ANGIAK

Под Рождество Макс вспомнил о Дне семьи. В этом году он не пригласил никого из прошлогодних гостей — кроме Элен, которой и не нужно было приглашение. Она давно стала частью семьи, а теперь ещё и крёстной Рахмоны. Список гостей удивил Лукаса: Марианна, Тэтчеры (которые, строго говоря, к Донованам даже не относятся), чета Кински – родители Агнес… И всё. Самый короткий список за всю историю этого дома. Но Лукас и тому был рад. Большего от своего Макса он не ждал. Правда, теперь придётся оправдываться перед когортой недовольных родственников, которые по привычке раз в год оккупировали донованский дом с претензиями, просьбами и вопросами. Лукас знал, что в глубине души все его родственники — дальние и не очень, не всегда даже кровные — так и не смирились с нынешним раскладом. Завещание, однажды зачитанное вслух, а теперь хранящееся в библиотечном сейфе в виде увесистой, полной вложений папки, до сих пор будоражило их чувства. Когда-нибудь найдётся смельчак, который рискнёт оспорить его. Но Питер не был дураком — он знал, что делал, продумывая каждую букву, каждую формулировку своей последней воли. Родители Агнес сначала отклонили приглашение, а потом передумали. Позвонили поздно вечером, почти ночью — чтобы пригласить к себе в гости. Приглашали на следующий день, не поинтересовавшись, найдёт ли их дочь для них время. У Агнес снова случилось то, что Лукас называл «панической атакой». Она всегда впадала в такое состояние после звонков из отчего дома. Лукасу было очень её жаль. Он любил свою Агнес. Хотя по всем правилам этикета — да и просто по-человечески — Лукас имел полное право проигнорировать предложение родителей Агнес, он этого не сделал. Джозеф даже слышать ничего не хотел о семье своей матери. Повод избежать нездоровой атмосферы нашёлся сам собой: ещё в начале осени Фиона сосватала его в посёлковый хор. Неожиданно для себя Джозеф увлёкся. Он и сам не мог понять, почему — но ему нравилось. Нравился репертуар, нравился профессионализм участников, нравилось милозвучие речи, которую он начал понимать. Он получал искреннее моральное и эстетическое удовольствие от погружения в мир ранее незнакомой ему культуры. Макс удивился такому хобби своего партнёра — его-то точно ни в какой хор не затащишь. Знали, приходили. Зато сам Макс напросился в гости к родителям Агнес. Лукас не понял цели визита и не знал, как объяснить его присутствие чете Кински. Но Макс настаивал. Всё было просто: он хотел поддержать Агнес. Ничего больше. Уже на следующий вечер Лукас имел сомнительное удовольствие наблюдать семейную чету Кински лично. При более близком знакомстве он отметил, что у отца Агнес проявлялись психопатические черты характера, тогда как у её матери — склонность к нарциссизму. У женщины были прекрасные вокальные данные, хороший голос, привлекательная внешность… Но сложилось, как сложилось: ей пришлось всю жизнь прислуживать самовлюблённому мужу и заботиться о детях, рождённых от него. Чета Кински, как и Ридели, были иммигрантами. Только приехали они в Канаду не из благополучной Германии, а из беднейшей страны Восточной Европы — и в самый тяжёлый для неё период. В какой-то мере матери Агнес даже повезло. В той стране, откуда она родом, унижение женщины считалось обыденностью. Почти как в мусульманском обществе — с той разницей, что мусульманок хотя бы освобождали от тяжёлой физической работы, и за них несли ответственность мужчины. У неё на родине ей не светило ничего, кроме роли бесправной прислуги в доме семьи мужа: терпеть побои пьяного свёкра за плохо почищенную обувь, оскорбления братьев мужа за невкусный обед, придирки старших невесток и капризы их детей. Можно было и не выходить замуж — но тогда всё то же самое ждало бы её в доме родителей или замужней сестры. Только вместо своих детей пришлось бы нянчить чужих, которые в будущем даже не скажут «спасибо». В том быту незамужняя, бездетная дочь была выгодной: как бесплатная рабочая сила. Миссис Кински вытянула, по-своему, счастливый билет. Она вырвалась из ада, но создала другой ад, свой собственный, построив семью по образу и подобию своей материнской семьи. Благодарить судьбу за возможность жить в благополучной стране миссис Кински не желала. С годами в ней накопилось раздражение и скрытое недовольство, которые она время от времени изливала на младшую дочь, назначив её виновницей собственной несчастливой жизни. Была ли эта жизнь по-настоящему несчастной — Лукас не знал. На любом этапе она могла всё изменить: уйти от мужа, сменить работу, начать заново. Но она выбрала роль жертвы — и обвиняла. Родительские установки вросли в неё намертво, как ржавые гвозди. Агнес стыдилась своих родителей — убогого старого дома, хамских замечаний отца, его язвительных шуточек. Со стороны могло показаться, что мистер Кински либо любит выпить, либо немного не в себе, а может, с возрастом утратил разум. Но Лукас знал: дело не в алкоголе и не в старческом слабоумии. Отец Агнес пил умеренно, оставался вменяемым — таким же, каким был в молодости. Просто он всегда знал, что и кому говорить, а свою младшую дочь не уважал и постоянно обесценивал. Позже к застолью присоединилась Эмма, сестра Агнес, родная мать Джозефа. Хотя Лукас справедливо считал, что женщина, которая приняла за своего сына абсолютно другого человека не такая уж и мать. Миссис Ален несколько раз обратилась к Максу по имени «Джозеф», пока не поняла свою ошибку, внимательно посмотрев тому в глаза. От увиденного она отшатнулась. Молодой человек может и был недурен собой: рост, сложение, черты лица, но эти глаза… Слишком яркие и слишком заметна их контрастность. В её видении мира, в убеждениях её семьи, а в отдельности матери — в природе всё должно быть симметрично, правильно. Любое отклонение — это уродство. Парень, не иначе, как урод. В тех краях, откуда родом её семья, такой ребёнок позор. От таких избавлялись, чтобы люди не показывали пальцем. У таких детей не было шансов, их тайком «присыпляли». Миссис Эмма Ален была по-прежнему привлекательной женщиной и находилась в хорошей форме, но, увы, переживала развод. Её дети выросли и покинули родительский дом, и оказалось, что их с мужем больше ничего не держит вместе. Зато накопилось много причин не прощать — некоторые из них весьма веские. Муж так и не смог простить измены в начале их семейного пути. Он оставался в браке ради детей, но уже много лет имел другую женщину и тайно, подло готовился к разводу, в то время как законная жена ничего не подозревала. Миссис Ален, в свою очередь, не могла простить мужу то, что ей пришлось отказаться от собственного ребёнка — самого удачливого из всех её детей. Медицинский диплом Джозефа открывал ему двери в другую жизнь, и он уверенно тянул за собой в эту дверь и её сестру Агнес. Эмма не понимала, за что именно её «никудышней» сестре досталось всё это, ведь фактически она украла у неё ребёнка. Возможно, когда-нибудь Эмма бы передумала и вернула Джозефа себе — позже, когда всё уляжется. Но этого так и не случилось. Дом семьи Ален был выставлен на продажу. Он был лишь немного лучше, чем дом семьи Кински. После продажи Эмме достанется меньше половины его стоимости — едва хватит на другое жильё. А с её кредитной историей и того сложнее. Пассивный в быту и зарабатывании денег муж неожиданно проявил себя очень активным в разделе имущества. Миссис Ален отлично понимала человеческую природу и быстро вцепилась взглядом в мужчину своей сестры, точно поставив на него цену. Даже если бы она не заметила две огромные машины у окна, охрану и водителей, от него всё равно буквально разило деньгами — таким запахом, который не спутать ни с чем. А рядом с потерянной, серой мышкой Агнес этот мужчина казался вопиющей несправедливостью. Ещё более горькой, чем факт того, что именно единственный ребёнок, которого Эмма не воспитывала, стал самым успешным и перспективным из всех её детей. Миссис Ален сознательно воспользовалась старым проверенным приёмом, который никогда не подводил — чтобы привлечь к себе мужское внимание. Она присела на стул и, будто случайно, приподняла своё короткое домашнее платье, оголив идеально округлую ягодицу. Её худощавая сестра точно не могла похвастаться такими формами. Эмма сдержанно улыбнулась, почувствовав, что игра началась — и, как показалось, стратегия сработала. Лукас с интересом заглянул под платье — значит, несмотря на возраст, она всё ещё остаётся желанной для мужчин. Лукас не скрывал интереса к Эмме. Его взгляд скользил по ней без смущения, почти с исследовательской сосредоточенностью — как у мужчины, который вдруг увидел нечто по-настоящему интересное. Время от времени он смотрел на неё дольше, чем это принято. Эмма замечала это и внутренне праздновала победу. Не до конца уверенная в себе, с заниженной самооценкой, Агнес разочарованно опустила глаза. Она уже успела придумать себе, что Лукас решил променять её на сестру. Агнес, как и в детстве, чувствовала себя незначительной, уязвимой и недостойной счастья. Материнские установки крепко засели в ней. Лукас продолжал разглядывать Эмму. Та была миловидной, с приятными чертами лица и, конечно же, считала себя красивее и достойнее сестры. Эту гонку за красотой и значимостью устроила дочерям мать, навсегда посеяв между ними вражду и соперничество, лишив их родственных чувств. Лукас понимал, что Эмма пытается ему донести своими двусмысленными жестами. И с азартом охотника искал в ней что-то ещё — что-то помимо красивой внешности? Красота, конечно, товар дорогой, но недолговечный, скоропортящийся. А есть ли в Эмме благородство, как у Агнес, вдумчивость, чувство стиля? Чего нет, того нет. Поверхностная. Таких в любом обществе, если не много, то достаточно. Лукас перевёл взгляд на Агнес и подмигнул ей. С этого момента сестра больше его не интересовала — что бы она ни делала, чтобы вернуть к себе его внимание. Не считая нескольких неловких эпизодов, знакомство с родителями Агнес прошло терпимо. Однако один момент сильно возмутил Лукаса. В миссис Кински чувствовалось мизогинное отношение именно к младшей дочери. Почти каждое её замечание, каждая реплика были направлены на то, чтобы принизить Агнес. Не из злобы, не из желания причинить вред, а просто потому, что иначе она не умела. Она без конца жаловалась на «тяжёлый характер» дочери (вся в отца, который испортил ей жизнь), упрекала в лени («не хочет работать на семью»), называла бесполезной, неспособной ни на что, кроме как возиться со своими глупыми куколками. Безумная. Застрявшая в детстве. Лукас знал, что всё это — ложь. Его Агнес не была ни бесполезной, ни ленивой, ни, тем более, сумасшедшей. — Агнес талантлива до невозможности. Если бы на неё не свалили ребёнка, она бы добилась всего, чего хотела, — сказал Лукас миссис Кински с твёрдостью, а потом наклонился к Эмме и прошептал: — Спасибо тебе за Джозефа. У миссис Кински были давно заготовлены готовые фразы. Она повторяла их много лет подряд, как мантру, и кажется сама уже поверила в их правдивость. — Если бы Агнес хотела учиться, а не шляться по мужикам, то не залетела бы в пятнадцать, — нагло заявила она Лукасу. — Я её не просила рожать. Лукас знал: миссис Кински врёт. Джозеф — не сын Агнес. К несчастью. Макс работал с биоматериалом Агнес и Джозефа. Он, конечно, человек закрытый, но утверждал с уверенностью: Рахмона — биологическая дочь Агнес, но никак не родная сестра Джозефа по матери. Он считал их кузенами. И говорил об этом с уверенностью не один раз. Если бы всё было иначе — он бы признался. Или промолчал. Но точно не солгал бы. Обычно матери защищают своих непутёвых детей — так поступала Паула, да и многие женщины, которых знал Лукас. Но с миссис Кински было иначе. В её холодной невозмутимости таилось что-то пугающее: она ранила Агнес до слёз и без малейшего смущения наблюдала, как та с трудом сдерживает обиду и унижение. Ничего нового Агнес не услышала от матери. Всё это уже звучало — много раз, ещё в детстве. Оправдываться не имело смысла: мать не слушала. Никто и никогда не причинял Агнес такой боли, как она. Никто не ранил словами так жестоко. И всё же Агнес жалела её. Видела, как трудно ей живётся, как тяжело существовать в кошмаре, к которому та сама же и приложила руку. Это не была слепая любовь, не стокгольмский синдром. Агнес оставалась трезвой, не теряла критичности. В отличие от матери и сестры, она не захотела нести дальше тот же семейный опыт — искалеченный, уродливый.

***

В доме Кински Макс быстро заскучал и замкнулся в себе. Он всегда терял интерес в малознакомой компании, особенно если разговор не касался биологии или медицинской генетики. Домашние распри были ему чужды. Он не понимал, что происходит за столом, почему его любимая Агнес едва сдерживает слёзы. Лукас решил, что на этом его визит в дом Кински окончен, хотя изначально рассчитывал задержаться. По дороге он не знал, чем утешить Агнес. У него тоже был строгий и холодный отец, но тот никогда не причинял боли нарочно. Его суровость казалась необходимой. Потому что так надо. Агнес с детства подвергалась жёсткому газлайтингу со стороны самых близких людей. Родные родители — возможно, неосознанно, но упорно — пытались свести её с ума, словно это было им зачем-то нужно. Лукас замечал, как мисис Кински бросало из одной крайности в другую: от искренней заботы до обидных упрёков и унижений. Женщину шатало так сильно, что Лукас уже и сам не мог понять, как она на самом деле относится к младшей дочери. Он знал лишь одно: пребывание Агнес рядом с роднёй небезопасно для её психического здоровья. То, что она пережила в детстве, и то, с чем сталкивается сейчас, могло бы сломать любого — свести с ума, довести до пожизненного пребывания в психиатрической клинике. Но Агнес не сломалась. Согнулась, изранилась, но осталась цельной. Главное — она не стала похожей на свою мать, сестру или отца. Ехали молча. Слов не было. Только злость, чувство несправедливости и безысходности. Эти люди всё равно останутся родственниками Агнес, и от этого никуда не деться. От себя не убежишь. Агнес никогда не отключит телефон на ночь, хотя родители звонят ей исключительно затем, чтобы укорять. Она не сменит номер. Никогда. Потому что родители — уже в возрасте. Не то чтобы совсем старики, но всякое может случиться. Болезнь. Беда. Им может понадобиться помощь. А Эмма, это известно точно, никогда не поднимет свой красивый зад, чтобы поднять родителей с пола если вдруг случится несчастье. Не нагнётся. Переступит, и пойдёт дальше. Лукасу было что предложить семейству Кински — в обмен на покой Агнес. Он мог купить им современный дом, просторный и тёплый, нанять им прислугу, чтобы те больше не беспокоились о быте. Дом, в котором сейчас жила семья Кински, был старым и сырым. В нём нельзя было жить. Он представлял опасность для здоровья. А Лукас не хотел, чтобы родители его любимой болели. Даже такие. Агнес опустила голову от стыда. Ей казалось, что теперь Лукас разлюбит её, поверит семье, бросит ради сестры. Но напрасно. Он смотрел на неё с явным восхищением — как на женщину, первой восставшую против домашнего самодура, как на ту, кто впервые осмелилась надеть брюки. Агнес выстояла. — Женюсь, — тихо прошептал Лукас. — Что ты сказал? — неуверенно переспросила Агнес. — Выходи за меня, — повторил он, почти шепотом. — Не издевайся, — Агнес всхлипнула. — Мне и так плохо… — Не такая уж ты и несчастная, — мягко усмехнулся Лукас. — Будь у меня такая грудь, как у тебя, я бы был самым счастливым. Он опустил ресницы, будто стесняясь: — Я просто хочу иметь официальный доступ к твоему телу. Агнес быстро смахнула слёзы. Лукас всегда умел её рассмешить — и только за это его уже можно было любить. Конечно, она согласна. Если он не шутит… Агнес внимательно заглянула ему в глаза. Нет, не шутит. — Да, — прошептала она и утвердительно кивнула.

***

Джозеф недавно вернулся с хоровой репетиции и теперь ждал Макса в заснеженном парке. Он выглядел счастливым и безмятежным — Агнес умело оберегала его от семейных бурь. Завидев Макса, Джозеф мягко улыбнулся, поманил его и кивком пригласил следовать за собой. Его пальцы потянулись к руке Макса — медленно, почти наощупь, — но так и не коснулись. В людном месте они всё ещё не решались держаться за руки. Лукас с облегчением вздохнул. Он и Фиона добились своего — Макс вернулся в спальню. Он внимательно следил за всем, что происходило в жизни сына, стараясь уберечь его от ошибок. Особенно пристально — за тем, что касалось его будущего потомства. Для себя Лукас уже давно решил: Макс останется его единственным ребёнком. Решение о вазэктомии он принял, как только узнал о существовании внебрачного сына. Он был уверен, что трое законных детей — более чем достаточно. Уже тогда они не радовали ни характером, ни воспитанием, а сил и терпения требовали слишком много. Позволить появиться на свет ещё кому-то — от случайных женщин, способных однажды угрожать благополучию его семьи, — казалось ему безответственным. Даже после разоблачения Паулы Лукас не пересмотрел своё решение. А потом родилась Рахмона. В ней слились его кровь, кровь Агнес… и кровь той женщины. Другой. Матери Макса. — Я тебя прошу, Макс… Не заставляй меня пожалеть о том, что отказался от других детей ради тебя, — однажды сказал Лукас. — У тебя ещё не всё потеряно. Вазэктомия — процесс часто обратимый, — отозвался Макс деловито, почти скороговоркой. Лукас вздрогнул. Он не знал, откуда Максу известно об операции. Он ведь сделал её давно. Втайне. — Мы не имеем права оставить свой род без наследников мужского пола, — резко сказал он, словно пытаясь вернуть контроль. — Ты должен роду как минимум двух сыновей. Собственных. Лукас сказал это тоном, не терпящим возражений, и поспешил скрыться за дверью. — Рассуждаешь, как Рашид о своих племенных жеребцах… — бросил ему вдогонку Макс. С того разговора прошло около трёх месяцев, и Лукас больше не подымал эту тему. Но установил слежку за кандидатками в суррогатные матери — их было две. Одна из них переехала в съёмный дом около недели назад. Лукас отследил даже движение средств, выделенных на охрану её жилья. Значит, Лео уже в пути. Лукас был уверен: о ребёнке Макс (именно Макс) объявит за рождественским ужином — или в один из ближайших дней, но не позже Нового года. Пока что в поведении Макса, как и Джозефа, не было видно никаких изменений. Они вели себя так, будто ничего не происходит. Вскоре после того, как первая суррогатная мать переехала в новый дом, Лукас заметил суматоху и вокруг второй. Она тоже сменила жильё — на этот раз дом оказался совсем рядом с первым. И здесь охрана была организована не менее тщательно. На одном из сайтов трудоустройства Лукас наткнулся на анкету второй девушки и предложил ей работу — на очень выгодных условиях. Его предложение было категорически отвергнуто. Вскоре анкета исчезла. Значит, в ближайшее время она работать не собирается. Лукас начал искать связь между этой девушкой и Максом. Но если за первой суррогатной матерью тянулся грубый денежный след, то здесь всё было чисто. Даже охраной занимались два разных агентства — и это усложняло отслеживание. У Лукаса было два предположения. Либо вторая девушка действительно стала суррогатной матерью, но не для Донованов. Либо Макс всё-таки прячет ещё одного ребёнка — даже от своих. Но если Макс что-то скрывает… что именно? Ведь у него нет веской причины скрывать второго ребёнка от Джозефа. Тот благосклонно относится к детям и с удовольствием примет их всех. Тем более, Макс не похож на коллекционера потомства. Скорее наоборот — вряд ли он вообще планирует большую семью, даже несмотря на то, что может себе это позволить. Значит, дело не в количестве. Так что же тогда? Эксперимент? Что-то, чего он сам стыдится?.. За Максом уже давно тянулась нехорошая репутация. Питер наблюдал за ним почти с первых дней его пребывания в Канаде — как он сам тогда говорил, присматривал. Уже на первом курсе у Макса начались конфликты с представителями религиозных организаций. Причём он умудрился настроить против себя сразу все конфессии. Сумасшедшие фанатики с упоением царапали его машину, оставляя на кузове мерзкие надписи. Девицы, ряженые в идиотские «целомудренные» наряды, забрасывали Макса тухлыми яйцами и помидорами. — Недотрах религиозных, — констатировал тогда Питер. Сейчас, когда Макс работает больше как хирург, чем как лабораторный исследователь, нападки немного поутихли — но не исчезли. Эпизоды случаются до сих пор. Разница в том, что теперь охрана Макса работает открыто, и у неё развязаны руки.

***

Лукас хорошо знал отцовский дом — намного лучше, чем Макс. В детстве он исследовал его вдоль и поперёк. У Макса не было такой возможности. Ему просто не позволили расти в родном доме. Он не знал и половины того, что было известно Лукасу. В доме была хитро устроена вентиляция: из гостиной можно было услышать, что происходит на кухне, а из библиотеки — то, что творится в детской. Хозяйская спальня была самой закрытой и самой тихой комнатой в доме. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Было одно место на чердаке — глухое и забытое, там, где выводятся печные трубы и проходят вентиляционные шахты. Несколько ночей подряд Лукас брал с собой ноутбук и поднимался на чердак. Устраивался в старом кресле и прислушивался к звукам из спальни сына. Он не испытывал ни удовольствия, ни стыда. Лишь холодное, тягостное чувство необходимости. Нужно было убедиться, что в главной спальне дома — всё в порядке. Наедине с собой Лукас выглядел серьёзным, а не смешливо-ироничным, каким он часто бывал на людях. Лукас вслушивался в шум ветра гуляющий по вентиляции, щебет птиц (откуда птицы зимой?), скрежет и скрип. Слышал короткие, прерывчатые разговоры в спальне сына. Только о чем они говорили, не было понятно. А потом были вдохи: короткие, частые Макса и протяжные, глухие Джозефа. Лукас хорошо знал, как кончает Макс. Всегда почти одинаково, издаёт тихий скрипучий звук и сразу затихает. У Джозефа же всё иначе — его оргазм похож на глубокий протяжный стон. Таких скрипов и стонов Лукас насчитывал иногда до восьми за одну ночь. И это парни не очень старались, так как уставали на работе. Не похоже, чтобы у кого-то из них были проблемы с потенцией. Лукас любил засиживаться на чердаке, где было так тихо и, по-особому, атмосферно. Здесь он застал рассвет: скудный, серый. Зимнее солнце дозировано, скупясь на свою ласку, пробилось сквозь крошечные витражи от Тиффани, и пространство заиграло красными, синими, зелёными цветами. За спиной раздался тихий шорох, и Лукас повернул голову. К нему шла Фиона с подносом. — Восемь… — сообщил ей Лукас. — Хорошо, — довольно улыбнулась Фиона. — Давай попьем кофе здесь. Там внизу такая суета.

***

Если Тэтчеры и чувствовали в доме лёгкое смятение, то оно быстро рассеялось. Фиона знала, как очаровать собеседника, как вплести непринуждённость в любую неловкость. Она не забывала: Майкл — первый взрослый из «мира», кого увидел Макс. И если бы тогда Питер не вмешался, не заявил о своём праве на ребёнка — кто знает, может, судьба Макса сложилась бы совсем иначе. Его приглашение на День семьи — это не только жест вежливости. Это знак доверия. Может быть, у Майкла есть ответы, которые Макс отчаянно ищет. Фиона рассадила гостей за столом так, как сочла нужным, вовсе не по правилам этикета. Молодёжь — Джозеф, Макс и Марианна — оказалась в конце стола: подальше, чтобы не мешать остальным и не утомить их раньше времени. Сама Фиона села рядом с Тэтчерами. Ужин был камерным, почти семейным. В доме уже чувствовалось приближение Рождества — в воздухе витал лёгкий запах хвои и корицы, а в гостиной мерцала наряженная ёлка. Макс сидел напротив Джозефа с Марианной и тихо переговаривался. На шее у него появился свежий след от укуса — утром его ещё не было. Лукас довольно опустил глаза: значит, успели. У Макса на лице была безмятежная улыбка — та самая, которую он носил с редкой естественностью. Он улыбался не так, как привыкли здесь. У местных улыбка была частью этикета, закреплённым выражением лица, которое не всегда имело отношение к чувствам. Улыбка Макса была искренней, живой, почти детской. После всего, что с ним произошло, он всё ещё не утратил возможность улыбаться. Разговор вёлся между тремя молодыми людьми. Но Лукас видел больше, чем слышалось со стороны. Под поверхностью обычной беседы Макс и Джозеф обменивались взглядами, кивками, почти незаметными жестами — как будто общались на другом уровне, недоступном посторонним. Они понимали друг друга без слов. Лукас давно их раскусил. Он замечал, как они, сидя по разные стороны стола, могли долго смотреть друг другу в глаза. Спорили молча. Джозеф злился, Макс требовал. А потом Джозеф сдавался. Возможно, они обсуждали рабочие моменты — например, спорили о новом методе анестезии. Макс, как всегда, настаивал. Джозеф, более осторожный, отказывался. Лукас считал, что Макс слишком лезет не в своё дело. Сейчас же Лукасу казалось, что Макс с Джозефом распределяют роли в постели. Спор был беззвучный, почти театральный — и наблюдать за этим было, признаться, забавно. Между общим разговором Макс находил момент, чтобы склонить Джозефа к подчинённой роли. Тот в ответ хмурился, делал вид, что несогласен, напускал строгость — и ломался, как девица. Лукас знал: это игра. На самом деле Джозеф принимал Макса в любой роли. Потому что любил — в этом не было сомнений. Их жизнь не сводилась к сексу. Времени на него постоянно не хватало, и ради него они чем-то жертвовали. Чаще всего — сном. Вот и сейчас, пока другие вели светскую беседу, они решали интимные вопросы «на берегу», чтобы потом не тратить лишние минуты. Практичный подход. И, как ни странно, очень трогательный. «Дети… — подумал Лукас с неожиданной теплотой, когда Джозеф опустил голову. — Ну вот и договорились». Макс был полностью увлечён рассказом Марианны. Эмоции на его лице сменялись одна за другой — от искреннего удивления до лёгкого негодования. Марианна с энтузиазмом делилась подробностями о своём новом ухажёре. И Лукас вдруг понял: она больше не воспринимает его сыновей как мужчин, раз уж позволяет себе обсуждать с ними любовные похождения в таких подробностях. С парнем она, по её словам, «познакомилась» в спортклубе. Хотя, если быть точным... — Через час мы уже кувыркались в моей машине, — весело сказала Марианна, и Макс густо покраснел. — Ты его пригласила к себе в машину? — недовольно спросил он. — Вообще-то нет. Он сам увязался за мной... — И ты, конечно, вызвала полицию? — уточнил Макс, будто подсказывая ей правильный вариант. — Ещё чего! Они бы мне всех женихов распугали, — в голосе Марианны прозвучало раздражение, на лице промелькнула тень презрения. — Может, ты позвонила мне? Или Ульриху? Чтобы хоть кто-то решил проблему. Марианна посмотрела на него снисходительно, будто хотела сказать: "Ты же сам знаешь — нет". — Ага... Мне нашептали, как Ульрих однажды решил твою проблему с девушкой. Ну уж нет, обойдусь. — Тогда ты должна была позвонить своей матери... — не отступал Макс. — Ха! Мать? — расхохоталась Марианна. — Она больше чем два года ни с одним мужиком не жила. Что она мне посоветует? — Ты хоть удостоверение личности у него проверила? — Конечно. Его — и того второго парня. — Какого ещё парня? — напрягся Макс. — Ну, ты не в курсе? Есть у нас в посёлке один такой... любопытный до ужаса. Ему в прошлом году на болоте нос оторвали. — Не сталкивался, — Макс попытался придать голосу вежливо-светское сочувствие. — Возможно, ему показана реконструктивная пластика... надеюсь, она входит в программу страхования. Джозеф уловил в словах Марианны тонкую насмешку — едва ли не переходящую в издевательство. Он не выдержал и вмешался: — Неужели ты, дрянь, не видишь, что он просто не понимает? — зло посмотрел Джозеф на Марианну. — Но это не даёт тебе права издеваться. Он волнуется за тебя. Макс почувствовал, что сказал что-то не то, но ещё не мог понять, что именно. Ему хотелось войти в общество, быть своим. Раньше ему было всё равно, а теперь он не хотел, чтобы Джозеф за него стыдился. — Не было никакого парня, Макс, — объяснил Джозеф спокойно, — в некоторых культурах считается, что любопытные суют нос в чужие дела... Максу не понадобилось подробно объяснять — он быстро понял смысл и последствия сказанного. — Марианна не чужая, — неуверенно предположил он. — Да, Макс, не чужая. Поэтому в следующий раз, если будет болтать лишнее, я ей язык оторву, — сурово и с долей заботы сказал Джозеф, принимая сторону Макса. То, что происходило в конце стола, волновало только Лукаса. Остальных же мастерски забалтывала Фиона. Лукас чувствовал вину за то, что Макс не смог сразу правильно социализироваться. Его сын может разобраться в самых сложных науках, но порой нужно долго объяснять, чего хочет сверстник. Он благодарно кивнул Джозефу за то, что тот заступился за Макса. — Ты его хоть любишь? — не унимался Макс, обращаясь к Марианне. — О, да! — мечтательно закатила глаза девушка.

***

После ужина Макс дал знак Майклу, приглашая за собой. — Мы сыграем в покер, — виновато оправдался он. На самом деле в покер Макс никогда не играл, да и в другие карточные игры тоже. Эти игры были не для него — слишком много скрытой информации, непредсказуемости. Куда больше он уважал шахматы. Джозеф это знал и с пониманием молча выразил поддержку. — Лукас, для игры нам нужен третий… — потребовал Макс. Лукас хорошо играл в покер, но считал момент не самым подходящим. Он не сразу понял, что игра — лишь предлог. Что Максу нужен был не третий игрок, а кто-то, с кем он мог поговорить о том, что не мог обсудить с Джозефом. Максу нужен был отец. Майкл последовал за Ульрихом в гостевую спальню, чтобы забрать свой iPad. А Лукас с Максом поднялись в библиотеку на лифте. Кабина лифта была старая и почти не менялась с момента постройки дома. Хотя механизм несколько раз обновляли, узорчатые решётки на дверях сохранились с тех времён. Рядом с бронзовым циферблатом располагались современные кнопки с подсветкой. Циферблат был рабочим, но им практически не пользовались — пользовались только пятью кнопками: подвал, первый, второй, третий этажи и чердак. Макс нажал кнопку «два» и, оставив руку на панели, опустил взгляд в пол. — Он продал ему акции газостроительной компании. За доллар, — сказал Макс. — За один канадский доллар. Тридцать процентов и право голоса. В тот год, когда я был вынужден переехать в Канаду. Меня разыграли, как партию в покер. — Рашиду продал? — спросил Лукас. Макс кивнул. — Ты очень дорогое удовольствие, малыш, — присвистнул Лукас. — За меня он столько бы не отдал. Не злись на него. Питер просто вернул тебя себе. — Я не злюсь… Мне больно, папа. Лукас осторожно коснулся щеки Макса, потом перевёл руку за его затылок и прижал к себе. Его ребёнок был уже выше его ростом, но для Лукаса он всегда оставался ребёнком. Фиона говорила, что пока жив хоть один из родителей, пока не оборвётся та связывающая их нить, человек остаётся ребёнком. Лукас нашёл эту нить слишком поздно, но проложил её к сыну. Он чувствовал, как Макс ухватился за неё, словно за спасительную соломинку, за последнюю возможность почувствовать себя сыном. И теперь только смерть разорвёт эту нить. — Помнишь, ты просил меня не держать зла на твою мать? — лифт мягко дёрнулся и остановился, но они не спешили выходить. — Я отзеркаливаю твою просьбу, Макс. Питер — мой отец. — Документально — и мой тоже. Мы с тобой братья по документам. — Согласен, — сказал Лукас. — У нас очень своеобразный отец. Давай не будем злиться на него. Тем более, что я постоянно чувствую его присутствие. — Давай. Я тоже чувствую его присутствие. Особенно в этом доме. — Да, в этом доме особенно, — подтвердил Лукас. — А вот его погибших детей я не чувствую. «Других» — чувствую. Их нет. — Наверное, было бы жутко их чувствовать. Особенно Тео. Слышать его плач, топот ног… — предположил Макс. — Из-за Тео я чувствовал себя самозванцем в этой семье, — признался Лукас. — Наверное, Питер что-то об этом говорил, но я не помню что. Дети часто забывают. Мне иногда снилось, что меня рассекретили и выдворяют из дома. Я так боялся, что вернутся его настоящие дети. — Это потому, что Питер — гад, — сжал зубы Макс. — А те дети могли ненавидеть Питера или стать наркоманами… Нам никогда этого не узнать…

***

Майкл уже успел забрать свой iPad и подняться вместе с Ульрихом в библиотеку. Симон ждал их за маленьким столиком, скрытый среди бесконечных стеллажей, и быстро печатал на ноутбуке. Ему тоже было интересно послушать Майкла — раньше они были знакомы и несколько раз разговаривали.