ANGIAK

Записи Джозефа В библиотеке мне на глаза попалась медицинская карта Питера. Попалась странным образом. Ещё год назад я бы решил, что у меня медленно съезжает крыша. Теперь же привык: в огромном донованском доме часто случаются странности. Они больше не пугают — скорее умиляют. В тот день у меня была бумажная работа, и я задержался в библиотеке. Видимо, задремал. Сказывается нехватка сна: ночные смены, Рахмона... ну и некоторые интимные дела тоже не стоит сбрасывать со счетов. Мне снился Питер. А может, это и не был сон. Он лихорадочно рылся в бумагах и нарочито уронил на пол пухлую книжицу. Проснувшись, я наткнулся на неё — именно на то, что "уронил" Питер. Это оказалась его медицинская карта. Желательная для меня находка. Особенно с учётом того, что, согласно полицейским сводкам, ранения Питера и Макса оказались идентичными. Даже сплав пули совпадал — а такой уже давно не используется. Питер прожил много лет и даже в старости оставался крепким. Он не был похож на несчастных дряхлых долгожителей с ввалившимися лицами и пустым взглядом. Я внимательно изучил и сравнил все медицинские показатели Макса и его деда. Пока что выздоровление Макса идёт примерно по той же траектории, что и восстановление Питера. Даже нервный срыв у них случился в сходных обстоятельствах. Оба проходили лечение у психиатра. Оба были повторно прооперированы. Меня очень тревожит, как скажется ранение на здоровье Макса в будущем. Я ужасно боюсь его потерять. Некоторые биохимические показатели крови до сих пор вызывают у меня беспокойство — даже сейчас, спустя время. Теперь, когда у меня есть медкарта Питера, я лучше понимаю, как протекает восстановление Макса. Организм Питера полностью пришёл в норму через четыре года. И в дальнейшем ранение больше не напоминало о себе. Есть, правда, нюансы. На момент травмы Макс был моложе Питера — это плюс. Но организм Макса сильно подорван тяжёлым детством — и это, боюсь, огромный минус. Я сделал сравнительные копии таблиц с биохимическими анализами обоих — и вклеил их в diariusz Макса. Нет, я не читал его записи. Мне нельзя. Я могу всё понять неправильно. Пусть это делают его потомки. Поэто всё, что касается здоровья Макса. Я верю, что с ним всё будет хорошо. Впереди у нас ещё много работы.

***

Правду говоря, я не собирался писать здесь ничего личного — только медицинские записи. Но в этом блокноте исписано совсем немного страниц, а внутри осталось что-то недосказанное. Что ж... попробую. Я пытаюсь вспомнить тот день, когда полюбил Макса. Но его не существует. Не в том смысле, что чувство развивалось медленно и потом обрело форму, которую мы называем любовью. Нет. Это чувство жило во мне давно. Я всегда знал — он есть. Когда я впервые его увидел, первая мысль была: я попал. Это он. Именно его я искал — и не находил в других. Его возраст. Технически — да, он вступил в возраст согласия. Но у меня был жёсткий принцип: мой партнёр должен быть старше. И никак иначе. Я ненавидел себя за чувства к подростку. Прятался — трусливо, упорно — за спиной Уилла. Теперь мне стыдно. Годы разлуки не остудили меня. Я любил его, жалел, согревал в снах… И просыпался — с бесконечной, тянущей тоской. Теперь я знаю: потерять его — значит потерять себя. Любит ли меня Макс так же, как я его? Без сомнений. Это было ясно с самой нашей первой встречи. Просто мы не были готовы. Мы оба испугались. До сих пор — делаем друг другу больно. А потом — учимся. Работаем над ошибками. Боль. Это чувство стало для Макса таким привычным, что он научился любить боль. Это произошло непроизвольно. Во время одной из наших ссор я придушил его. Хотел объяснить, что нельзя втягивать в свои обиды нашу дочь. Но слов не хватало. Я задыхался от злости. В его глазах я видел насмешку. Я схватил его за горло и вдавил в стену, а он не оказал сопротивление. Его руки были опущены. Мне кажется, он не возражал бы, доведи я всё до конца. Я испуганно убрал руки, и почувствовал – у него стояк. Я хорошо знаю механизм такой реакции. Макс тоже. Но он почему-то испугался своей эрекции. В ту ночь он свернулся калачиком в углу кровати. Я понял: приближаться к нему сейчас нельзя. Он давно догадывался, что боль и удовольствие у него расположены очень близко. И теперь ему было стыдно, что я знаю об этом. После того случая я стараюсь распутать клубок его детских травм. Я хочу отделить удовольствие от боли. Это трудно — у него всё так тесно переплетено. Я решил не отказывать себе иметь Макса анально. Для меня это важно. Дело не в сексе, а в доминировании. Я понимаю, что он во всех аспектах превосходит меня. Так пусть же для меня останется хотя бы секс. Я хочу, чтобы он знал: результат возможен и без боли. Я аккуратно расслабляю его, надавливаю на самые чувствительные места. Проникаю в него ровно настолько, насколько нужно ему. Не мне. Но он всегда хочет большего. Моя нежность доводит его до истерик. Он кричит, требует, кусается. Тогда мне приходится подчиниться — ускориться, стать жёстче. Я и сам так хочу. Незаметно для себя я начал уступать Максу лидерство в постели. И даже немного жалею, что не позволил ему этого раньше. Теперь я понимаю, почему он так нравится женщинам. Пациенткам. Такой проникновенной, точечной нежности мой зад ещё не знал. Я почти не чувствую его пальцев в себе— только удовольствие, которое они приносят. Сначала неуловимое, как отголосок. А потом… Моё тело становится сплошной эрогенной зоной. Его член, тяжёлый внушительный по размеру мог бы мне наделать беды там внутри, а на деле ведёт себя как нежный котёнок. Мне хочется выть. Орать. И, кажется, я так и делаю. Я перестаю существовать. Растворяюсь в нём. В такие моменты Макс выглядит особенно сосредоточенным. Внимательным. Целиком погружённым в меня. Его лицо возбуждает меня. Несмотря на смазливость, у него интеллектуальное лицо. Он держит весь процесс под контролем — до самой кульминации. Когда я кончаю, он чуть расслабляется, прикрывает глаза. Обычно мы заканчиваем одновременно. Иногда — Макс чуть позже. Да, он умеет не торопиться! На него сильно действует моё возбуждение, мой стон. Мы стали зависимы друг от друга. Похотливый Макс... Мне кажется, сильнее любить уже невозможно. Наша близость слегка смягчает ту неловкость, которую я испытываю, осознавая, что живу в доме Макса, что пришёл на всё готовое и пока не привнёс ничего хорошего в жизнь своей новой семьи. Макс говорит — «ерунда». Для него — да. Для меня же мужчина, живущий за чужой счёт, — позорный альфонс. Откуда у меня эти стереотипы мышления минувшего века? Мне остался всего лишь год резидентуры, и тогда я буду хорошо зарабатывать — больше, чем Макс. Я смогу позволить себе многое и самостоятельно содержать нашу семью. Но обеспечить ту жизнь, которой мы сейчас живём (охрана, прислуга, дом…) на одну только свою зарплату я никогда не смогу. Беда в том, что я привык к этой жизни. Я полюбил этот дом, его незаметную, ненавязчивую роскошь. Кроме разницы в нашем финансовом положении, Макс ещё и талантливее меня, красивее, умнее. У нас есть разница в возрасте — не критическая, но ощутимая. Я хорошо помню, каким был Питер в старости, вижу Фиону, да и Лукас… Он мог бы сойти мне за брата. Мне страшно представить, как я буду выглядеть рядом с Максом через двадцать лет. Я поделился с ним своими страхами. Как же он смеялся. Я никогда его таким не видел. Макс сказал, что ни за что не стал бы встречаться с парнем, который вот-вот одряхлеет. В качестве аргумента он привёл внешность Агнес, моего биологического отца. Да и мать моя, по его словам, должна быть красоткой. Потом он стянул с меня одежду и заставил встать перед зеркалом — голым. Требовал, чтобы я посмотрел на себя его глазами. Чтобы увидел то, что видит он. Я смотрел. Но так и не понял, что именно он во мне видит. Я почти успокоился по поводу своей внешности. Но как смириться с нашей разницей в таланте? У меня всего два класса музыкального образования. Я немного играю на аккордеоне. Макс же — огранённый гений, воспитанный лучшими педагогами мира. Он сам — музыка. Я никогда не встречал настолько одарённых людей. В школе я был старательным учеником и гордостью Агнес. А Макс — первым. Он настолько всесторонне образован, что я даже не могу вообразить, что у него могло бы не получиться. Он с лёгкостью взламывает банковские счета Лукаса, указывает Симону на уязвимости его системы безопасности. Я же с трудом справляюсь с банковской картой, налогами и всеми этими жизненными мелочами, которые только и делают, что раздражают. Это особенно тревожит Макса. Он панически боится бедности. Ему кажется, что если я не научусь управляться с финансами, то неминуемо окажусь нищим. Я доверил управление своими финансами Максу. Это был серьёзный шаг, ведь именно он дал мне шанс стать отцом. Я уже отец, но этот ребёнок будет моим генетическим — если всё сложится. И я хочу обеспечивать его сам. Для повседневных расходов у меня осталась личная карта, остальное — под контролем Макса. Он — моя доверенная персона, но(!) всеми финансовыми вопросами, включая налоги и счета, занимается нанятый им консультант. Ах да, откуда же у меня доходы? Макс продал мне в рассрочку на несколько лет доходную землю, которую арендует нефтепромышленная компания. При этом цена была символической — это не обычная сделка, а способ дать мне финансовую опору. Рента с этой земли приносит около миллиона долларов в год, а поскольку она не входит в основное наследство, Макс свободен распоряжаться ею как угодно — продавать, дарить или завещать. Конечно, эта сделка не уравняла наши финансовые статусы, но подарила мне долгожданную независимость. Работа. Безапелляционно, Макс — любимчик Томаса Фицпатрика. И не только его — вся команда, кажется, «влюблена» в него. Мой нелюдимый Макс завоевал их расположение исключительно трудолюбием. Я понимаю, что среди коллег найдутся и те, кто ему завидует или даже ненавидит, но Макс считает, что показная симпатия лучше, чем открытая враждебность. На работе он почти не смотрит мне в глаза и старается обращаться со мной так же, как с другими членами коллектива. У нас — строго рабочие отношения. В операционной я могу наблюдать за ним. А он — нет. Его работа точная, почти ювелирная. Малейшее отвлечение — и последствия могут быть фатальными для пациента. Фицпатрик доверяет Максу то, на что сам не всегда решается. Это пугает — Макс ещё очень молодой резидент. Но его чувствительные, вымуштрованные руки справляются безупречно. Я вижу, чего это ему стоит. В самые напряжённые моменты на его виске выступают капли пота. Их бережно стирает медсестра. Я любуюсь благородным профилем Макса. И я не один — Фитцпатрик гордится своим учеником, восторгается им. Я немного ревную, понимаю, что он видит в моём Максе то же, что и я. Но в самых дальних уголках души просыпается древнее чёрное — и вырывается наружу. Я злорадствую. Знал бы ты, Томас Фитцпатрик, где были эти умелые пальцы всего несколько часов назад и что вытворял твой любимчик своим ртом! В такие моменты Фитцпатрик ловит мой взгляд. Он знает… Его отношение к Максу отеческое. Я уже писал, что любить сильнее невозможно? Это ложь. С каждым днём я люблю его всё больше. У нас не было медового месяца — или что там обычно положено геям, когда они скрепляют свою жизнь семейной клятвой. Мы не ездили в свадебное путешествие, не скрывались от всего мира в отдалённых уголках нашей большой страны. Следующий день после нашей «свадьбы» был обычным рабочим днём, как и вся следующая неделя. Лишь в октябре сердце Фитцпатрика смягчилось, и он нашёл для нас возможность взять десятидневный отпуск. К тому времени эксгумированное тело матери Макса в герметично запаянном цинковом гробу уже две недели находилось в церкви. Конечно, Серафим и общественность никогда бы не согласились на присутствие в местной церкви праха чужой женщины, ещё и погибшей наглой смертью. (Своих покойников поголовно отпевали в церкви, независимо от того, что стало причиной их ухода.) Максу пришлось напомнить, кому принадлежит здание и кто финансирует его содержание и ремонт. Он сменил все церковные замки и забрал ключи себе. Это была временная мера. Вернув тело матери себе, Макс открыл одну из самых грустных, душещипательных страниц своей жизни. Мама — для меня в детстве пустое слово, чужая женщина. Для маленького Макса — весь его тогдашний мир. Он обрёл её, пусть и в такой болезненный способ. Странные внутрисемейные правила не позволяют Донованам нормально жить. Некоторые из них продиктованы соображениями безопасности и действительно полезны — например, запрет приводить в дом чужих детей на воспитание (помощь разрешена только вне стен дома). Другие же правила выглядят абсолютно бессмысленными и нелепыми. Самый яркий пример — женщинам запрещено приближаться к банному домику. Правило, которое запрещает хоронить на семейном участке тех, кто не является частью семьи, я не отношу ни к первым, ни к вторым. Кому может помешать давно умершая мать Макса? Оказывается, нашлись те, кому это оказалось не безразлично. Лукас был недоволен решением Макса. Потому что, хочет он того или нет, но когда придёт его час — он будет похоронен на одном участке с той, кого когда-то обидел. А до того момента он ещё много лет будет видеть её могилу. Каждый раз — на Проводы, в памятные даты и просто тогда, когда будет приходить к своим. Всё было бы проще, если бы Лукас не любил мать Макса. Но я знаю он её любит. Пусть никогда в этом не признается. Особенно Максу. Если бы не любил, он бы просто откупился. Там что-то гораздо глубже. Лукасу — болит. Агнес он тоже любит. Но это совсем другая, земная любовь. Спокойная, понятная, простая. Настоящая. Я верю в колдовство Паулы. Фиона утверждает, что на Лукасе был специальный приворот, при котором его психика оставалась полностью сохранной, не считая некоторых моментов. Он мог работать, отдыхать, жить своей жизнью — до тех пор, пока не затрагивались интересы того, кто этот приворот наложил. В данном случае — Паулы. Фиона уверена: ему становилось физически больно быть рядом с любимой. И с сыном тоже. Фиона не могла повлиять на колдовство. Она объяснила: если несколько женщин начинают борьбу за одного мужчину, то он либо погибнет, либо спьётся, либо потеряет способность работать. По её словам, вся эта история пошла по плохому сценарию, но не худшему. И я ей верю. Не должен. Потому что живу в XXI веке. Потому что я врач и неоднократно видел смерть. Неоднократно возвращал людей с того света. Неоднократно терял. Всё это объяснимо. Я ни разу не видел чуда. Ни одного случая чудесного исцеления или того, что наука не в силах объяснить. Но в то, что произошло с Лукасом — я верю. Я лично вынул иглу из его стопы — ту самую, что попала туда с помощью Паулы. Макс считает себя плодом родительской невнимательности. Он никогда не признает, что был зачат в любви. Он сам выбрал такую правду — ту, что кажется ему самой безболезненной. Я не стану его переубеждать. Потому что если попробовать изменить эту правду, рухнет весь его маленький мир, который он строил с детства. А в новом — ему придётся жить с осознанием того, что мать любила его. И всё равно пыталась убить. Не потому, что была жестока. А потому, что не видела другого выхода. Потому что вдвоём им не жить. А одному ребёнку не выжить. В этом новом мире отец Макса — уже не типичный, избалованный представитель своего круга, каким он его себе представляет. А человек, который предал свои чувства. И чувства любимой. Ради семьи. Ради приличий. Максу невдомёк, что такие, как он, рождаются только по любви. Он просто не умеет мыслить, как другие. Ему недоступна эта логика. Что касается меня — я бы предпочёл родиться от любви.

***

Родственники Макса начали реально мешать. Питер десятилетиями их прикармливал. Это дальние ветки. Даже Элен, несмотря на отличную память, не может точно объяснить степень родства. А она помнит всё. Каждый из них формально имеет право быть похороненным на семейном участке. На практике этим правом никто пока не воспользовался — Питер, как и его предки до него, платили приличный откуп за письменный отказ. Родственники — люди практичные. Предпочитают получить деньги при жизни, чем условную могилу после смерти. Но только Донованы-Палагны и некоторые из Макклаев... только они по-настоящему понимают, что значит быть похороненным на своей земле. Это не привилегия. Это — дороже любых денег. Паула — ну конечно, как же без неё — подговорила дальних Донованов воспрепятствовать тому, чтобы Макс похоронил мать на семейной земле. Право у них, как выяснилось, действительно было. Пошли звонки, визиты. Затем — угрозы. Макс ходил с опущенными плечами. Родня, многочисленная и шумная, наперебой отстаивала свои права, но никто ничего не хотел знать об обязанностях, которые также были у Донованов. Макс обратился к Симону. Многолетний, бессменный адвокат семьи вдруг растерялся — вопрос захоронений находился за пределами чётко очерченного правового поля. Он порекомендовал действовать строго по закону. А закон гласит: земля — наследство Макса. Её целевое назначение — семейное кладбище. Как распорядиться личной собственностью, решает только владелец. Не существует таких законов, которые обязывали бы человека поступать в ущерб себе ради чужих желаний. К тому же, с юридической точки зрения, эти люди Максу вовсе не родственники. А если они всё же попытаются проникнуть на участок без его разрешения — это будет расценено как trespassing (незаконное проникновение). Я считаю, что Макс имеет полное право жить в пространстве, свободном от людей, чьё присутствие ему неприятно. Он это право заслужил. Он не навязывался ни одному из так называемых «родственников», когда остро нуждался в заботе, тепле или хотя бы горячем обеде. Похороны матери Макса состоялись вечером, в наш последний рабочий день перед отпуском. Фиона приехала на кладбище вместе с панотцем Мельхиседеком из церкви Иоанна Крестителя. Кроме них, были только мы: я, Макс, Лукас — и рабочие. Вся остальная семья ожидала нас в синевирской резиденции. Обряд прошёл в сумерках, при свете свечей и факела. Вечер выдался тихим, осенним. Макс держал ладони над закрытым гробом. Последние недели были для него тяжёлыми. Для нас всех… Он устало прикрыл глаза и просто слушал, как поют Мельхиседек и Фиона. Он грустил. Грустно было всем. Даже старый панотец пел с придыханием. Рабочие и те невольно вздыхали. К концу обряда напряжение, давившее на всю семью, немного ослабло. На душе стало легче. Всем. Дорогу к дому освещали звёзды. Мы шли пешком — это было недалеко. С нами был панотець Мельхиседек. Фиона пригласила его на ужин. Я удивился, что стол накрыли не в особняке, а в маленьком старом доме, где было всего две комнаты. Одну Лукас называл «летней» — это была повседневная комната. Вторую — «зимней» — нарядной, которую раньше использовали для праздников. Хотя, как уверял Лукас, в названиях была игра слов: «летняя» комната, возможно, на самом деле означала «тёплую», ведь одна её стена граничила с кухней и обогревалась кухонной печью. Соответственно, вторая называлась «холодной», так как её отдельную печь топили значительно реже. Стол был накрыт в зимней, нарядной комнате. Элен объяснила, что так повелось с давних пор — поминки, важные события и обряды проводились исключительно здесь. Даже когда был построен особняк, а позже дом в Ривердейле, и состояние Донованов значительно выросло, узкий, избранный круг семьи собирался именно в этом привычном месте. Уже больше века так продолжается традиция. Холодная комната, несмотря на прохладную погоду, оказалась не такой уж холодной. В печке тихо трещал огонь. На столе горели длинные церковные свечи. Старинные религиозные картины были украшены вышитыми полотнами, букеты с осенними цветами стояли повсюду. И мирт. Его тёмно-зелёные веточки, собранные в бутоньерки вместе с маковыми головками, лежали на столе, прятались за картинами и на подоконниках. Тонкий аромат благородного растения наполнял дом. Возле стола хлопотали женщины из местных в кружевных белых фартуках. Позже Фиона объяснила мне, что в поселке их называют свашками, свадебными хозяйками. На самом деле их умения одними свадебными обрядами не ограничиваются: они знают как красиво накрыть стол, прибрать и украсить дом к любому событию, хорошо разбираются в обрядах и традициях. Без них невозможно представить местную свадьбу, крестины, первое причастие, они незаменимы на похоронах. «Свадебные хозяйки» могут иметь любую профессию и работать вне дома, а могут и не работать вовсе, посвящая себя только своим обязанностям. Иногда они месяцами остаются невостребованными, а потом буквально разрываются между крестинами, свадьбами и другими обрядами. Их услуги хорошо оплачиваются, хотя фиксированной цены нет, и в случае большой нужды они помогают своим соплеменникам бесплатно. Фиона шепнула мне, что хозяйки целую ночь готовили и приводили дом в подобающий вид. Убранство стола, кухня — всё было отменным. Почему я так много пишу об этих женщинах? Потому что, как и приглашённый из католического храма пастор, как успокаивающий голос Фионы и понимающий взгляд Лукаса, они оказали Максу важную моральную поддержку. В то время как большинство жителей поселка, подстрекаемые Паулой и Серафимом, выступали против него, эти женщины отнеслись к Максу с пониманием. Они признали молодого Донована. Хозяйки не насмехались над Максом и не считали его «странным», несмотря на жесткую пропаганду против него. Напротив, они относились к нему с почтением и уважением. Они объяснили, что Макс не единственный, кто спустя много лет хоронит близкого человека. Раньше такое часто случалось — когда человек пропадал в горах, а потом его находили. Для таких случаев были свои, особые обряды. Женщины приветливо обращались к Максу «сынок» или «дитя». И по возрасту, он был для них дитя. Хозяйки были не громкими, но несгибаемыми стражами культуры — живой памятью народа, шёпотом предков. Они жили ещё при шаманах, колдовали задолго до прихода «Серафимов», и будут существовать — когда и те исчезнут. За ужином они молились Параскеве Пятнице, но в глубине души взывали к другой — к той, что древнее: к Мокошъ, единственной из женского пантеона. Её просили благоволить Агнессе, отданной земле. Я хотел бы видеть таких женщин рядом в минуты скорби. Но и в радости они умеют быть нужными. Да, я перенял от Макса не только фамилию, но и дух его рода. Иногда мне кажется, что к семейным традициям Донованов я отношусь бережнее, чем он сам. После ужина хозяйки ещё долго суетились — тихо перешёптывались, совершали свои ритуалы, наводили порядок. Но стол полностью не убрали: к утру всё должно быть готово к завтраку. Николас постелил нам в летней, тёплой комнате. Я удивился: ведь совсем рядом — комфортный особняк с современными удобствами, тогда как в старом доме — только рукомойники. Туалет, душ и маленькая банька — неподалёку, но уже снаружи. Я впервые ночевал в таком доме, хотя в жизни доводилось жить в самых разных клоповниках. Здесь пахло стариной и веяло холодом — несмотря на название комнаты. На старой кровати с высоким деревянным изголовьем лежал современный матрас, а не спрессованное сено, как когда-то. Постель — грубая, полотняная, сероватого цвета, далеко не белоснежная. Одеяло — сшитое из пёстрых лоскутов. Всё это было ручной работы, но современное — лишь стилизованная имитация былого быта. Я и Макс устроились на кровати, а Лукас подвинул к нам пухлое кресло и сел, держа на коленях старый фотоальбом. Макс впервые видел фотографии своей матери — живой, улыбающейся, настоящей. У женщины с пшеничными волосами были ярко-зелёные глаза — такие же, как у Фионы, как у малышки Рахмоны, только её взгляд был совсем другим. Нам повезло найти в интернете несколько видеозаписей с её участием в спортивных соревнованиях. Агнесса занималась гимнастикой. Я привык к современным спортсменкам — плечистым, с накачанными мышцами, — но Агнесса была не такой. Стройная, сильная, гибкая, с выразительными линиями тела. Она передала все свои спортивные таланты сыну. Если бы тогда Лукас не находился под магическим влиянием Паулы, из него и Агнессы могла бы получиться красивая пара. Боль, преследовавшая Макса много лет, наконец начала утихать. Его мать посмертно обрела семью — и нашла свой последний приют. В ту ночь дыхание спящего Макса было удивительно спокойным. Я проснулся незадолго до рассвета — от звуков, знакомых с детства. Так обычно прихорашивалась Агнес, перед тем как выйти из дома: мягкая возня у зеркала, лёгкое цоканье каблуков, звон упавшей шпильки… Я открыл глаза и увидел в темноте очертание женского силуэта. Она несколько раз подходила к зеркалу, будто проверяя — всё ли хорошо, всё ли прилично. А потом подошла к кровати. Она склонилась над Максом и нежно погладила его, освобождая от сна. — Я ухожу, сынок… Закрой за мной дверь… Я смог разглядеть её лицо в тусклом свете уличного фонаря. Это была она — мать Макса с вчерашних фотографий. Высокий лоб, тонкий, почти аристократический профиль... Макс потянулся, просыпаясь. Потом молча встал с кровати и пошёл проводить женщину. Я вспомнил одно поверье, которым когда-то поделился со мной Николас. Он говорил, что нечистые духи могут принимать облик тех, кого мы любим, и водить за собой — долго, упрямо, пока человек не найдёт смерть в болотах… или не сорвётся со скалы. Я хотел броситься за Максом, но тело не слушалось. Казалось, я и спал, и не спал одновременно. Макс отворил тяжёлую скрипучую дверь и переступил порог. Я с трудом собрал всю свою волю в кулак — и рванулся за ним. Но Макс никуда не ушёл. Он стоял босиком на крыльце и смотрел вперёд, в пустоту, скрытую розовым туманом. Я обнял его сзади, прижал к себе и просто ждал, пока он придёт в себя. Не торопил. Возможно, он прощался… У меня от холода онемели ноги. У Макса — тоже. Я аккуратно поцеловал его и мы молча вернулись в комнату — досыпать. Завтракали поздно. Из-за Макса. Он никак не хотел вставать— на все мои уговоры только сильнее зарывался в постель. Тогда пришла Фиона и сказала, что не стоит торопиться. Никакой спешки нет. Все понимают. Все подождут. Она ещё добавила, что общение с ушедшими отнимает силы. Похоже, наши с Максом ночные «галлюцинации» не были для неё тайной. Честно говоря, я и сам не считаю появление матери Макса в доме галлюцинацией. Макс её отпустил. После завтрака мы поехали на кладбище. Без Лукаса, но вместе с Николасом и Элен. Пока моя семья проводила какие-то обряды на свежей могиле, я решил навестить Питера. Ему уже установили мраморную плиту. Я сгрёб с неё красноватые листья и увидел высеченные в камне маки и фрагмент нотного стана — скрипичный ключ, несколько тактов с характерным ритмом и прозрачной, линеарной мелодией. Несмотря на то что последний раз я играл ещё в колледже, я сразу узнал эту музыку: Клод Дебюсси, Clair de Lune — «Лунный свет». Я шёпотом напел первые такты. Макс, как никто, знал, какая мелодия здесь уместна. О Макклайях и Пауле в частности. Её прячущуюся за памятниками фигуру я заметил сразу. Она следила за нами всё время, пока мы были на кладбище. По моим понятиям добра и зла, Паула и её сообщник должны отбывать пожизненное наказание. Но Лукас считает иначе — он уверен, что никакого наказания Паула не понесёт. Дело старое, почти недоказуемое, а она — женщина с дочерью инвалидом. Если дойдёт до суда, то его будут проводить гуманно. То же самое касается и её сообщника. Я же считаю, что Донованы слишком потворствуют Макклайям, не пресекают их агрессию. Возможно, это комплекс старшего успешного брата, который терпит безумные выходки младшего. В памяти часто всплывают уроки истории — как клевета и пропаганда могут разжечь ненависть и превратить соседей в врагов. Как легко мобилизовать один народ против целой нации. Эти события напоминают мне происходящее вокруг моей семьи. Паула, наверное, тоже хорошо учила историю. И сделала выводы. До меня доходят слухи, распространяемые ею. В интернете появляются клеветнические посты, направленные на Агнес и Макса. Все обвинения абсурдны, но им верят. Сейчас Паула настраивает посёлок против Макса, утверждая, что он хочет отобрать церковь и отдать её сатанистам. Чем невероятнее ложь, тем охотнее в неё верят. Только Макс ничего не отнимает. Он возвращает себе своё. Казалось бы, Паула не делает ничего особо плохого — просто распускает дурные слухи, говорит пустые слова. Словами не ударить, не убить. Пусть себе судят те, кому это интересно, кто не имеет к нам дела. Но у меня слишком развита интуиция, чтобы не видеть, насколько опасны действия Макклайев... После обряда Макс обошёл церковь вокруг, отпер дверь и вошёл внутрь. Он придирчиво осмотрел её состояние, провёл рукой по закопчённым стенам, снял и внимательно изучил иконы, нуждающиеся в реставрации. Затем зашёл за алтарь — туда, куда Серафим никого, кроме своих слуг, не пускал. Недопитая бутылка вина, две валяющихся рюмки, огрызки еды... Макс брезгливо морщился. Через час на дверях церкви и в местных интернет-группах появилось объявление на двух языках. Уважаемые прихожане! Я, Макс Донован, собственник храма, сообщаю: Здание, используемое для проведения религиозных служб, находится в неудовлетворительном состоянии и требует реставрации. С целью предотвращения дальнейшего разрушения храм временно закрыт для регулярного посещения. Службы будут совершаться дважды в день исключительно в двунадесятые праздники и в день храмового праздника. В указанные дни богослужения будут проходить поочерёдно: утреннюю службу проведёт отец Серафим, вечернюю — панотец Мельхиседек (церковь Иоанна Крестителя, г. Эдмонтон). Весной текущего года планируется закладка нового современного здания церкви. Для желающих оказать материальную поддержку в проведении реставрационных и строительных работ открыт специальный счёт (реквизиты). Своим последним заявлением Макс развязал противостояние с местной общественностью. До этого всем казалось само собой разумеющимся, что церковь ремонтируется и обеспечивается за счёт её владельцев. Пользоваться чужим — можно. Бесконечно. Разумеется, ни один житель посёлка не собирался жертвовать на благоустройство. Свадебные хозяйки — не в счёт. Они и так поколениями заботятся о храме: украшают интерьер, убирают двор, сажают цветы. И всё же именно они первыми предложили внести посильную лепту, когда узнали о предстоящем ремонте. Я поддерживаю Макса. Его будут ненавидеть в любом случае — за самостоятельность, трудолюбие, за талант. Найдут повод обвинить. Даже если он отдаст всё, что принадлежит ему по праву, всегда найдётся тот, кто почувствует себя обделённым. Люди по своей природе — неблагодарны. И это самая болезненная из их черт. Рахмона В октябре Рахмоне исполнилось семь месяцев. Её ножки выровнялись и теперь почти не отличаются от ножек здоровых детей. Она уже неплохо держит спинку, но пока не умеет сидеть — мы не торопим её, всему своё время. Макс расстроился, увидев серьги в ушках у своей дочери, немного поворчал на Фиону. Но когда она не видела, внимательно рассмотрел обновку и сказал, что его дочери идут бриллианты. В итоге он позволил оставить серьги. Противостояние Макса и Фионы закончилось внезапно — что-то в нём сломалось, и он дал согласие на крещение дочери. Сказать, что Фиона обрадовалась, — значит ничего не сказать. Элен тоже была очень рада: она как того и хотела держала малышку к кресту. Крещение прошло тихо, в семейной церкви. Крестил знакомый нам о. Мельхиседек. После церемонии Элен, как и обещала, пригласила Симона и переписала на Рахмону часть своего имущества. Остальная часть перейдёт ей позже по завещанию. У Макса добавилось хлопот с управлением дополнительным имуществом, но есть и плюс — теперь Рахмона обеспечена. Кроме того, Рахмона получила в подарок ценные бумаги и драгоценности от своего тезки — Рахмона. Он был искренне рад узнать, что малышку назвали в его честь. Таким образом, Рахмона не просто обеспечена, а обладает состоянием, которое для её возраста кажется почти неприличным. Однако я могу только порадоваться за неё: ей не придётся искать напарницу, чтобы разделить плату за комнату. Хотя... (с лёгкой улыбкой). Мы с Максом провели вместе десять дней отдыха — очень счастливых дней! Мы могли бы отправиться нежиться на тёплом берегу океана или полюбоваться самыми знаменитыми красотами мира, но не хотели долго быть без нашей малышки. Брать её с собой пока рано — здоровье ещё слишком хрупкое. Нам хорошо вместе. Старый уютный дом заменил дорогой комфортабельный отель. Рахмона не была с нами под одной крышей — она проводила время то в особняке, то в доме Фионы. Мы с Максом навещали её два раза в день, делали массаж, купали, а затем возвращались к себе. Рахмона была не против — рядом с ней было множество любящих и заботливых рук. --- Мы много гуляли в лесу, ощущая не просто единение с природой, а глубокую связь с чем-то невидимым, потусторонним — тем, что простирается за пределы обычного восприятия. В каждом шорохе листвы, в каждом дуновении ветра слышалась древняя мудрость. Иногда мы встречали Фиону. Она была без своих привычных ярких нарядов, одета в длинное чёрное платье, а голова была покрыта чёрным платком. Её образ сливался с тенями леса — как будто она сама была частью этого древнего мира. Фиона шепталась с поникшими травами, осторожно зачерпывала ладонями воду из ручейка, словно читала в ней послания потустороннего мира. Она казалась настоящей хранительницей тайн природы — существом, у которого есть доступ к скрытым знаниям. «Научи меня слышать так же, как ты, видеть мир твоими глазами», — тихо шептал я в душе, обращаясь к ней. Я верю в её силу и глубину знаний, но знаю, что истинный талант и дар она передаст Максу. Фиона души в нём не чает. И мне его немного жаль — он слишком молод и практичен, чтобы постичь это… В эту пору лес сказочно красив, туманный, желто-красный. Очень часто мы убедившись, что никого рядом нет предавались любви, зарывшись в огромные кучи опавших листьев. Было холодно и мы согревались друг другом. Но так ли одни мы были в лесу? Я чувствовал на себе взгляды. Чьи они? Мы купались в озере, кристально чистом, сине-ледяном, а потом долго приходили в себя, пытаясь совладать с отбивающими ритм дрожащими челюстями. Как-то Макс испуганно показал рукой в сторону, на аккуратно сложенный клетчато-красный плед. Оставленный специально для нас. Кто-то предусмотрительный следил за нами и волновался, чтобы мы не переохладились. Кто? Может Николас? Николас, удобно устроившись в кресле рядом с нами, скрашивает наши вечера рассказами, мифами и легендами о далёких и незнакомых краях. В его рассказах бродят неприкаянные ночницы, вредящие новорожденным, а полудницы наводят морок на трудящихся в поле. Лесной дух Чугайстер — высокий и странный мужчина — заглядывает к костру и заводит беседу. А злой Вий, почти ослеп из-за своих нависших век... В повествованиях Николаса не так уж много абсолютного зла или добра. Даже с чёртями у него можно договориться, обмануть их или получить выгоду. Мы слушаем, затаив дыхание. Я чувствую, как по телу Макса пробегает дрожь. Я тоже дрожу. Мы сидим с ним на кровати, поджав ноги, и я прижимаю его голую спину к себе, целуя те места, что доступны. Макс выворачивается и подставляет ещё больше своего тела — он в восторге. Перед Николасом нам не особенно стыдно: в наших объятиях нет ничего более интимного, чем в объятиях матери и ребёнка. Николас доволен нами — я это знаю. Макс всё ещё не вернул себе прежнюю силу, поэтому к вечеру устает, и я чувствую, как его тело обмякает в моих объятиях. Аккуратно укладываю его на подушку, но понимаю: он не спит, а продолжает прислушиваться к Николасу. Стоит рассказчику замолчать — Макс начинает недовольно ворочаться. В эти моменты я чувствую себя почти счастливым, забывая о нашем неравенстве, ощущая единство с ним и его родом. Дети. Решено. Они у нас будут. Макс считает, что максимум — четверо. Почему именно столько? Точно не знаю. Он думает, что ровно стольким детям можно уделить достаточно любви, правда, при неограниченном бюджете. Но у меня закрадывается одна мысль, уж не из его ли детства эта уверенность? У Лукаса было трое признанных детей. Макс мог бы стать четвертым? Марианна дала согласие. С условием: генетически она не будет стопроцентной матерью ребёнка. Макс пообещал — он тоже хочет быть частью нашего общего ребёнка. Правда, яйцеклетки он, увы, производить не может (тут был бы уместен ироничный смайлик). Марианна немного переживает, не нанесёт ли вред её здоровью процедура изъятия яйцеклеток. Макс не утаивает ничего — подробно рассказывает обо всех минусах и подводных камнях вмешательства. Мы втроём пришли к выводу, что польза для неё от этой сделки в целом перевешивает возможный вред. Да, Марианна теперь часть нашего круга, и мы будем рады видеть её у себя в День семьи. Чего не скажешь о её отце. Он всячески поддерживает Паулу и пытается настроить Марианну против нас. Но нам это уже не важно — она не чувствует с ним родственной связи. Более того, ей даже немного стыдно за него. А это страшно — стыдиться своих родителей… Не дай Бог. К концу отпуска Макс пообещал познакомить меня с претендентками на роль суррогатной матери. Фиона. А может Фарук. Пушистое исчадие ада с человеческим, жутким лицом оказалось весьма плодовито. Скрещённый из нескольких видов диких котов, он, вопреки ожиданиям, не был бесплодным и среди лета почувствовал непреодолимое желание размножаться. Фиона уверила нас, что у его породы такая тяга случается раз в году. Если окажется иначе — я собственноручно его кастрирую. Или придушу. В то время как Карагёз с достоинством исполняет обязанности перед благородными дамами своего вида, даря им отменных наследников, исчадие ада сорвалось с цепи и пустилось во все тяжкие, безвозмездно награждая местный кошачий бомонд своими бастардами. Фиона разнюхала всех жертв похождений Фарука и начала требовать плату за услуги своего блудливца. Хозяйки опороченных кошечек отстаивали их честь как могли — хотя понимали, что незапланированный помёт принесёт им немалые деньги, и втайне радовались похоти подлеца (в наших краях — дефицит домашних мурлык и совершенно необоснованная их дороговизна). Перепалки Фионы с хозяйками кошечек имели определённую театральность, доведённую до абсурда. В споре часто упоминались те места, которыми Фарук бесчестил высокоуважаемых пушистых дам. Эти эпические баталии каждый раз поднимали мне настроение — на весь день, а то и на несколько последующих. Почти весь отпуск Фарук спал у нас в ногах. Но однажды вечером он исчез. Всю ночь, лишённый возможности опускать ноги в его тёплую шерсть, я чувствовал беспокойство. Утром, пока Макс ещё спал, я решил пойти на поиски. В лесу стояла тишина — слышно было каждый шорох. Я осторожно переставлял ноги, стараясь не нарушить покой. Незаметно для себя набрёл на небольшой домик. Такие одинокие хижины изредка встречаются в лесу — в посёлке их называют «ведьмиными». Говорят, они пустуют, но ночами кто-то иногда зажигает в них огонь. Заблудившиеся грибники и туристы не гнушаются воспользоваться теплом ведьминого дома, если их застала ночь или непогода. Кота я нашёл в домике. Как мне это развидеть? Как забыть? Я отворил тяжёлую скрипучую дверь и... замер. Передо мной — Фиона. В длинной до пола рубашке, расслабленная, словно в отпуске. Она уютно устроилась в объятиях Николаса. Их поза была красноречивее любых слов. На секунду Фиона смутилась, я это заметил — но тут же взяла себя в руки и... подмигнула мне. Зелёным глазом. Весело, как старому сообщнику. А Фарук — этот коварный предатель — сидел на стуле, грыз венскую колбаску, щедро предложенную заботливой Фионой. Кот даже ухом не повёл в мою сторону. Предпочёл общество тех, кто кормит и гладит. Чтоб я так жил! Я в растерянности. Не знаю, как на моё открытие отреагировал бы Макс. Наверное, пожал плечами бы с лёгким недоумением и философски усмехнулся. Его привязанность к семье только формируется. Думаю, он бы пережил союз Фионы и Николаса без особой трагедии. Но Лукас… Для Лукаса Фиона — мать. Николас — приближённый отца, его воспитатель. (Фиона и Питер, я так понимаю, не давали друг другу обещаний верности — но разве это что-то меняет в восприятии Лукаса?) Я, конечно, не выдам их. Но много бы отдал, чтобы этого не знать. Бедный Лукас.