была учиться! Макс не стал ждать третьей. Он сгрёб Марианну в охапку, крепко прижал к себе, не давая ей размахнуться. Он и так чувствовал, как под левым глазом у него набухает синяк, а верхняя губа начинает неметь. Макс так и не понял, что именно её так возмутило. Ведь если бы Питер не вспомнил про старые похождения своего родственника — ей бы пришлось начать убирать навоз ещё пару лет назад.

***

Уже давно перевалило за полночь, а в гостиной загородного имения Донованов всё ещё тускло светила лампа. Лукас не спал: он ждал, когда вернётся сын. Тихо скрипнула дверь, и Макс попытался прокрасться в спальню незамеченным. Лукас преградил ему путь, с упрёком посмотрел на циферблат напольных часов и с интересом спросил: — Как всё прошло, сынок? — Она согласна, — коротко ответил Макс. Лукас сначала не заметил расплывшийся синяк на лице Макса. Когда увидел, не без удовольствия отметил отличную физическую форму девушки и её непростой крутой характер. — За что она тебя так, Макс? Приставал? — спросил он с полуулыбкой. — Хуже, — ответил Макс, — заставил убирать коровник.