ANGIAK

Ещё задолго до гибели Кевина Паула решила прибегнуть к услугам суррогатного материнства. Свои яйцеклетки она хранила в нескольких клиниках разных стран. Из её материала и материала подходящего донора получилось пять прекрасных эмбрионов. Она вновь почувствовала себя загадочно и одновременно знакомо, словно снова беременна. Её возраст за пятьдесят совсем не смущал. Во-первых, она всё равно не была бы самой старой мамой в мире. Во‑вторых, в семье Макклайев женщины рожали много, пока длился их репродуктивный возраст, а потом ещё успевали растить и детей, и внуков. В прошлых поколениях генетика Макклайев не была столь испорчена. Первый эмбрион хорошо прижился в матке суррогатной матери, и Паула решила, что одного ребёнка будет мало. Род Макклайев должен расти. Проблема заключалась лишь в недостатке средств. За помощью она обратилась к своему сообщнику Оливеру. У него дела шли неплохо — он мог позволить себе жить на широкую ногу. Старый капитал Макклайев приумножился благодаря деньгам доверчивых прихожан. Паула потребовала свою долю: ей тоже принадлежала часть этого состояния. Оливер прямо не отказал, но и толком не помог. Он бросил подачку в двадцать тысяч долларов и разразился нравоучениями: прихоти женщины должен обеспечивать муж, пусть даже бывший. Это было как плевок в лицо. Ведь Оливер тоже был заинтересован в продолжении их общего рода. Между Паулой и Оливером появилась трещина, которая с каждым днём становилась всё заметнее. После гибели Кевина замерла беременность у суррогатной матери. До определенного момента всё шло хорошо, даже слишком. А потом на сроке двенадцать недель, без каких-либо предпосылок для этого, всё остановилось. Паула не отчаивались. У неё ещё были эмбрионы. А вскоре она получила страховку за свой сожженный дом и с деньгами стало легче. Следующей была двойня. Она повторила судьбу первого эмбриона. На том же сроке. А потом была ещё одна. Тоже двойня. Увы… К началу осени у Паулы складывалась печальная картина. Она растратила весь свой биологический материал, который хранился в Канаде, так и не добившись результата. В Европе у неё ещё были яйцеклетки. Но это требовало бо́льших финансовых вложений. К тому же здоровье Зои́ не улучшалось, а только ухудшалось. Несмотря на бесплатность местной медицины, требовались деньги. Оливер в этот раз на просьбу о помощи ограничился лишь советом: вновь велел обратиться к бывшему мужу. На взгляд Паулы, он слишком уж вошёл в роль святого. Пауле ничего не оставалось, как последовать совету. В конце концов, Лукас много лет считал Зои своей дочерью. Он нехотя согласился, предварительно поставив условие: деньги будут выделяться исключительно на медицинское обслуживание. Паула кивала, но знала, что вскоре Лукасу надоест тщательно проверять счета, и тогда она сможет злоупотребить его доверием. В радужные планы Паулы неожиданно вмешался Джозеф. В отсутствии Макса он исполнял все его обязанности и имел право накладывать запрет на сомнительные финансовые операции другого члена семьи. Такая ответственность главы семьи за финансы домочадцев существовала уже несколько столетий. И она работала. Впрочем, действия главы тоже можно было оспорить, но это делалось очень редко. Джозеф лично приехал к Пауле домой, чтобы разъяснить ей ситуацию. Он демонстративно развернул стул, сел и положил руки на его спинку. Вёл себя развязно, но спокойно. Он делал вид, что защищает интересы матери, которая только начала подымать собственный «игрушечный» бизнес и нуждается в денежных вливаниях. Паула делала вид, что верит. На деле же Джозеф очерчивал границы собственной семьи, за пределами которых Макклайям нет места. Паула не ожидала такой мелочности от Джозефа. От любого из врождённых Донованов — да, от Джозефа — нет. Он ей казался слишком чувствительным к чужой боли и страданиям. Из такого легко «верёвки вить». Паулу подрывало: хотелось оскорбить Джозефа, поскандалить с ним. Вместо скандала она радушно предложила ему кофе. Джозеф отказался — после нескольких чашек на работе эта точно была бы лишней. А ещё его ждали дфйома на ужин, так что перебивать аппетит не стоило. Но главное: Джозеф побаивался есть или пить из рук Паулы. Ему было хорошо известно, на что способны Макклайи. Паула предложила Джозефу самому объяснить Зои, почему он ей отказывает. Та как раз слегла с сезонным недомоганием из-за резкого похолодания. Вид у Зои был: болезненный и беззащитный. «Пусть лично посмотрит ей в глаза», — подумала Паула. Паула провела Джозефа в спальню к дочери, а сама осталась за дверью. Стандартные «привет», «как дела» перетекли в беседу. Джозеф в основном интересовался самочувствием Зои́. Между разговором прощупал её пульс, осмотрел слизистые, потом приложил своё ухо к её оголенной спине… груди, чтобы прослушать сердечные тоны. Паула сочла такой телесный контакт очень интимным, восприняла его чуть ли не за сватовство и обрадовалась. Было бы хорошо заиметь такого зятя. Здоров, внешне красив, прекрасный донор спермы. Неважно, для неё самой или для дочери. Джозеф не такой подозрительный, как Макс, и не такой блудливый как его отец Лукас. К тому же порядочный. А с таким недостатком можно играть. Например, напоить и затянуть в постель к Зои́. Потом ему ничего не останется, как жениться. Джозеф, словно почувствовав ликование Паулы, встал и закрыл перед её носом дверь. Вернулся и сжал руку Зои́. — Немеют, — пожаловалась она. — Да, болезнь быстро прогрессирует, — не скрывал правду Джозеф. — У тебя был эпилептический приступ? — Да, на той неделе. — Фокальный с вторичной генерализацией? — уточнил он. — Да, — кивнула Зои. — Ты должна отказаться от курения. Или хотя бы максимально сократить количество выкуренных сигарет. Для начала. — Тогда мне будет скучно. — В этом мире есть много безопасных способов развеять скуку. Про другой (загробный) мир мы ничего не знаем. Поэтому отказ от вредных привычек, режим питания, правильно подобранное медикаментозное лечение — всё это улучшит качество твоей жизни. — И что мне это даст? — Годы жизни, мисс. — Джозеф отпустил руку Зои и направился к выходу. — Я хочу больше. Джозеф остановился и, немного подумав, вернулся к кровати Зои. — В мире пока нет официальных случаев исцеления от этой болезни. — Но что-то есть? Иначе бы ты не вернулся сейчас? — Не знаю. Можно попробовать экспериментальное лечение. Макс раньше интересовался этой болезнью. У него есть контакты специалистов, не тех, что с громкими именами и баснословными гонорарами, а других… тихих, странных, работающих в тени. — Но ты что-то хочешь взамен? Джозеф вздохнул. Зои́ Макклай не была глупа. Среди Макклайев вообще нет глупых. Излишне самоуверенные, как Кевин — да. Подлые, как Паула — да. Но глупых нет. — Хочу, — Джозеф сглотнул. — Есть шанс войти в стойкую ремиссию и отсрочить начало твоей инвалидизации. Но взамен ты должна отказаться от рождения потомков. — Нет! — вырвалось у Зои́, глаза вспыхнули. — Я интересовалась. Беременность, гормоны пойдут мне на пользу. Я собираюсь иметь несколько детей, и точка! — Как пожелаешь, — Джозеф встал со стула. — Но учти: улучшение от беременности будет лишь иллюзией. А проблемы от детей — настоящие. И они могут ударить сильнее, чем ты думаешь. — Почему ты хочешь, чтобы у меня не было детей? — крикнула Зои́ вслед за ним. — С чего ты взяла, что я хочу? — Развёл руками Джозеф. — Слово «гуманность» тебе знакомо? Я не могу способствовать рождению больных детей, которым с высокой вероятностью ты передашь эту болезнь… Джозеф оставил Зои́ и, не задерживаясь, попрощался с Паулой. Ему было душно в её доме, противно — всюду мерещился запах мертвечины. Он вышел на улицу и глубоко вдохнул холодный осенний воздух. Без разницы, какую проблему Зои́ Макклай передаст своим детям. Совсем другое — какие проблемы эти дети могут создать его собственной семье. Джозеф понимал, что Паула начнёт давить на Зои́, торопить с рождением детей, ведь у той мало времени. Ухудшение состояния могло подтолкнуть Зои́ к сделке с Джозефом. Но такая сделка не имела никакой законной силы и носила лишь формальный характер. Зои́ могла передумать, как только почувствует себя лучше. Но и Джозеф мог изменить решение.

***

Мартин и Себастиан сняли номер в гостинице Форта Мак-Мюррея, но задержались там ненадолго. Провели ночь, оставили кое-какие вещи и закупились в местном магазине, после чего покинули пределы городка. Несмотря на раннюю осень, прогноз обещал тёплую и безветренную погоду на ближайшие дни. Это облегчало подготовку к лагерю. Машину они оставили подальше от того места, где планировали установить палатку. Мартин, как всегда, брюзжал. На этот раз его раздражало, что пришлось отделываться от навязчивой охраны. — Так ты, оказывается, не хозяин своей жизни? Дожился! — укорял он Себастиана. — Получается так, — спокойно ответил Себастиан. — Лезут не в своё дело. Впрочем, сейчас Себастиан не отказался бы от пары вооружённых охранников. Он боялся диких животных: медведей, лосей… Всё-таки городская кровь брала своё. Мартин ехидно улыбнулся и почесал затылок: — Забыл спросить, может, ты боишься этих мишек и лосей? — Я доверяю тебе, — сказал Себастиан, но в мыслях прокручивал печальную статистику гибели людей в дикой природе. «Черти побрали бы этого старого авантюриста», — думал он, понимая, что только ради Макса решился провести время в таком месте. Первую съёмку провели ночью. Дрон мог лететь на дальность до полутора километров, но издавал характерный шум. Поэтому снимали недолго и осторожно, чтобы не привлекать внимания. В следующие три дня были ещё несколько съёмок, как дневных, так и ночных. Сектантский посёлок не был заброшен. Его усердно реставрировали: виднелись свежие доски, ремонтные инструменты и строительные леса. Себастиан предположил, что Магнус расширяет свою империю — это было неплохо. Хорошо… Так будет легче добраться к убийце своей дочери. Но внимание мужчин привлёк не только посёлок. На полукилометровом расстоянии от него стоял маленький домик, с виду ветхий и заброшенный. Однако признаки жизни были явными: по утрам во дворе сушилось бельё — постель, детские вещи, пелёнки. В разное время появлялся и пропадал детский манеж: то его ставили во двор, то уносили внутрь. Один раз камера зафиксировала в манеже белокурую головку малыша. — Нужно быть идиотом, чтобы посреди леса растить грудного ребёнка, — сказал Мартин. — Интересно, что об этом думают социальные службы? Мартин рассуждал правильно. Вездесущие соцработники обязаны интересоваться младенцем в лесу… если, конечно, его пребывание там законно. — Эти соцслужбы, — с явным знанием дела сказал Себастиан, — чаще занимаются бумажной волокитой и шантажом. Нормальные семьи обижают, а безобразие в упор не хотят видеть. Даже если здесь будут незаконно удерживать десяток младенцев, уверяю, сюда никто не сунется. Себастиан мысленно представил хибару, где, возможно, впервые увидел этот мир Макс. Другого жилья в округе не наблюдалось. Вероятно, в этой избушке процветает незаконный бизнес по избавлению от нежелательных детей. Ребёнка, которого засняла камера дрона, могла родить такая же безответственная дура, как его несчастная дочь.

***

С началом осенних дождей на Джозефа накатила хандра — сильнее обычного. В голове назойливо крутилась песня The Rasmus «October and April». Они с Максом казались словно из разных миров, словно октябрь и апрель, и эта мысль жгла его изнутри. «Эта роковая любовь была как яд. С самого начала. Словно свет и тьма», — рыдал Джозеф по ночам, вгрызаясь лицом в подушку. Сердце сжималось, грудь будто давили руками. Он не мог сосредоточиться на работе, наблюдать за детьми или вести семейные дела. Без Макса всё было пусто и безжизненно. Нет, он не злился. Просто горько и нестерпимо грустно. Ульрих говорил, что Макс сейчас живёт в Польше. Уже два месяца. Работает. Ходит в церковь по воскресеньям. У него всё хорошо. Кажется, Макс там засел окончательно. Джозеф утратил вкус к еде и перестал появляться в столовой. Аппетита не было. Лукаса насторожили эти изменения. Он стал приносить Джозефу еду прямо в спальню и не уходил, пока тот хоть что-нибудь не съест. Джозеф чувствовал себя неловко. — Думаешь, я нуждаюсь в заботе? — зло спросил он Лукаса. — Моё дело, о чём мне думать, — отрезал тот. И добавил тихо: — Ты должен увидеться с ним. — Да… — почему-то согласился Джозеф. У него просто не было сил возражать. — Езжай к нему. Твой дом там, где он.

***

Пшемысль. Городок у реки Сян на востоке Польши. Джозеф прибыл в Польшу без охраны. Пассажирским рейсом с одной пересадкой. Перелёт был максимально комфортный и спокойный. Он не знал, что именно привлекло Макса в этот маленький городок — может, горбистый ландшафт, может, старинная архитектура с узкими улочками и красными черепичными крышами. Макс работал в филиале клиники по лечению бесплодия. Называть это полноценной лабораторией было бы слишком пафосно: несколько кабинетов, простая техника, базовые лабораторные задачи. Он явно пошёл на понижение, вернувшись к тому, с чего начинал ещё в университете, и без права дальнейшего карьерного роста. В небольших польских городках иностранцев, особенно из мусульманских стран или с иной культурной принадлежностью, часто встречают осторожно. Макс об этом прекрасно знал и потому не рассчитывал на особое внимание или поддержку. Ульрих объяснил Джозефу, что Макс перевёл документы Дахила Сафари и теперь на основании своего первого диплома имеет право работать средним медицинским персоналом. Чтобы претендовать на более высокую должность, нужно пройти ряд процедур, которые во время пандемии были упрощены. Но Макс сознательно не стремился к легализации. До переезда в Польшу Макс около месяца прожил в Германии и даже успел поработать в аналогичной клинике. Однако что-то там не сложилось, и он решил переехать в соседнюю страну. Макс работал допоздна, а у Джозефа появилась возможность прогуляться по городу. Он впервые оказался в Европе. Здесь всё было иначе. После Канады казалось тесно и многолюдно, но теплее, чем сейчас в Эдмонтоне. Листва на деревьях тоже была другая — желтая, а не багровая. К концу дня ноги Джозефа устали от бесконечных подъемов и спусков по холмам, но городок оставил приятное впечатление. К вечеру стало довольно малолюдно, даже центр опустел: местные жители предпочитают рано ложиться и рано вставать. Джозеф решил дать Максу время прийти в себя после работы, немного отдохнуть, а только потом появиться. Макс снимал комнату в хостеле на краю города, почти в пригороде. Небольшое двухэтажное здание стояло за решетчатыми воротами, которые не были заперты. Джозеф толкнул их и вошёл внутрь. Заросли декоративных кустарников казались немного дикими, но ухоженными, в этом был свой особый шарм. Джозеф не знал польский, только немного русинский диалект, на котором пел в хоре. Мысль о том, что придётся объясняться с местными, заставила его нервничать. Во дворе никого не было, и он, решив рискнуть, пошёл дальше. Дверь в дом тоже оказалась незапертой. Немного осмотревшись, Джозеф направился на кухню, ведомый запахом готовящейся еды. Его он узнал со спины. Фигура Макса казалась худой, но под накинутым на голое тело худи ощущались сильные мышцы. Макс уже успел принять душ, но волосы ещё не высохли и казались темнее. Умелыми движениями он разделывал тушку форели, а в сотейнике уже тушилась капуста. Сердце бешено заколотилось. Джозеф сделал шаг вперёд — и на него из-под стола уставилась пара недовольных собачьих глаз. Звериный оскал ясно давал понять: дальше идти не стоит. Пёс пока не издавал звуков, лишь взглядом выражал серьёзность своих намерений. — Это Фрай, — спокойно сказал Макс. Его привычка чувствовать всё «спиной» часто пугала Джозефа. — Я нашёл его в горах, в Пакистане, привязанным к дереву. Он был истощён и мог погибнуть в ближайшие часы, если бы мы случайно не встретились. Мне не нужен пёс, думал пристроить его в приют в Европе. Но, как видишь, пока мы вместе. Несмотря на напускное спокойствие, Макс нервничал. Его рука предательски дрогнула, и он, сделав неверное движение, порезался острым, собственноручно заострённым ножом. На стол упало несколько капель крови. Макс прижал рану и быстро ополоснул её под проточной водой, затем перевязал ситцевым носовым платком. Только после этого он повернулся к Джозефу, и их взгляды встретились. Макс понимал, что это будет совсем не просто. Хотелось броситься к нему, упасть на колени и вымаливать прощение за своё предательство и трусость. Но остался на месте. Он знал: если бы вернул всё обратно, ничего бы не изменил. У Джозефа ещё есть шанс на нормальную жизнь — чистую, спокойную, с правильным выбором. А Макс сделает всё, чтобы детям ничего не угрожало извне. В глазах Джозефа была бесконечная тоска и боль. Макс был уверен, что у него тоже. Они словно зеркалили друг друга. Джозеф хотел сказать многое, но слова застряли у него на губах. Первым справился с собой Макс. Он заговорил быстро, сухо и отстранённо: — Обниматься не будем. Здесь даже геи гомофобные. Джозеф понимающе кивнул и отошёл на шаг назад. Дальше было некуда — он и так прижался спиной к стене. Макс же вернулся к своему занятию, аккуратно поворачивая раненую руку, чтобы не задеть рану. Следить за движениями Макса всегда было эстетически приятно. В нём ощущалась рука хирурга. Он не просто разделывал рыбу — он словно препарировал её. Аккуратно поддев ножом кожицу, одним движением снял её. Затем изучил внутренности, помогая себе кончиком ножа. Часть внутренностей, кожица и приличная часть хвоста достались Фраю. Кроме того, ему полагалась банка мясной консервы для собак. Вокруг суетились незнакомые люди, кивали Джозефу, переговаривались с Максом, брали еду из холодильника или ставили чайник. Понимали ли они, кто перед ними? Разве Макс не выдаёт свою профессию? У кого ещё из этих людей ножи заточены до остроты хирургического скальпеля? Соседи называли Макса Даниэлем. И он отзывался. Уже привык. Наверное, если сейчас назвать его Максом или Дахилом, он даже не шелохнется. Выдержка. Джозефу было непонятно, как имя Dahil при переводе документов превратилось в Daniel. Как светлоглазый араб в одночасье стал поляком? Или словаком? Dahil — Danilo – Daniel. Макс добавил кусочки филе форели в сотейник к капусте. Это сокращало количество жира, которое он использовал бы при жарке рыбы. Джозеф грустно улыбнулся — Макс совсем не изменился. Всё так же скуп: на еду, на калории в своём рационе, на слова, на эмоции, даже на бумагу на которой он пишет свои заметки. Вошёл сосед примерно возраста Джозефа. Подошёл к Максу поближе и заговорил. Джозеф из-за незнания языка понимал с запозданием, и то лишь благодаря знакомым словам в его речи. Сосед интересовался, что у Макса с рукой.Тот что-то тихо ответил и показал рукой на нож. Сосед прорычал, что Макс слишком неосторожен и что он сам не доверял бы ему острых предметов. Но взгляд его был хищным: он устремился на шею Макса, туда, где под расслабленным воротником худи виднелась беззащитная плоть. Джозеф мгновенно уловил недвусмысленный интерес соседа к Максу. Похоже, ревностный католик, сторонник традиционных ценностей и истинный гомофоб – интересуется мужчинами. Макс улыбнулся соседу лишь для того, чтобы тот отвязался. Затем он занялся уборкой: вытер стол, ополоснул нож. Но к остальным ножам его не положил. Оставлять настолько острый предмет в местах общего пользования было неразумно. Он убрал сотейник с огня и поставил его на поднос. Также рядом водрузил тарелку с овощами и пакет гранатового сока. Махнул рукой псу и кивнул Джозефу, приглашая за собой. Комната Макса на втором этаже была крошечной и узкой, но в ней имелось окно во всю стену, прикрытое лёгкой занавеской. Макс оставил поднос на столе и, не давая Джозефу заговорить, сунул ему в руки полотенце и ключ. — Душ в конце коридора. Ключ нужен, чтобы посторонние не пользовались. Жильцы сами убирают за собой. Джозеф подчинился. Оставшись один, Макс упёрся ладонями в стол и погрузился в себя. Он всегда знал: встречи не избежать, и пытался морально подготовиться. Обещал себе быть сильным, держать себя в руках. Но оказалось до боли трудно. Нужно было организовать встречу через адвокатов… однако случилось так, как случилось. Макс рассматривал свои руки не в силах отнять их от стола. Аппетита не было, хоть не ел давно. У Джозефа скорее всего тоже не будет желания есть. Не было смысла сервировать стол. В дверь постучал назойливый сосед с каким-то бытовым вопросом. На самом деле его интересовал Джозеф: кто он Максу? Останется ли ночевать в этой комнате, где кровать всего одна? Макс что-то ответил сквозь закрытую дверь. Шорох шагов Джозефа не вернул его к действительности. Пальцы всё так же вцеплялись в столешницу. Хлопнула дверь изнутри, щёлкнул дверной замок, и к его шее вдруг прикоснулись знакомые губы — именно к тому месту, которое недавно с жадным вниманием желал сосед. Макс прикрыл глаза. Сопротивляться не было желания. — Нужно выключить свет. Нас видно снаружи, — чужим, не своим голосом выдавил он. — Да, — Джозеф отпустил Макса лишь на миг, чтобы дотянуться до выключателя. И тут же снова вцепился в его шею. Вопросов было много, но все они потеряли значение. Важно было только одно: Макс дрожал в его руках. Ещё недавно он казался равнодушным. Джозеф резко впечатал его в стену — в тот узкий промежуток, не занятый ни кроватью, ни шкафом. Макс пошатнулся и, чтобы удержаться, прижался к стене лбом и ладонями. Джозеф навалился на Макса сзади, тяжело дыша ему в шею. Не церемонясь, стянул джинсы и осторожно ввёл палец. Всего один. Он не знал, будет ли тот сопротивляться или нет. Там, на кухне, Джозеф ещё верил, что держит себя под контролем. Но здесь, наедине с Максом, в нём проснулось что-то животное. Макс притих и почти не двигался, как настороженный крольчонок. Он никак себя не выдавал. Джозеф медленно проникал глубже, водил пальцем по кругу, тихо извинялся, понимая, что причиняет неудобства. — Проверяешь меня на предмет верности? — неожиданно и некстати бросил Макс. — Нет… Нет. Просто хочу тебя. У тебя есть… крем, смазка? Макс вывернулся из его объятий, будто и впрямь лишь для того, чтобы достать нужное. А заодно — перевести дух. «Он хочет! Хочет!» — сердце Джозефа радостно заколотилось. В комнату проникал только свет уличного фонаря — единственное освещение. В этом полумраке Джозеф видел, как Макс роется в шкафу, угадывал очертания его фигуры. Худи соскользнуло с плеча, обнажив участок белой кожи. В такие моменты так и тянуло натянуть ткань обратно, но Макс, как обычно, долго не замечал неудобства, а потом просто сбросил всё целиком. — Скажи, как мне стать? — спросил он, протягивая Джозефу тюбик. — Лучше ляг на спину. Я хочу видеть твоё лицо. Джозеф толкнул его на кровать. Единственный барьер — полотенце, намотанное на его бёдра, — уже давно соскользнуло и валялось на полу. Джозеф вошёл в Макса медленно и до конца. Тот растерянно замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Джозеф дал ему время привыкнуть, а сам ощупывал его тело, лицо, узнавая. Макс стал жёстче, суше, чем прежде; внутри было напряжённо, слишком тесно, словно он забыл, как правильно расслабиться. Джозеф поочерёдно втягивал то нижнюю, то верхнюю губу Макса, задерживался дыханием у его уха. Запах остался прежним. Родной. — Сильнее. Жёстче, — вырвалось у Макса. Он сам сделал несколько нетерпеливых движений навстречу. Джозеф навалился на него, прижимая к матрасу, обездвиживая. — Нет… ты слишком возбуждён… Это опасно. Джозеф не хотел причинить Максу вред. Он понимал, насколько тот сейчас уязвим. Завтра, когда походка будет красноречиво выдавать ночные события, Макс наверняка пожалеет. Поэтому Джозеф, сохраняя ясность там, где Макс уже терял её, двигался осторожно, целясь в самую чувствительную точку. Макс выгибался под ним и тихо кряхтел, почти по-детски, недовольно. Больше всего он хотел, чтобы это поскорее закончилось — и вместе с тем, чтобы пришла развязка. — Прошу… — шептал он, уткнувшись лбом в плечо Джозефа. Джозеф привстал на руки и увеличил амплитуду движений. Он делал глубокие вдохи, пытаясь удержать стон, но не выдержал, когда Макс вцепился в него и судорожно кончил. Он хотел дать Максу время прийти в себя, не тревожить слишком чувствительное после оргазма тело. Но сам уже потерял контроль, перестал ощущать границы. Джозеф сделал два мощных финальных толчка и разрядился в нём. Макс в тот же миг кончил снова — себе на живот. Их тела содрогнулись одновременно. Обессиленный, Джозеф упал рядом и лениво размазал густую, вязкую, почти желеобразную сперму по коже Макса. — У тебя вообще был рефрактерный период? — спросил он с лёгкой улыбкой. — Не заметил, — отозвался Макс, повернувшись к нему лицом. — Значит, поздравляю. Ты из тех счастливчиков, кто способен кончать несколько раз подряд. — Может, это просто реакция на слишком долгое воздержание, — предположил Макс. Джозеф притянул Макса ближе. У него никого не было. Не было — он бы почувствовал, если бы было иначе. Макс всё ещё его. Пока — его. — Как твои матримониальные планы? — позже спросил Джозеф. — Когда свадьба с той афганкой? Макс притих и не ответил. Наверное, обиделся. Джозеф, чтобы сгладить неловкость, скользнул ниже и жадно взял его член в рот. Если свадьба будет — то потом. А сейчас они есть друг у друга. — Не знаю, о ком ты, Джозеф… Наверное, о той пуштунке? — напряжённо сказал Макс, выгибая спину. — Перестань… Я не знаю, что мне делать. Говорить с тобой или… чёрт, я возбуждаюсь! Но правда — я не знаю, когда у неё свадьба. Мне Рахмон разрешения на брак не давал. Без этого в племени никак нельзя… Макс оставил свои попытки сопротивления Схватил Джозефа за волосы и резким движением насадил сильнее на свой член. Той ночью Джозеф понял сразу несколько вещей. Во-первых, что Макс — куда более темпераментный, чем он думал. Во-вторых, что сосед у Макса — ещё тот назойливый придурок. И наконец — что он сам тоже способен на множественный оргазм, так же, как и Макс. Или это всё-таки результат слишком долгого воздержания? С соседом получилось неловко. Его комната была ближе всех, и дважды, прикрываясь заботой, он предлагал Джозефу «свободную койку». Мол, двум мужикам негоже делить одну постель. Взял на себя роль местной полиции нравов. Джозеф только утвердился в решении: он не позволит Максу оставаться в этом хостеле. Утром Джозеф проснулся один. Ни Макса, ни собаки. Зато грязная посуда со стола исчезла. После ночи они изрядно проголодались и съели всё, что только нашлось в доме — даже припрятанную Максом банку консервированного горошка. Джозефу показалось, что Макс оставил его, и вмиг он помрачнел. Но уже через секунду его лицо просияло. За окном послышался собачий лай. Фрай был лишён всяких манер, но как же Джозеф был рад его слышать! Макс вернулся с кофе из автомата. Свой он выпил по дороге; после прошлой ночи ему совсем не хотелось показываться на кухне. — Ты сегодня работаешь? — спросил Джозеф. Макс покачал головой. — Нет. Сегодня почти никто не работает. Воскресенье. Он упёрся задом в подоконник, так как единственный стул был занят — и уставился на Джозефа взглядом, полным обожания. На лице сияла нежная улыбка. — А давай возьмём напрокат велосипеды и поедем за город? Неподалёку есть кафе, которое работает по воскресеньям. Купим там еду на вынос. Соглашайся… Взгляд Макса был полон мольбы, будто Джозеф мог ему отказать. Макс уже неплохо ездил на велосипеде, хоть раньше не умел. Они ехали, куда глаза глядят. Осень радовала своей красотой: было безветренно, временами пускался мелкий грибной дождик, совсем непродолжительный. Как же Джозефу этого не хватало! Всегда. Из-за графика работы и кучи проблем с Максом у них было так мало таких моментов. Они съехали с трассы в небольшой посёлок возле Пшемисля. Вдоль дорог встречались различные фигуры: девы Марии, молящиеся ангелы, кресты. Они напоминали могилы, но Макс уверял, что под ними нет праха. Эти статуи установлены в честь избавления от болезней, окончания войн и пожаров, в благодарность за урожай или за рождение ребёнка. Иногда кресты ставили на память о какой-то трагедии — несчастном случае, наводнении или гибели людей. Но чаще всего они были знаком веры и просьбой о защите дороги и дома. Они передохнули на пригорке возле ручья и немного перекусили, а потом завалились в кучу листьев и долго обнимались. Было спокойно и свободно — вдали от дома, от проблем, от Макклайев. — Вчера был мой последний рабочий день, — признался Макс. — Руководство очень расстроилось, когда я с ними попрощался. — Надеюсь, ты добился поставленной цели на этой работе, — предположил Джозеф. — Я испортил эмбрионы Паулы. Топорно. — Макс вздохнул. — Меня спугнули, пришлось поспешить. В Германии всё прошло более гладко. Больше у Паулы не осталось материала. Всё. — Ты уверен? — Джозеф не скрывал сомнения. — Уверен. Яйцеклетки не сперма — их извлечь сложно и рискованно для здоровья. Паула и так перестраховалась, сохранив их в трёх местах. Я думал, мне придётся меньше напрягаться. — Как ты их вычислил? — Всё просто, — Макс пригладил волосы Джозефа. — В моей школе есть правило: помогать своим товарищам по школе, если они обращаются. Мы не ходим на свадьбы друг к другу, не поздравляем с праздниками, но всегда готовы помочь и обязаны помочь, если просят. Какая бы ни была моя школа, она выпускает высококлассных специалистов. Один из моих товарищей связан с разведкой. Я не знаю точно, как называется его должность, и не имею права разглашать место работы… — Между вами что-то было? — Джозеф спросил с ноткой ревности. — Да, — кивнул Макс. — В школе я сломал ему нос. Мы оба претендовали на звание лучшего ученика. Только я сильнее. Джозеф улыбнулся. Он совсем не то имел в виду. Макс его не понял. И ладно. Он просунул свою ногу между ног Макса и уже совсем скоро они доставляли друг-другу удовольствие. Словно изголодавшиеся животные они никак не могли насытится близостью. Им всё было мало. Когда всё закончилось, Джозеф с какой-то едва сдерживаемой неистовостью бросился вытирать с Макса следы их близости. Сердце бешенно колотилось, в голове кружилась мысль — что ждёт их дальше? Какая судьба их отношений? Всё зависело только от Макса, только от него. Джозеф боялся услышать плохие для себя новости, но всё же осторожно спросил: — И что теперь? Макс молчал. Он застегнул штаны, поправил на себе одежду, сел на велосипед и поехал. Джозеф погнался за ним. Остановились у высоких кованых ворот с крестами на верхушках. Точно такие были в Синевире на кладбище. — Зайдём? — Макс спрыгнул с велосипеда и оставил его в траве. То же самое сделал Джозеф. Кладбище было старинным, утопающее в хвойном лесу. При внимательном рассмотрении оно оказалось ухоженным. Могилы стояли тесно, но каждая имела свою индивидуальность. Такие же ангелочки раскрашенные голубым, Джозеф видел в Синевире и больше нигде, молящиеся бесполые ангелы в платьях перевязанных красным поясами. Статуи были очень старые, но кто-то им регулярно подкрашивал пояски красной краской. — Лучше всего с новым городом знакомиться по кладбищу. Кем были его ушедшие жители? Каково к ним отношение ныне живущих? — объяснил Макс. — Только в том случае, если на данной земле давно не было войн. Важно, чтобы на земле предков жили именно их потомки, — мудро подметил Джозеф. У церкви местные женщины облагораживали общественную клумбу. Не за деньги, а потому, что у них оказалось свободное время. — Слава Ису! — поздоровался с ними Макс. Женщины подняли головы и дружелюбно ответили: — Навеки-вечные. Красивый Макс произвёл на них хорошее впечатление. Хоть кладбище считалось уже закрытым для захоронений, работы на нём велись. Скоро первое ноября, День всех святых. К этому дню обычно приводили кладбища в порядок. Поодаль виднелись склепы. Своим видом они напоминали небольшие церквушки. — Здесь красиво, — заметил Джозеф. — Да. Кладбище яркое. — Я говорю не только о кладбище, но и о самом ландшафте, об архитектуре. — О, да… Мои предки, строители, приучили местных к прекрасному. — Здесь жили твои предки? — удивился Джозеф. — Мне казалось в совсем другой стране. — Пошли! — Макс схватил Джозефа за руку и потянул к самому большому и богатому склепу. В нём велись ремонтные работы. Макс поздоровался с работниками и вошёл внутрь. — Сюда нельзя. Частная собственность, — шепнул Джозеф. — Нам можно. Это склеп нашей семьи. Внутри склепа пахло краской и свежей штукатуркой. Старинные фрески поражали удивительными мотивами: на них переплетались язычество, более новая христианская религия и ремесло семьи. Святые были не обычные — с циркулями, молотками и наугольниками в руках. Джозеф заметил также несколько эзотерических символов, например, глаз в треугольнике, который, вероятно, имел масонское происхождение. — Они были массонами? Наши предки? — спросил Джозеф. Как-то само собой получилось, что предки Макса по праву стали и его предками. — Не знаю. Может быть. В первую очередь, они были строителями. С давних времён массонство обозначало обычный профсоюз. А потом люди сделали это мейнстримом и всё испоганили. Макс привлёк Джозефа к себе и поцеловал. — Ты что, ненормальный? — толкнул Джозеф Макса. — Здесь же тела! — Где ты видел здесь тела? Их нет. Тела внизу, Джозеф. Макс провёл Джозефу экскурсию по склепу. Они спустились вниз, где были несколько поколений его семьи. — Я вскрыл несколько старых гробов, Джозеф. Мне нужно было взять образцы для семейного ДНК. То, что я там увидел… это было ужасно. На телах моих предков были явные следы насильственной смерти. Я долго пытался понять, зачем они это сделали. Думаю, суеверные люди, не слишком соображающие, решили, что мои предки «зажились» на этом свете. — Зажились? — переспросил Джозеф. — Да. Существует старое поверье: есть время жить и есть время умирать. Человек должен родиться, жениться, родить детей, вырастить их… и умереть вовремя. Вовремя! Понимаешь, Джозеф? Считалось, что если кто-то живёт слишком долго, он отнимает жизнь у других. Наших предков убивали именно за это. И, думаю, не без подстрекательства Макклайев. — Знаешь, — Джозеф посмотрел Максу в глаза. — Я никак не мог понять, почему твоя семья уехала из Европы. Не верил, что можно так просто бросить всё — семейное дело, недвижимость, цивилизованную страну — и уехать в холодную, ещё плохо обжитую землю, начинать с землянки, пока строится более прочный дом… — Теперь знаешь почему? — спросил Макс. — Теперь знаю, — ответил Джозеф. — Люди, которые живут лучше других, всегда вызывают зависть. Вместо того чтобы брать с них пример, многие предпочитают принижать или уничтожать их. Те, кто сам живёт в нищете или ограниченности, всегда пытаются втянуть в это и других. — Ты всё правильно понял, Джоз. Поэтому мы должны делать выводы. Нам нужно осторожно пускать чужих в свой мир. Главное — семья. — Да, Макс. Семья. У Джозефа появилась смутная надежда вернуть Макса домой. Он любит свою семью. И это главное. Нужно убедить его, что он нужен. Нужен.

***

В хостеле их ждала неприятность: сосед устроил скандал. Гомофобный гей — хуже не придумаешь, усмехнулся про себя Джозеф. Тот то ли ревновал, то ли просто искал повод, но обвинял их в нарушениях и грязно намекал на то, чем они занимались ночью. Пока Макс гулял с Фраем, сосед не унимался: ломился в дверь, кричал на весь этаж. Джозеф сжал кулаки — ещё чуть-чуть, и он бы вышиб его из коридора. Но вмешались другие постояльцы и вызвали полицию, чтобы положить конец этому цирку. Макс с Джозефом кое-как приняли душ, но спускаться на кухню не рискнули. У Макса в рюкзаке ещё завалялась банка кукурузы и рыбная консерва. Для Фрая — сухой корм. Тяжёлое детство научило его делать запасы, даже когда казалось, что это лишнее. Поужинав наскоро, Джозеф собирался снова поднять тему, которая не давала покоя. Но разговору не суждено было состояться. Как, впрочем, и самому ужину. Вдруг зазвонил телефон. До этого Джозеф даже не был уверен, что у Макса он есть. Тот побелел, будто предчувствуя беду, и достал из кармана рюкзака простенький аппарат без названия и маркировки. — Слушаю, — только и сказал он. Дальше слов не последовало. Его лицо говорило куда больше. — Прости, Джозеф. Мне нужно уехать, — Макс посмотрел умоляюще, почти виновато. — Когда? — Уже… сейчас. Он наспех сгребал в рюкзак документы и какие-то вещи, параллельно судорожно набирая номер такси. Аэропорт был почти в сотне километров, и желающих ехать туда в воскресенье вечером не находилось. Только с третьего звонка удалось договориться, да ещё и за неприличные деньги. — Я с тобой! — выкрикнул Джозеф, подскакивая. Макс резко схватил его за плечи и тряхнул несколько раз, будто пытаясь вернуть к реальности. — Мне нужно срочно. Понимаешь? Одному — больше шансов выбраться. К тому же Фрай… — Что Фрай? — Он слишком привязан ко мне. Я не могу его бросить вот так. А с собакой — это потеря времени. Обратись к Рахмону. Он поможет вам вылететь. Может, сейчас стоило бы Джозефу сдержаться и не выяснять отношения. Но другой возможности у них могло больше не быть. — Ты думаешь, сделал детям лучше, что их бросил? — он толкнул Макса к стене, дыхание сбилось от злости. — Ты знаешь, что не было такого дня, чтобы Рахмона не вспоминала о тебе, засыпая? Леонард тебя даже не знает. А ему уже год! Он чувствовал, что задел самое уязвимое. Макс вспыхнул пятнами, в глазах выступила влага. Возможно, от боли в сердце, а возможно, от того, что Джозеф держал его за шею, — Я тоже её помню, — выдохнул Макс и, с силой оттолкнув Джозефа, бросил в рюкзак ноутбук. — Ты считаешь, что лучше пусть меня ликвидируют у неё на глазах? А? — Макс бросил Джозефу в руки поводок Фрая и со звуком положил на стол пакет с собачьими документами. — В этой игре я выбираю быть охотником, а не жертвой. Понял? Для меня дорога жизнь каждого члена семьи. Даже его. Он кивнул на Фрая. Пёс радостно завилял хвостом, будто не замечая накала. А Макс уже раздавал распоряжения, чётко, без пауз: — Не вздумай перевозить Фрая в багажном отсеке, он этого не выдержит. Дождись, пока Рахмон устроит тебе частный перелёт. Мои вещи проверь — там может оказаться компромат. За жильё рассчитайся вместо меня и верни велосипеды на стоянку. Этот маленький город важен для нашей семьи. Мы не можем оставить после себя грязный след. — Ладно, — неожиданно согласился Джозеф. — Хоть скажи, что случилось? Макс метнул на него быстрый, недоверчивый взгляд. Слишком уж легко прозвучала эта уступка, и он не спешил верить. — Магнус… — наконец произнёс он, — требует срочной встречи. Просил, чтобы я пришёл один, без хвоста. Но, — Макс выделил паузу, — ты имеешь полное право набрать Ульриха, как только за мной захлопнется дверь.