ANGIAK

Лукас не был суеверным, но доверял своим снам. Сны вытаскивают на свет то, что днём ускользает от внимания. Образ бывшей тёщи — сухой, изломанный — не предвещал ничего хорошего. Какое-то время он ещё оставался в плену сна и смутной тревоги, пока сознание окончательно не вернулось к нему. Он встал ещё до рассвета, сварил себе крепкий кофе, покормил Рахмону и поехал в «Вишнёвый Аромат». Он не хотел, чтобы домашние почувствовали его внутреннее напряжение. А то, что почувствуют — Лукас знал наверняка. При виде знакомого номера Паулы на экране телефона первым желанием было сбросить вызов. Потом закралась мысль… Раннее утро. Ещё нет шести. Паула — точно не ранняя птица. Что-то должно было случиться, чтобы она начала звонить в такую рань. Неужели Зои́? Нет… Только не она. Лукас взял телефон. Не Зои. Её старшая сестра. — Когда? Старшая дочь Паулы была милым, здоровым младенцем. Лукас до сих пор помнил то чувство радости, когда впервые взял её на руки: младенческий запах её чёрной головки, первое лепетание, первый зуб, первые шаги. И на этом всё… Радостные моменты закончились, уступив место постоянной тревоге. Если сравнивать её с Кевином, то она была большее зло. Физической силы в ней было меньше, но никак не подлости. Она не могла искалечить одноклассника, выбить ему глаз, как это сделал Кевин, но сумела довести подругу до суицида — медленно, хладнокровно, так, что виноватой выглядела жертва. Даже Лукас, ослеплённый отцовской любовью, понимал: поступки его старшей дочери далеко за гранью добра и зла. Она росла тихой, незаметной. Знакомые считали её доброй. Мало кто догадывался, какая злость и подлость жили внутри неё. Почему рядом с ней дети начинали вести себя странно, будто ломались? Питер и Николас поглядывали на чёрную, полненькую девочку с опаской. Они ею брезговали — даже больше, чем Кевином. Тот хотя бы был предсказуем. Лукас мысленно поблагодарил отца за то, что тот тогда уберёг Макса, отправив его в закрытую школу. А ведь совсем недавно Лукас винил его за этот поступок. Теперь старшая дочь Паулы и Оливера Макклаев уже никому не навредит. Случилось вот что. Любимый и единственный сын Паулы объявил о помолвке. Лукас ничего об этом не знал — ему не посчитали нужным сообщить. За что он был искренне благодарен своей бывшей семье. Отсутствие Лукаса на помолвке было представлено гостям как проявление холодности, как отказ от участия в жизни сына. Как предательство. Все обсуждали эмоциональную черствость Лукаса — и никто не обратил внимания на пьющую не в меру дочь Паулы. Лукас ни разу не подозревал, что старшая дочь принимает наркотики. Алкоголь она употребляла изредка и всегда в пределах разумного. Она любила себя, ценила своё здоровье. Но что-то пошло не так. Дочь Паулы отнеслась к своему диагнозу без всякой критики. То, что произошло с ней на Празднике урожая, не отложилось в памяти — она просто не верила. На помолвке брата она отрывалась по полной: смешивала алкоголь с наркотиками, вела себя странно, неадекватно. Она находилась в состоянии крайнего возбуждения — смеялась, кричала, бегала по лестничным пролётам. В какой-то момент она поднялась на верхнюю площадку винтовой лестницы, облокотилась на перила и закурила. Её парень был пьян и не мог точно сказать, что произошло дальше. Говорил, что видел её с сигаретой — а потом ничего. Как она сорвалась и пролетела четыре этажа вниз, он не заметил. Только тело внизу, у струящегося фонтана. Предположительно, у неё случился эпилептический припадок. Лукас навестил Паулу в её доме. Раньше это был их семейный дом — просторный, светлый. Теперь же дом казался пыльным и каким-то тесным. Он не мог понять почему. Дом словно насквозь пропитался сладковатым, удушающим запахом смерти. Лукас брезгливо сел на краю просиженного дивана и тут же начал искать возможность вежливо уйти. Обстановка в доме за то время, что он отсутствовал, почти не изменилась. Всё та же мебель, те же стены. Только почему всё такое потрёпанное, поцарапанное? Почему столько пыли? Ведь на момент покупки дом был новым, как и мебель, специально заказанная для него. Лукас невольно сравнил: Донованскому дому больше ста лет — столько же лет большей части мебели в нём. Всё сохранилось в целости и сохранности, а следы времени, оставленные в местах наиболее частого пользования, только придали дому неповторимый шарм — напоминание о том, что дом живёт и стареет. Как же Макклайи довели до такого состояния своё жилище? Паула не была убита горем — из её рта лился поток брани и упрёков. Только теперь Лукас окончательно понял: ненависть Паулы к его семье, к Максу давно перевесила любовь к собственным детям. Он пообещал взять на себя все расходы, связанные со скорбным мероприятием, но категорически отказался выделить место на семейном участке кладбища. После этого отказа ругательства Паулы обрели новые оттенки. Такой отборной мерзости Лукас давно не слышал. Отвык. — Мне ничего не мешает отказать тебе в финансовой помощи, — пригрозил он. — Тогда я привезу её труп под твои ворота. Пусть твой сопливый ублюдок полюбуется, до чего ты её довёл, — не осталась в долгу Паула. — Зачем ты убила Агнессу? — не выдержал Лукас. — Докажи, — Паула заулыбалась так довольно, так ехидно, что Лукасу пришлось сгрести волю в кулак, чтобы не ударить её. — От тебя воняет, Паула… — прошипел Лукас и, не желая затягивать эту пытку, попытался закончить беседу. — Если тебе не нужна моя помощь, советую обратиться к своему сообщнику. Вы её настоящие родители. Дай Бог, договоритесь. К обеду Лукас встретился с Кевином. Жестокий сын Паулы оказался куда более продуктивным в разговоре и обошёлся минимумом оскорблений. Он, как и его мать, смотрел на Лукаса злыми, полными ненависти глазами, но при этом оставался договороспособным. Кевин без тени стыда обвинял свою сестру в том, что та сорвала «вечеринку века» — так он выразился — и не выказал ни капли сожаления по поводу её смерти. Разговор быстро свёлся к банальному вымогательству денег. — Кто эта дура? — спросил Лукас с безразличием, в котором слышалось и презрение, и скука. Он имел в виду невесту Кевина. — А тебе-то какое дело? — огрызнулся Кевин, но быстро спохватился и сменил тон. — Дочь нефтяного магната. Я сообщил её родителям, что ты, как добрый папаша, открыл на своих детей счета. Теперь я хочу получить всё, что положено мне… и моим сёстрам тоже. Мне нужны эти деньги. Не для удовольствий — для дела. Лукас чуть приподнял бровь. — Счета были открыты для моих родных детей. Докажи, Кевин, что ты мой сын. Или у тебя с этим… затруднения? Кевин молчал. Затруднения? Это звучало как насмешка. Его лицо исказилось, словно он проглотил что-то горькое. Юридически он считался сыном Лукаса. Но с каждой неделей это становилось всё более хрупким, зыбким фактом. Донованы слишком быстро стали зачищать всё, что ранее связывало их с Макклайями. Ещё чуть-чуть — и Кевин превратится в никого. — К тому же Зои жива и нуждается в деньгах, — напомнил Лукас. — Зои больше ни к чему деньги. Ты что, не слышишь, Лукас? Мне надо… Мне! Иначе свадьба сорвётся. Кевин выглядел настолько заинтересованным в деньгах своих сестёр, что Лукас невольно задумался. Слишком заинтересованным. Он спросил себя: почему девушка, почти не пьющая, вдруг решила напиться? До сих пор Макклаи своих не трогали. Почти. Если не считать те давние времена, когда их род получил прозвище — «Каннибалы».

***

Отработав ночную смену, Макс пытался заснуть. Но стоило лишь прикрыть глаза, как пришлось проснуться. Из-за приоткрытой двери доносился скандал — ругались женщины. Первым порывом было захлопнуть дверь и попытаться доспать. Часы в гостиной пробили только восемь. Ни Макс, ни Джозеф не собирались вставать в такую рань. Минувшая смена выдалась тяжёлой и изматывающей. Один из голосов точно не принадлежал Грейс, или кому-либо из прислуги. Макс его не узнавал. Тот день был храмовый праздник — престольный, — и вся семья, включая Николаса и Якуба, уехала в Синевир. Прислуге приводить в дом гостей запрещено. Макс и Джозеф тоже никого не приглашали. Почему в доме посторонние? Где охрана? Макс подошёл к лестнице и с верхней площадки взглянул вниз, пытаясь разобраться в происходящем. — Я не посторонняя. Я — должностное лицо! — громко заявила скучная незнакомка в сером костюме. Её губы напоминали буковку «с» с рожками вниз. Чем сильнее она выражала недовольство, тем ниже опускались эти рожки. Грейс словесно отбивалась от «должностного лица», тогда как Ульрих и двое телохранителей стояли позади, слегка растерянные. В их инструкции не предусматривалось противостояние чиновникам. Джозеф тоже вышел на шум. Он уже успел сменить пижаму на домашнюю одежду. Крупные плечи чиновницы прорвали оборону, и её тяжёлые сапоги застучали по лестнице. Джозеф, как никто, понимал: такие визиты ничего хорошего не сулят. В его детстве тоже бывали такие дамы из соцслужб, гадившие своими грязными сапожищами. Как-то по их распоряжению он провёл три месяца в социальном приюте. Только чудом — а точнее, благодаря упорству Агнес — он тогда не попал в приёмную семью. Джозеф пытался вспомнить, чем он или Макс могли провиниться перед государственными органами. Что они сделали такого, чтобы вызвать их гнев? В голову ничего не приходило. И уж точно — ничего, что оправдывало бы такое хамство. Макс в спешке переодевался — не хотел, чтобы его застали в пижаме. Он впрыгнул в брюки, но прикрыть голый торс не успел. Соцработница преградила Максу путь к шкафу, где стопкой лежали лонгсливы. Конечно, можно было бы пойти в гардеробную и взять одежду там, но на кровати, маленьким испуганным комочком, лежала Рахмона. Макс не хотел оставлять её с незнакомкой даже на несколько секунд. Женщина, ворвавшаяся в чужую спальню, прекрасно знала: человек без одежды — уязвим. А тот, что стоял перед ней, по всей видимости отец девочки, хоть и успел натянуть домашние штаны, всё ещё оставался незащищённым. Его торс, со свежими, едва затянувшимися шрамами, явно не предназначался для чужих глаз. Макс неловко прикрывал раны ладонями — не столько из стыда, сколько из потребности вернуть себе контроль над ситуацией, хотя бы иллюзию его. За годы работы в социальной сфере эта женщина так и не стала доброжелательной к детям — и уж тем более к их родителям. Она ненавидела их, но обожала власть, которую имела над ними. Она нарочно приходила в неудобное время, стараясь застать семью в самом неприглядном виде: уставшими, невыспавшимися, в пижамах или сразу после тяжёлой смены. Она коверкала имена родителей, будто случайно, — чтобы унизить. Оскорбляла их прилюдно, при детях. А самих детей в приютах раздевала догола — не по медицинским показаниям, а чтобы сломать. Она прекрасно знала, как всё обставить, чтобы даже тот, кого она растоптала, не осмелился пожаловаться. Жалобы на неё, конечно, были. Но их было не больше, чем у коллег. Всё это считалось издержками профессии. Старая мразь числилась на хорошем счету. Она ненавидела мужчин. Особенно красивых. Особенно тех, кто позволял себе быть красивым так открыто. Особенно геев. Богатых геев. В её мире за всё это полагалось наказание. Чиновница зло посмотрела на Рахмону — та изо всех сил старалась не расплакаться при чужой тёте. На её защиту тут же бросился кот: огромный, с умным, почти человеческим взглядом. Женщина ухмыльнулась и мысленно пополнила копилку прегрешений этой семьи: коты — это антисанитария. По-прежнему не позволяя Максу добраться до шкафа, она холодно сказала: — Покажите игрушки. Игрушек оказалось немного. Макс указал на ряд зайцев на полке и торохтушку в детской кроватке. Всё. — Это всё? — буква «с» на лице женщины безобразно сползла вниз, и губы образовали нечто среднее между презрительной улыбкой и гримасой. На самом деле она ликовала — редкая удача. Только вот лицо… С годами на нём закрепилась лишь одна эмоция, уродливая и неизменная, что бы ни происходило внутри. — Достаточно, — спокойно сказал Макс. — Она любит свои игрушки. И знает им цену. И счёт. Соцработница пропустила его слова мимо ушей. — Где у ребёнка игровая комната? Где её личное пространство? Почему она находится в спальне… двух извращенцев? — Мадемуазель, поосторожнее, — наконец-то вмешался Ульрих. — Вы мне угрожаете? — женщина, упивающаяся властью, приподняла бровь. Она чувствовала себя бессмертной. Ульрих отступил. Проблемы с должностным лицом его клиенту были ни к чему. Тем более чиновница здесь была не сама, у крыльца дома дежурили двое полицейских. Детской у Рахмоны не было. За ненадобностью. Она не могла оставаться одна и большую часть ночи проводила на руках у кого-нибудь из взрослых. В планах Макса было переделать бывшую аскетичную спальню Питера на уютную детскую. Это удобно, комната близко к хозяйской спальне и библиотеке, имеет удобный санузел. Но нужно подождать, чтобы понять характер девочки и обставить комнату под неё. Чиновница начала без предупреждения открывать шкафы. Содержимое сыпалось наружу, но её никто не останавливал. Джозеф понял: она ищет секс-игрушки — чтобы обвинить геев во втягивании несовершеннолетних в сексуальную жизнь. Однако ничего подобного не нашлось. Парням хватало друг друга. Единственное — флаконы лубриканта, похожие на обычный шампунь, стояли в ванной. Несколько штук. — Звони Симону, немедленно! — выкрикнул Джозеф Ульриху. — Да в чём же вы нас обвиняете? — осторожно спросил Макс у чиновницы. Джозеф тихо дернул Макса за рукав: говорить без адвоката — не стоит. Упаси Бог, ещё примет за агрессию. Лицо малышки дрожало. Макс осторожно взял её на руки, пытаясь защитить. — Сколько ей? — даже вид испуганного младенца не вызвал у соцработницы ни тени сочувствия. Настоящая стерва. — Восемь месяцев, — ответил Джозеф. — Выглядит младше. Значит, с питанием проблемы. — Она родилась недоношенной, — мягко пояснил он. Женщина смерила его холодным взглядом и принялась что-то записывать в блокнот. — Ребёнок спит с вами в одной кровати? С какого возраста? — Вы вступаете в половые отношения в её присутствии? — Она присутствует при ваших интимных контактах с партнёром? Макс таращил глаза и ничего не понимал. Джозеф тоже большего абсурда в своей жизни не видел. Когда его отбирали у Агнес, на это хотябы были основания. Бедность и нищета. У Рахмоны такой проблемы нет… Или проблема в её богатстве? Кто-то нечистый на руку хочет оформить на неё опекунство? — Покажите кухню, детскую посуду, детский холодильник. Или у таких богачей холодильника для ребенка тоже нет? — Есть, — ответил Макс. Театр абсурда переместился на кухню. Милое, заботливо продуманное помещение, много лет радующее глаз своим устройством и вкусом, впервые за свою историю поддалось осквернению. Ульрих с удовлетворением повёл глазами на установленные под потолком скрытые камеры и настороженно посмотрел на часы. Симон никогда не опаздывал Макс таращил глаза и ничего не понимал. Джозеф тоже не припоминал в своей жизни большего абсурда. Когда его отбирали у Агнес, на то хотя бы были причины — бедность, нищета, отсутствие условий. У Рахмоны таких проблем нет… Или теперь проблема — в её благосостоянии? Кто-то нечистый на руку хочет оформить опеку? — Покажите кухню, детскую посуду, детский холодильник. Или у таких богачей, как вы, даже холодильника для ребёнка нет? — Есть, — коротко ответил Макс. Театр абсурда переместился на кухню. Милое, с заботой продуманное помещение, годами радующее глаз уютом и вкусом, впервые за свою историю подверглось осквернению. Ульрих с удовлетворением провёл взглядом по скрытым под потолком камерам и насторожённо посмотрел на часы. Симон никогда не опаздывал. Взбесившаяся, кисломордая соцработница отчитала кухарку и горничную: — Почему ершиков для детских бутылочек недостаточно?! Где гигиеническая изоляция?! И почему мочалки для детской и взрослой посуды — одного цвета? Кто это допустил?! Кухарка растерянно оправдывалась, но безуспешно. Если бы здесь был Лукас, он бы спокойно и профессионально объяснил, как устроен процесс на кухне. Но Лукаса не было. И Джозеф впервые задумался: слишком уж всё совпало. Проверка нагрянула, когда в доме не оказалось ни старших, ни охраны, ни большей части обслуживающего персонала. Будто кто-то заранее знал расписание. Будто кто-то специально подгадал. — Мадемуазель, прошу вас, умерьте тон, — раздался властный голос Симона. И Джозеф никогда прежде не был так рад услышать этот уверенный, хорошо поставленный голос немецкой овчарки.