Помни, что ты — человек

      «Двадцать пятые Голодные игры точно будут особенными!».       Об этом говорили повсюду: капитолийские улицы наполнились гомоном тысяч голосов, газеты пестрели громкими заголовками, по телевидению запустили массовую рекламную кампанию. «Первая Квартальная бойня». Илью передергивало каждый раз, когда он слышал эти три слова. Он сразу же вспоминал предыдущие Игры — Двадцать четвертые. Свои.       Год назад он, выходец из Первого дистрикта — развитого, богатого, привилегированного, но все еще дистрикта — выиграл для своей семьи право жить в Капитолии.       Илья шел к этому всю жизнь, а иной, без Игр, без их вечного видимого или невидимого присутствия, просто не знал. Так было принято. Когда ему исполнилось пять, он начал заниматься физической подготовкой. Когда ему исполнилось десять, он перешел к тренировкам по рукопашному бою и владению оружием: метанию ножей и стрельбе из лука. Илья полностью отдавал себе отчет в том, что, когда придет его время, он вызовется добровольцем и выйдет на Арену, и сделает это не только ради себя, но и ради родителей и младшей сестренки, тогда только-только появившейся на свет. Он был готов на все что угодно, лишь бы ее имя никогда не назвали на Жатве.       Не назовут. Теперь точно. Они — капитолийцы. Цель была достигнута ценой пролитой крови, и куда больше чужой, чем Ильи.       Его снова передернуло, когда последние несколько часов его Игр пронеслись перед глазами: отравленная умирающая Изабо, Адам с ножом, загнанным под ребра. Все это приходило к Илье в кошмарах, догоняло паническими атаками, подступало к горлу горькой тошнотой. Но таковы были правила.       Либо ты, либо тебя.       По слухам, Двадцать пятые Голодные игры должны были стать первыми с двумя Аренами вместо одной. Илья не до конца понимал, как именно это будет выглядеть, но продолжал подслушивать краем уха шепотки преподавателей на занятиях: поговаривали, что две части будут соединены подземным тоннелем со специальными резервуарами для переродков, которых будут выпускать по команде распорядителей.       Был лишь один верный способ узнать правду или что-то вроде нее.       — Папа говорил, в этот раз придумали что-то со льдом и снегом, — Эмбер поудобнее перехватила Илью под руку, пока они, лавируя, пытались обойти студентов Академии, столпившихся во внутреннем дворе после занятий, и ни с кем не столкнуться. — Глупая затея. Половина умрет от холода в первые же сутки.       Отец Эмбер, мистер Гленн, был одним из распорядителей Игр, и идеи устройства Арен частично принадлежали ему. Илья познакомился с его дочерью в прошлом году: тогда Эмбер была «прикреплена» к Илье как наставница «для адаптации после переезда в Капитолий и перехода в Академию», согласно официальным документам. В общении Гленны казались Илье приятными людьми настолько, насколько вообще могли казаться приятными коренные капитолийцы. По крайней мере, Эмбер очень к себе располагала, так что Илья позволял себе быть с ней честнее.       — А что не глупая затея? — Илья зашипел, потому что Эмбер слегка ущипнула его, мол, не говори об этом так громко, и понизил голос. — Это все...       — Да, да, — она оборвала Илью на полуслове, — я понимаю. Прости. Но... ты же знаешь, что иначе никак.       Илья угукнул. Конечно. Он взглянул на Эмбер искоса: светлые волосы, заплетенные в косу-змейку, темные чуть нахмуренные брови, прямой нос. Они могли бы сойти за брата и сестру, вот только Эмбер была капитолийкой, чей жизненный путь следовал четко выверенному плану с самого начала, и даже Илью, при всей ее доброте по отношению к нему, вполне могла считать просто своим очередным академическим проектом. Белоручка, которая и мухи не обидит. Ей не нужно было и не нужно будет никого бить, расстреливать, душить или резать.       Это к Илье намертво прилип душащий металлический запах крови, въелся в самое нутро так, что не отмоешь.       Эмбер никогда не поймет Илью до конца.       Илья тряхнул головой, прогоняя мысли, одернул край красной — кровавой — формы Академии. Эмбер, осознав, что Илья не собирается больше ничего говорить, вполголоса продолжила:       — Еще хотели отправить по четыре трибута вместо двух от каждого дистрикта. Ну, в честь Первой Квартальной бойни.       У Ильи разом все внутри замерзло, покрывшись толстой ледяной коркой. Два мальчика и две девочки от каждого из двенадцати дистриктов, итого сорок восемь трибутов. Вполовину больше, чем обычно. Эмбер произнесла это таким будничным тоном, будто они с Ильей обсуждали погоду или последние веяния капитолийской моды.       — Тише, — Эмбер, видимо, заметив остекленевший взгляд Ильи, погладила его по рукаву пиджака. Украдкой осмотрелась по сторонам и совсем тихо прошептала: — они отказались от этого. В пользу двух Арен.       Илья выдохнул. Сердце стучало где-то в глотке.       — Почему две Арены, а не одна? — Илья толком не понимал, зачем спрашивал. Это его больше никак не касалось, потому что участвовать в Играх он не будет. Он вообще ничего не хотел слышать об этой чертовой Квартальной бойне, но, противореча себе же самому, допытывался до последнего — так, словно от этого снова зависела его жизнь.       Эмбер пожала плечами. Между ее бровей опять залегла складка, которая появлялась каждый раз, когда она задумывалась слишком глубоко. По этой морщинке Илья догадывался, что Эмбер иногда мысленно задает себе те же вопросы, что и он.       «Игры правда необходимы? Зачем трибуты отправляются на смерть?»       — Технически — одна, потому что части соединены тоннелем. Папа говорит, что тоннель — островок надежды, — наконец пробормотала Эмбер. — Трибуты будут думать, что нашли место, где спрятаться. Но там, внутри, в резервуарах...       — ...будут переродки, — кивнул Илья, завершая реплику за запнувшуюся Эмбер. — Понятно.       Они наконец вышли из внутреннего двора Академии и теперь спускались по мраморным ступеням, залитым жарким послеполуденным солнцем. Илья поднял голову, сощурился от бьющих прямо в лицо лучей. Попытался впустить в легкие кислород, но не получалось — воздух был плотный, чересчур нагретый.       Узел, крепко завязавшийся в груди, никак не хотел исчезать.

***

      Вокруг снова была Арена — имитация лесистой местности, простирающаяся на мили и мили вперед, назад и по бокам, без конца и края. Илья шел, точнее, почти бежал, трясясь и стуча зубами от зябкой влажности ночного леса.       Изабо осталась где-то позади, у реки. Илья прикрывал веки и опять видел ее, некогда улыбчивую, безнадежно хрупкую, с широко распахнутыми глазами, полными уродливого страха, который также был и осознанием неотвратимого конца. Это Илья ее убил. Дал фляжку с водой, смешанной с соком раздавленных ягод морника — таких ядовитых, что можно было умереть от одной.       Изабо выпила воду залпом, не оставив ни капли. Даже не усомнилась ни на секунду, не предложила Илье первому сделать глоток, как если бы вообще не предполагала, что может погибнуть вот так, от руки трибута из ее же дистрикта.       Несколько минут спустя тишину разрезал залп пушки. Изабо больше не было.       Илья чувствовал, как по лицу текут слезы. Он не понимал, почему плачет, почему внезапно чувствует себя виноватым. Он не виноват. Он, как и очень многие ребята и девочки из его Дистрикта, готовился к Играм с младых ногтей, он знал, что ему придется делать для победы, он был готов к этому, он думал, что готов! Все остальные уже и так были мертвы, кроме Адама из Шестого, который где-то умело прятался, а Изабо.... это было неизбежно. Она совсем ослабела и умерла бы и сама через несколько часов. Даже без этой чертовой фляжки.       Хотелось уйти как можно дальше от реки, сбежать в самые дебри и никогда не возвращаться, даже если смертельно захочется пить. В конце концов, можно собрать росы…       Илья шел в вязкой темноте почти вслепую, отрывисто, неосмотрительно, не разбирая, куда наступает. Это стало ошибкой: левую ногу с хрустом дернуло вниз, пронзило острой, резкой болью, и Илья закричал, падая на травянистую землю, густо пахнущую дождевой водой.       Ловушки. Конечно. Это же лес, распорядители Игр везде поставили капканы. И везунчик Илья попался именно сейчас, когда уже был в шаге — иронично — от победы.       Он чуть повернул голову, отбросив с лица запачканные в грязи пряди, лезущие в глаза, и попытался хотя бы слегка приподнять верхнюю часть корпуса, чтобы взглянуть на ногу. По ощущениям, лодыжку раздробило в труху, но это невозможно было проверить: ничего не было видно. В каждой клеточке тела отпечаталась дикая боль, от усталости и голода помноженная на сто.       Он стиснул зубы и откинул голову обратно, но не рассчитал и слишком сильно приложился затылком. В ушах зазвенело, слезы вновь полились по щекам.       В голове проносились ненужные, совершенно бесполезные сейчас мысли. Илья не попрощался с кошками. Не дожил до зимы и не успел вдоволь покататься по замерзшему озеру. Так и не сказал Эндрю и Максу, что, вообще-то, действительно ценит их дружбу. Как же Илье не хотелось, чтобы мама видела в прямом эфире, как он вот так по-дурацки умирает, или чтобы Элли смотрела на это жалкое и жуткое зрелище, так что, наверное, хорошо, что уже поздно и она наверняка спит. Вот бы и отец не смотрел, потому что он готовил Илью для другого. Для победы.       Илья старался, как мог, успокоиться и отдышаться. Вдохнув глубже, он почувствовал холод металла: нож под складками одежды сильнее прислонился к телу. Единственное оружие, оставшееся при Илье. Он нащупал рукоять, а затем лезвие, накрыв ладонью так, чтобы не было видно очертаний. Подумал: может, отпилить нахрен эту ногу? Все равно он отныне обречен хромать всю жизнь, с протезом или без. Если, конечно, выживет.       На него возлагали столько надежд. Первый и единственный сын в семье. Гордость, чудо, гений. Алмаз, сделанный из графита.       А теперь...       — Эй!       Илья распахнул глаза (когда только успел их закрыть?).       Адам.       Адам из Шестого дистрикта здесь. Почему он его не добивал? Почему стоял, наклонившись, смотрел с, мать его, сочувствием и протягивал нераспечатанную капсулу с питьевой водой от спонсоров, как будто хотел помочь?       Илью окатило неприятными, злыми мурашками: они остались одни, совсем. Их только двое. Еще чуть-чуть, и Игры закончатся. Если сейчас Илья умрет, то Адам выиграет. Так почему он не пользуется этим шансом?       — Я не собираюсь тебя убивать, — Адам будто читал чужие мысли. — Уж лучше ты умрешь сам, чем я убью тебя. Ты все равно ранен.       Илья хотел бы что-то ответить, возразить, но он так устал. Мозг работал на пределе возможностей, и Илья действовал скорее механически, чем обдуманно: потянулся рукой к чужой бутылке со спасительной жидкостью, попросил наклониться ближе, потому что не дотягивается...       Нож вошел под ребра Адама, как в мягкое масло.       ...Илью выбросило из кошмара грубым, быстрым рывком. Он не понимал, где он и что с ним, первые несколько секунд, лишь кричал и жадно хватал ртом воздух, рефлекторно заметался и едва не упал. Пальцы сжались на простыне до треска ниток.       Простыне.       Он дома, в Капитолии, в своей постели.       Илья рискнул открыть глаза, перед которыми уже вспыхивали разноцветные пятна от силы, с которой он жмурился. Над головой было не искусственное небо Арены, усыпанное точками электрических звезд, а обычный потолок. Днем белый, сейчас, под утро, синеватый с серо-желтым отливом. Внезапно на кровать прыгнула Мисти, замурчала, потершись о левую ногу — как знала, что ее именно сейчас потянуло легкой, но ощутимой болью. Внутри остались на долгую память титановая пластина и штифт: последствия многооскольчатого перелома лодыжки со смещением.       Илья медленно вдохнул, затем так же медленно выдохнул. Сел на кровати, дотронулся до шеи. Она была мокрой от пота. Под холодными прикосновениями — горячая кожа с пульсирующей жилкой. Он жив. Ему ничего не угрожает. Просто очередной кошмар.       За окном Капитолий, раскинувшийся необъятным полотном причудливых улиц, горел мириадами огней. Свет в нем не гас даже самой темной ночью. Это не Арена. Здесь нет Игр. Илья победил. Он свое отвоевал.       Вдруг тихо, едва уловимо скрипнула дверь, и Илья резко дернулся. Мисти, свернувшаяся калачиком рядом с ним, сразу же спрыгнула вниз, недовольно мяукнув.       — Прости, — хрипло прошептал он.       — Ты чего кричишь? — прозвучало тонко, напуганно.       В дверном проеме Илья различил маленькую фигурку Элли. Она широко зевала, терла кулачком глаза, а второй рукой прижимала к себе Миу-Миу.       Илья провел по лицу ладонью, пытаясь прогнать паническое чувство, едва не охватившее его снова. Он не человек уже, а одичавший зверь, не доверяющий никому и ничему, даже когда опасность давно миновала. Кошмар все никак не хотел отпускать, утягивал обратно за собой, как зыбучие пески, предлагал сдаться и остаться навсегда вот так — погребенным заживо под его собственным, Ильи, прошлым.       Илья шумно втянул воздух носом.       Он так боялся, что однажды все-таки сдастся.       — Все хорошо, — Илья улыбнулся, хотя, скорее, выдавил подобие улыбки, и раскрыл объятия, в которые Элли тут же нырнула. Миу-Миу протяжно мяукнула, наконец высвободившись из захвата, и ретировалась под кровать.       — А чего кричишь?       Элли уткнулась Илье в шею. Он гладил ее по голове, покачиваясь из стороны в сторону, убаюкивая, как делал, когда сестра была еще совсем крохой.       — Плохой сон приснился. Ничего, бывает. Разбудил тебя?       — Это Игры? — вдруг спросила Элли. — Они тебе снятся?       Илья замер.       — Да.       Признавать это вслух было тяжелее, чем он думал. Он не справлялся.       — Ты же больше на них не поедешь?       — Конечно, нет, — Илья поцеловал Элли в макушку. — Ни я, ни ты не будем участвовать в этом. Мы в безопасности. Слышишь? Не плачь.       Он сам не верил в то, что говорит. Не мог поверить уже год, хотя это было правдой. Элли закивала, шмыгнула носом.       — Пойдем-ка спать. Скоро утро.       По полу в коридоре стелилась узкая полоска света. Илья застыл, спешно притворил дверь детской и весь обратился в слух. Что-то происходило. Тревога комком поселилась в горле, послала по плечам и спине дрожь.       Он повернул за угол, в прихожую, и наткнулся на отца, снимающего пальто.       — Пап?       Отец поднял голову. На нем не было лица.       — Ты чего не спишь?       — Нет, — с нажимом ответил Илья. — Ты чего не спишь? Где ты был?       — На работе.       — В три часа ночи?              — Илья.       От тона — одновременно усталого и твердого, такого, какой бывал у отца редко, но когда бывал, становилось понятно: жди беды, — Илья весь сжался.       — Что случилось? Зачем тебя вызывали?       — Пойдем на кухню.       Илья извелся за время, пока отец мыл руки, ставил на стол пузатые расписные кружки — одна из них, любимая мамина, была со сколом, острым и неаккуратным, и напоминала о доме. О Первом дистрикте. Мама наотрез отказалась ее выбрасывать.       Вопреки предположениям Ильи, отец плеснул в кружки не чай.       — Это?..       — Пей.       — Но...       — Пей. Не спрашивай. Потом поймешь.       Горькая, пряная жидкость обожгла язык. Илья наморщил нос, лоб и вообще весь скривился. Громко поставил кружку на стол, отпихнул ее от себя.       — К чему это? Тебя увольняют? Пап...       — Тебе нужно будет поехать на Игры.       …Мир рухнул, а отец не замолчал. Он говорил дальше. Что-то объяснял, тер пальцами виски, переносицу, смотрел в стол. Илья не слышал. И не видел.       Нужно.       Игры.       Опять.       Внутри что-то умерло. Просто взяло и перестало существовать. Илья почувствовал себя трупом, который пытается притворяться живым. Хотя как труп может чувствовать? Возможно, он правда умер, а это предсмертная агония мозга, и поэтому все так странно, страшно, глупо, противно, невыносимо и одновременно — никак. Может, это продолжение того кошмара, порочный, никогда не прерывающийся цикл, загробное воздаяние, в котором Илья обречен раз за разом выигрывать Игры и возвращаться на них снова и снова.       — …Илья. Илья!       Илья очнулся от того, что отец тряс его за плечи и пытался всмотреться в глаза. Значит, он все-таки пока не мертв. Это не иллюзия. Наверное. Илья уже ни в чем не был уверен.       — Илья. В качестве ментора Двенадцатого дистрикта. Ты должен поехать на Игры как ментор.       Отец втолковывал ему это, как маленькому, а Илья все равно, как ни силился, не понимал. Почему он? Опять на Игры. За что? Когда Игры наконец кончатся и не начнутся больше никогда? Когда это все прекратится? Почему опять...       — Соберись. Послушай меня. К тебе... к нашей семье слишком пристальное внимание. Весь этот год. Они хотят, чтобы ты таким образом доказал свою преданность Капитолию. Илья, пожалуйста.       Илья спрятал лицо в ладонях. Оно было мокрым. На губах оседала соль.

***

      Мягкий стук колес о рельсы, с которым поезд мчался в сторону Двенадцатого дистрикта, был почти медитативным, если бы так сильно не напоминал обо всем том, из-за чего Илье хотелось содрать с себя кожу.       Опять. Он опять в этой точке: едет в неизвестность, только на этот раз не как трибут, а как, гори оно все, ментор.       Илья откинулся на спинку длинного вытянутого дивана и прикрыл глаза. Не было сил смотреть в окно на проносящиеся мимо пейзажи, сливающиеся в одну беспорядочную, смазанную от скорости массу. Как будто кто-то хотел написать картину, но передумал и просто зря испортил холст.       Илья хотел бы поспать, но мысли мешали, назойливые и раздражающие. Капитолий использовал его как ходячую саморекламу весь этот год, и все равно этого оказалось недостаточно, чтобы доказать пресловутую «преданность». Золотой мальчик Панема построил карьеру профи, выиграл Игры и выбился в люди, переехав в Капитолий. Илью таскали по шоу, наряжали в последние коллекции модных капитолийских дизайнеров, брали однотипные интервью, фотографировали со всех сторон, заставляли улыбаться как можно обаятельнее и почаще флиртовать с публикой — ведь «все такое любят, и женщины, и мужчины, каждому нужен кумир». Илья после всего этого приходил домой, ковылял до кровати и засыпал лицом в подушку, даже не раздеваясь. Нога болела сначала по-настоящему, пока кости срастались, а потом фантомно, и противный голосок подсознания скребся по стенкам черепа: никакого тебе больше катания на коньках. Допрыгался. Доигрался.       Когда он катался, он чувствовал себя живым. Цельным. Счастливым. Рассекая лед лезвиями подаренных мамой коньков, ощущая потоки воздуха, обнимающие его тело, пока он летел вперед, Илья чувствовал себя собой. Он научился делать прыжки — не знал названий, но догадывался, что наверняка они были в старом мире.       Теперь, с титаном в ноге и вечной хромотой, он не мог ничего.       Илья сел ровно, сжал челюсть. Клацнул по панели стола: она очнулась ото сна, рассыпавшись на множество мелких всплывающих окошек. Илья тыкнул в то, которое открывал бесчисленное количество раз за последние несколько часов.       Дистрикт Двенадцать был для Ильи чем-то вроде мифа: он просто знал, что он есть, но иногда сомневался в его существовании. Трибуты оттуда звезд с неба не хватали и не выигрывали на Играх ни разу за все двадцать четыре года, потому-то, собственно, Илью и приставили к этому дистрикту без менторов. Бедных трибутов просто некому было обучать, у них не было сильной наставнической поддержки, на спонсоров рассчитывать тоже не приходилось. В родном Первом дистрикте победителей было достаточно, так что Илья и не думал, что когда-то окажется на позиции ментора. С этим прекрасно справлялись другие.       Но теперь, в честь, видимо, Первой Квартальной бойни Капитолий решил все переиграть.       Однако во всем этом было что-то еще. Что-то, что Илья упускал.       Двенадцатый дистрикт был печально известен своими революционными настроениями. Якобы именно там слишком много вольнодумцев вроде свободолюбивых бродячих музыкантов, поющих запрещенные песни. В связи с этим Капитолий регулярно отправлял в Двенадцатый целые миротворческие легионы для поддержания порядка. Илья не понимал, как кому-то могут помешать какие-то песни, но где-то в глубине души осознавал, что дело не только и не столько в них.       Илья завис, задерживая дыхание. Что, если притворство на публику его подвело, и его истинные мысли узнал кто-то, кому их знать было нельзя? И теперь Илье для очищения репутации нужно укротить трибутов из Дистрикта бунтарей, таких же, как он сам, только еще более несчастных. Обуздать. Наступить на горло и себе, и им. Привести их если не к победе — победа Двенадцатого дистрикта Капитолию вряд ли нужна, — то к смирению.       Илья почувствовал холод, собирающийся в кончиках пальцев и поднимающийся наверх к самому сердцу, и заблокировал электронную панель стола.       ...Часом позже он уже стоял на подмостках у Дворца правосудия. Большой выпуклый стеклянный шар, внутри которого находились кусочки бумаги с именами для жеребьевки, издевательски поблескивал боками. Илья сглотнул и поправил мешающий дышать галстук. День Жатвы выдался очень жарким и ослепительно ярким от солнца, что совсем никак не сочеталось с мрачностью бетонных серых стен зданий и почти черных переплетений дымящих труб, громадой нависавших над рядами юношей и девушек, уже выстроившихся на Центральной площади.       — Интересно, будут ли тут добровольцы, — вдруг пробасил миротворец, стоящий по левую руку от Ильи. — Ставлю, что да.       — Добровольчество, о котором вы говорите, запретили в прошлом году, — ответил Илья, не оглядываясь.       Он хорошо помнил, почему. Тогда в Одиннадцатом дистрикте несколько (трое или даже четверо) юношей, оказавшихся родными братьями из многодетной семьи, вызывались добровольцами вместо друг друга, не давая Жатве закончиться в положенный срок. Миротворцы восприняли это как попытку бунта, и отныне за такое «препятствование проведению Жатвы» грозила смертная казнь.       Миротворец на реплику Ильи только пожал плечами.       — Двенадцатому дистрикту правила не писаны.       Илья ничего не ответил.       Было непривычно находиться по другую сторону — не там, среди толпы, где каждый ждет милости или жестокости судьбы, а здесь, под защитой миротворцев. Интересно, жители дистриктов возненавидели его после его Игр или им было все равно?       Илья не понимал, зачем вообще думал об этом. Это абсолютно не имело значения.       Он постарался придать лицу максимально спокойное и привлекательное выражение, потому что знал: камеры направлены и на него тоже. На экранах транслировали историю создания Игр, которую Илья давным-давно выучил наизусть и сейчас слушал невнимательно, вполуха. Память о жертвах мятежа. Не допустить повторения бунтов, иначе начнется хаос. Игры как самое меньшее из зол.       Зачем выбирать из зол, если можно не выбирать вообще? Илья не знал ответа на этот вопрос.       Время перестало иметь четко очерченные границы и превратилось в липкую субстанцию, не поддающуюся контролю. Первое имя — девушки-трибута — назвали спустя, казалось, целую вечность. Вроде, что-то на «А»? Аделия?       Илья увидел ее, когда она вышла из своего ряда и зашагала к подмосткам: очень изящная, но очень заметная. На ней было ярко-красное платье, похожее на сполохи огня, а угольно-черные волосы были собраны в аккуратный пучок на затылке. Она шла с задранным вверх подбородком и смотрела на всех свысока даже невзирая на свой совсем маленький рост. Но, когда она наконец поднялась по ступенькам и встала рядом, Илья увидел, что у нее дрожали губы.       Он поспешил отвести взгляд. Мэр как раз вытянул имя юноши-трибута. Петр. Кто из этих молодых людей был им? Илья всматривался в лица, пытаясь угадать, кто же выйдет на сцену вслед за девушкой. На самом деле ему просто хотелось, чтобы это наконец кончилось.       Сначала Илье показалось, что трибутом стал растрепанный кудрявый темноволосый парень, который вздрогнул, стоило ему услышать имя, но... нет. Не он. Это был человек рядом с ним — длинноволосый юноша в серой жилетке и кипенно-белой рубашке. Его лицо оставалось слишком невозмутимым для того, кого только что отправили на верную смерть. Кудрявый встал прямо перед ним, загораживая обзор, что-то эмоционально и громко забормотал, активно жестикулируя, а потом... крепко обнял. Илья обернулся на миротворца, который уже тянулся к ружью:       — Не надо. Это не добровольчество. Дайте им попрощаться.       Когда Петр поднимался на подмостки, он вдруг заглянул Илье прямо в глаза. Илью это почему-то ошарашило и вызвало странный озноб в теле, хотя не продлилось и доли секунды: короткий миг — и Петр на него уже не смотрел, а вот Илья задержал взгляд дольше положенного.       — Аделия, — шепнул Петр девушке. — Выше нос.       — Выше нос, — повторила она.       Петр протянул ей руку, и Аделия вложила свою ладонь в его, сжала. Илья прикусил губу. Снова обернулся на миротворца, покачал головой: не надо ничего делать. Пусть будет так.       — ...Поприветствуйте трибутов Двенадцатого дистрикта!..       До Двадцать пятых Голодных игр оставалось совсем немного.