Антисептик

Джерард спустился на кухню, ещё не проснувшись толком. Полночи Джерард видел обрывочные но яркие сны - рыжие волосы, голые острые коленки, колечко пирсинга, дерзкая улыбка. А первую половину ночи Джерард гонял по кругу его слова о дружбе о том, что им “странным” стоит держаться вместе. В его голове шумели громкие ударные, злые гитары заполняли собой пустоту внутри, прямо под рёбрами. Не смотря на недостаток сна, впервые за долгие месяцы Джерард чувствовал себя хорошо. На плите шипела яичница с беконом. Донна стояла у плиты, на ней — идеальный шелковый халат с широкими рукавами, блондинистые волосы уложены, макияж свежий, вокруг нее шлейф сладкого Dior J’ador. Сегодня у Донны был выходной и Джерард искренне не понимал для чего она создаёт свой образ идеальной хозяйки из сидкома 60х. — Садись, — сказала Донна, не оборачиваясь. Голос звучал как патока, если бы в нее добавили битые бутылочные стёкла. Джерард сел. На столе уже ждала тарелка — яичница из трёх яиц, несколько сальных шматков бекона, два тоста с маслом, стакан апельсинового сока и молочный коктейль. Ещё пару лет назад он бы обрадовался. Теперь его желудок сжимался при виде этой горы. Он знал: если не доест, она скажет, что он неблагодарный. Если откажется — заставит сидеть, пока не съест. — Ешь, — Донна поставила перед собой чашку кофе и села напротив. — Ты вчера пришёл позже обычного. Где же ты был, милый? — В школе, — Джерард ковырял яичницу вилкой. — Потом на крыше. — На крыше. — Она улыбнулась, её глаза оставались холодными. — С кем? Джерард замер. Майки, который жевал овсянку за соседним стулом, перестал жевать, но не поднял головы. — С новеньким, — выдавил Джерард. — Его зовут Фрэнк. — Фрэнк. — Донна попробовала имя на вкус, будто проверяла, не горчит ли. — Тот мальчик с рыжими волосами? В дырявых джинсах? — Да. — Майки мне рассказал. — Она сделала глоток кофе. — Вы были на крыше одни? Что же делали два мальчика на крыше? — Мы разговаривали, — сказал Джерард, глядя в тарелку. — Ты никогда ни с кем не разговариваешь, Джерард. Ты сидишь в углу и рисуешь свои картинки. И вдруг — разговариваешь. С мальчиком. — Она поставила чашку. Джерард уже понимал к чему она клонит. Мама безосновательно подозревала его в любви к собственному полу, почти безосновательно. Джерард знал, что его не привлекают девочки. Только вот и мальчики его едва ли привлекали. Но он понимал на чем строятся подозрения Донны. Джерард никогда не упоминал, что ему нравится кто-то из девочек, хотя мать постоянно его об этом спрашивала. И как то раз, когда они с мамой смотрели “Бунтарь без причины” по телику, он сказал, что Джеймс Дин очень красивый. Ни об одной актрисе Джерард никогда так не говорил. — Он такой же? - Мама помешивала остывающий кофе и сверлила Джерарда взглядом. Губы растянуты все той же приторной улыбкой. Джерард поднял глаза. — Какой — такой же? — Больной, — Донна произнесла это слово так же спокойно, как могла бы сказать «голодный» или «уставший». — Как ты. Майки замер. Его ложка зависла в воздухе. «Он не больной», — хотел сказать Джерард. Но слова застряли где-то между горлом и языком. Он вспомнил, как в детстве они с матерью сидели за этим же столом и рисовали. Она учила его смешивать краски, держать карандаш, не нажимать слишком сильно. Тогда они были близки и Джерард думал, что мама действительно его любит. Но потом что-то случилось. Он вырос, он начал отказываться пускать маму к себе в ванну, хотя она всегда настойчиво пыталась помыть его, ему было 11, когда он отстоял свое право мыться сам. В 13 же Джерард отвоевал свое право на отдельную постель, раньше мама говорила, что боится спать одна. Сначала она не злилась на него, или делала вид, что не злится, потом все пошло под откос. И её любовь превратилась в нечто другое. — Он не больной, — Джерард все таки выдавил это из себя, пытаясь не подавиться словами. — Не больной? — Донна приподняла бровь. — О чём же вы говорили? А, Джерард? — Мы просто слушали музыку, — Джерард чувствовал, как пол уходит из-под ног. — Он дал мне наушники. — О чём вы говорили? - Настойчиво повторила Донна. Джерард уловил опасные нотки в её голосе. — О школе. О музыке. Он рассказывал о своей жизни в Джерси. Мы просто общались, мам. Правда. Тишина повисла над кухней. Донна медленно поставила чашку, посмотрела на Джерарда долгим, тяжёлым взглядом. — И ты, конечно же, не нашёл его привлекательным? — спросила она. — Нет, конечно нет. Вы просто подружились. — Он просто… — Не смей мне врать! — Донна наконец позволила себе повысить голос. — Я знаю, как его называли в прошлой школе. Его звали педиком, ведь так, Джерард? Джерард бросил быстрый взгляд на Майки. Тот делал вид, что читает учебник. — Ты уже переходишь черту, Джерард, — Донна начала закипать. Её голос стал тише, но от этого не легче. — Ты общаешься с маленькими педиками, как будто это нормально. — Это нормально. И… и не называй его так, — вырвалось у Джерарда. Донна встала. Обошла стол. Встала за его спиной. Джерард почувствовал, как её пальцы легли ему на плечи. Холодные, сухие. Она не сжимала — просто держала. Но он знал, что в любой момент её острые ноготки могут впиться ему в плечи. — Ты меня позоришь, Джерард. — Она говорила тихо, почти ласково. — Я дала тебе жизнь. Я кормила тебя. Я одевала тебя. Я окружала тебя любовью. Я терпела твои выходки, твои рисунки, твоё… уродство. А ты платишь мне тем, что бегаешь по крышам с каким-то извращенцем? — Он не извращенец, — голос Джерарда перешёл на шёпот. — Он дарит валентинки парням. Да, это я тоже знаю, — Донна наклонилась к его уху. Запах Dior J’adore смешался с вонью подгоревшего жира — Джерарда замутило. — Это называется извращение. Так говорится в Библии. Ты читаешь её перед сном, как я просила? Джерард молчал. — Что там сказано про мужчин, которые посмели возлежать с мужчинами? Отвечай, Джерард! Джерард почувствовал, как мамины ногти впиваются в его мягкие плечи — острая боль пронзила кожу даже через ткань футболки, — и зажмурился, пытаясь выдавить из себя то, что ей было нужно. — …Мерзость, — прошептал Джерард. Он чувствовал, как слёзы подступают к глазам, но заставил себя не плакать. Если заплачет — она будет довольна. И распалится ещё сильнее. — Мерзость, — повторила Донна. — А ты сидишь с мерзостью. Ты слушаешь его музыку. Ты улыбаешься ему. — Её голос стал совсем тихим. — Ты что, тоже хочешь быть мерзостью? — Нет, — выдохнул Джерард. — Тогда ты не будешь больше с ним общаться. Джерард молчал. В голове билось: «Не будешь. Не будешь. Никогда». Внутри у него всё кричало. Он хотел сказать «нет». Хотел закричать, что Фрэнк — не мерзость. Но слова застряли в горле, язык прилип к нёбу. — Ты меня слышишь? — Донна выпрямилась, убрала руки. — Слышу, — сказал Джерард. Голос был пустым. — Повтори. — Я не буду с ним общаться. - Джерард сказал это легко, он знал, что лжет ей, оставалось надеяться, что она не заметит. — Хорошо. — Она вернулась на своё место, взяла чашку. — А теперь ешь. Ты почти ничего не съел. Я же для тебя старалась. Джерард взял вилку. Яичница с беконом остыли, жир застыл белыми кругами. Он положил кусок в рот, почувствовал, как застывший жир тает на языке и обволакивает нёбо. Тошнота подкатила к горлу, но он жевал и глотал — механически, почти не чувствуя вкуса. Майки смотрел в тарелку. Не поднимал глаз. — Майки, — Донна повернулась к младшему сыну. — Ты же будешь хорошим мальчиком? Будешь мне рассказывать, если твой брат снова начнёт общаться с Фрэнком. Правда? Майки кивнул. Не поднимая головы. — Вот видишь, как всё просто. — Донна улыбнулась. — Ты только не обижайся на маму, Джерард. Это пойдет тебе на пользу, милый. Джерард ел. Смотрел в тарелку и жевал. Продолжал двигать челюстями, потому что знал: если остановится, она скажет, что он неблагодарный. А ему всем своим видом хотелось показать свою благодарность, он должен был это делать. Иначе мама будет недовольна и Джерард не хотел знать каковы будут последствия. Он доел. Отнёс тарелку в раковину. Вымыл её — Донна не терпела грязной посуды. Затем он поспешил покинуть кухню. Джерард поднялся к себе, закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Внутри всё дрожало — не от страха, а от той пустоты, которая наваливалась каждый раз, когда мать заканчивала свою проповедь. Он хотел бы просто лечь, растечься по кровати бесформенной массой и никогда не вставать. Но нужно было собираться в школу. Фрэнк будет ждать. Фрэнк, с его морковными волосами и дерзкой улыбочкой, которая заставляла Джерарда забывать, как пахнет утренний завтрак и мамины духи. Он открыл шкаф, чтобы достать чистую футболку, и замер. Коробка. Старая, картонная, из-под обуви — его тайник. Она стояла не на своём месте — её вытащили и поставили на видное место. Джерард сразу понял. Донна нашла её. Тут он прятал рисунки, которые рисовал для себя. Мама не должна была их видеть, на них определённо было то, что она могла бы счесть неправильным. Он вытащил коробку, поставил на кровать. Руки дрожали, во рту стоял мерзкий привкус бекона, который обволакивал пересохший язык. Джерард открыл коробку. Внутри лежали обрывки. Она не просто порвала — она вырезала. Аккуратно, ножницами, по контуру. От каждого рисунка остались дыры. Мужские спины без позвонков, без старательно прорисованных рельефных мышц, профили без глаз, торсы без мускулистых рук. Джерард смотрел на эти пустоты и не мог дышать. Бумага хрустела под пальцами, края были неровными, будто она начала рвать в спешке, но потом решила добить ножницами. Он перебирал обрывки, пытаясь понять, что можно спасти. Ничего. Она вырезала всё, что считала «непристойным». Анатомия, мышцы, удачные ракурсы — всё исчезло. Остались только фоны: штриховка, тени, пустые места, где раньше были люди. И один рисунок исчез совсем. Тот, который он рисовал вчера на крыше. Две фигуры — большая и маленькая. Он даже не успел его спрятать — он лежал в блокноте, на самом верху. Донна забрала его. Джерард знал, что она не выбросила. Она оставила его себе. Вот только для чего? От осознания этого ему стало страшно. Он знал, что последует наказание. Он сложил обрывки обратно в коробку, засунул коробку под кровать. Потом встал, надел футболку, джинсы. Вышел из комнаты. Майки стоял в коридоре, бледный, с рюкзаком в руке. — Ты видел? — спросил Джерард. Майки кивнул. Не поднимая глаз. — Она зашла к тебе, пока ты был в душе. Я… я не мог ничего сделать. Она бы поняла, что я предупредил. — Пошли, — сказал Джерард. — Опоздаем. Они вышли из дома. На улице было свежо, пахло снегом, которого ещё не было, но пасмурное небо и морозный воздух предвещали его. Джерард шёл вперёд, не оглядываясь. «Фрэнк, — думал он. — Сегодня я снова его увижу». Джерард весь день не мог дождаться, когда увидит Фрэнка, но как назло ни в одном из школьных коридоров морковной макушки он не заметил. День проходил как обычно: Джерарда толкали, называли вонючкой, кто-то даже шлепнул его по заднице под звонкое мерзкое улюлюканье. Но Джерард не обращал внимания — сегодня он был непробиваем. Он ждал момента, когда сможет разделить с Фрэнком обед и музыку в наушниках. Интересно, а Фрэнка уже достают или ему удалось вписаться лучше, чем Джерарду? Когда наконец прозвенел звонок, оповещая о большом перерыве, Джерард со всех ног понёсся в столовую. Фрэнк уже сидел там, за их столом. Сегодня на нём была драная джинсовка и оранжевая толстовка, которая идеально сочеталась с его взлохмаченными волосами. Джерард поспешил к этому яркому маячку, чувствуя, как радость разливается по телу — от шеи до пальцев ног. Сегодня Джерард сел не напротив Фрэнка, а рядом, по левую руку от него. Тут рядом он мог почувствовать тепло его маленького тела, его едва уловимый запах. От Фрэнка пахло пачули — Джерард знал этот аромат, его тётя часто жгла палочки пачули у себя дома. Ещё пахло яблоком (Фрэнк грыз его перед обедом) и едва уловимым травянистым запахом пота. В целом он пах приятно, и Джерард хотел это запомнить. А Фрэнк ведь тоже чувствует его запах? Они же сидят рядом. Джерарду вдруг стало стыдно: что, если от него действительно мерзко воняет? Что, если все в школе правы и от него разит как от немытого хряка, которого закинули в чан с химикатами? Такое врятли кому-то может понравиться. Джерард вмиг скис, вся радость от встречи почти улетучилась. Фрэнк принёс два сэндвича с тофу — один себе, один Джерарду. Они молча жевали. Чувствуя настроение Джерарда, Фрэнк не спешил затевать разговор и не старался заполнить тишину своей пустой болтовней. Он просто протянул ему наушник. — Smashing Pumpkins, — сказал он. — Послушай. Не панк, но такое мне тоже нравится. Джерард надел наушник, певец завыл прямо в черепе: «Despite all my rage, I am still just a rat in a cage». Звук был тягучим, вязким, приятным. Слегка гнусавый голос устало повторял свою яростную мантру. Джерард хотел присвоить эту злость себе, вот только он не знал, как её выпустить. Чем больше он слушал, тем больше чувствовал, как внутри под рёбрами на месте пустоты разгорается что-то тёплое и злое. Не надежда. Скорее, обещание, что однажды он сможет разнести эту клетку в щепки. Фрэнк смотрел на него, ждал. — Нормально, — сказал Джерард. — Зачёт. Фрэнк ухмыльнулся. — Я знал, что тебе понравится. Они доели, собрали подносы. Фрэнк сказал: «Завтра увидимся». Джерард кивнул, хотя не был уверен, что завтра он вообще выйдет из дома. Дом встретил его запахом антисептика. Донна ждала в коридоре — в своём идеальном халате, с идеальной укладкой, с пульверизатором в руке. — Проходи в комнату, — сказала она. — И разденься. Ты испортишь одежду. Джерард не спорил. Он снял футболку, джинсы, остался в белье. Дрожал не от холода — батареи грели еле-еле, — а от того, что знал, что будет дальше. Донна собрала его одежду, бросила в шкаф, повесила на дверцу амбарный замок. — Ты не выйдешь отсюда, пока я не разрешу, — сказала она. — А чтобы воздух был чище… Она подняла пульверизатор, нажала на распылитель. Облако антисептика повисло в воздухе, осело на коже, на лице, на белье. Джерард закашлялся, прикрыл глаза. Запах химии въедался в ноздри, смешивался с духами матери, с запахом тофу, который всё ещё чувствовался на пальцах. — Ты воняешь, Джерард, — сказала Донна. — Твои грязные мысли выходят через поры. Я должна тебя очищать. Каждый день. Иначе ты провоняешь весь дом. Она распылила ещё раз. Потом ещё. Потом поставила пульверизатор на стол — на видное место, чтобы он видел. — А теперь молись, молись, Джерард! — сказала она. — Проси у Бога прощения за свою мерзость. Может быть, он будет милостив. Она вышла. Дверь закрылась. Щёлкнул замок — снаружи. Джерард остался один. Он стоял посреди комнаты в одних трусах, дрожал и смотрел на пульверизатор. Химическая вонь заполняла лёгкие, вытесняя всё остальное — даже ту ярость, которую он впитал в школе. Он сел на кровать, обхватил себя руками. Он сидел так, пока спина и руки не затекли, а глаза не начали слипаться. Тогда он лёг, взгляд уткнулся в тёмный потолок. Снизу доносились голоса. Донна и Майки ужинали. Донна что-то рассказывала, смеялась. Майки отвечал односложно. Джерард закрыл глаза и попытался вспомнить запах толстовки Фрэнка. Пачули, травянистая свежесть — он постарался наполнить себя этим запахом, но в комнате стоял устойчивый запах химии, который мешал ему это сделать. В голове крутилась строчка: «Despite all my rage, I am still just a rat in a cage». Он повторял её, пока не уснул. Джерард потерял счёт времени. Может, прошёл день. Может, два. В комнате было темно даже днём — шторы задёрнуты, лампу Донна забрала. Только слабый свет с лестницы пробивался в щель под дверью, но к вечеру и он гас. Он сидел на кровати в одном белье, кутался в тонкое одеяло и смотрел на пульверизатор на столе. Донна приходила трижды — утром, днём и перед ужином. Каждый раз распыляла антисептик, читала Библию, заставляла повторять: «Я мерзость, прости меня, Господи». Джерард повторял. Губы пересохли, язык стал ватным. От антисептика кожа сохла и трескалась, но смывать его мама не позволяла. Эта вонь въелась в кожу, ему казалось, что антисептик уже течёт по его венам. Но чище он себя не чувствовал. Он уже не думал о Фрэнке. Не мог. Каждая мысль о нём превращалась в извращённую Донной карикатуру. Она говорила о том, что мальчишкам в этом возрасте нужно только одно, говорила, что он хочет воспользоваться его наивностью и получить своё. Джерард не верил ей, но мысль уже была посеяна и прорастала уродливыми побегами. Щёлкнул замок. Джерард вздрогнул. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Майки. — Она уехала, — прошептал он. — К подруге. Сказала, вернётся поздно. Джерард не двинулся. — Выходи, — Майки открыл дверь шире. В руке у него была тарелка с пастой и стакан сока. — Я принёс поесть. — Зачем? — голос Джерарда был хриплым, чужим. — Она всё равно узнает. И тогда будет хуже. — Она не узнает, — Майки замотал головой. — Я скажу, что ты был здесь. Что я проверял. Она мне верит. Джерард поднял на него глаза. Усталые, потухшие. — Верит. Ты же её идеальный мальчик. Майки вздрогнул. Его лицо исказилось — вина, боль, раскаяние. — Я не хотел… — начал он. — Я не думал, что она так… — Что? — Джерард усмехнулся — сухо, без веселья. — Опять будет на мне срываться? — Он покачал головой. Майки молчал. Стоял, сжимая тарелку, и не знал, куда деть глаза. — Прости, — выдавил он. — Я просто испугался. Когда она спросила про Фрэнка, я не мог соврать. Она сразу поняла бы. — Брось, Майки. Ты просто дал ей повод. Хотя… даже если бы ты этого не сделал, она бы нашла его сама. — Джерард отвернулся к стене. Майки поставил тарелку на пол, рядом с дверью. — Джерард… тот мальчик, Фрэнк… он сегодня спрашивал о тебе в школе. Я сказал ему, что ты болеешь. Джерард дёрнулся. Впервые за два дня в его глазах мелькнуло что-то живое. — Спрашивал? — Да. И вчера тоже. Он, кажется, очень переживает. Джерард внутренне возликовал. Фрэнк переживает о нём, он его ждёт. — Ладно, — сказал он. — Я выйду, приму душ. Он встал и принялся разминать затекшие шею и плечи. Майки стоял в дверях, ждал. — Джерард, — тихо сказал он. — Я больше не буду ей рассказывать. Обещаю. Джерард не ответил. Он не поверил.