Первый раз Инспектора

Всё случилось не сразу. День прошёл в полу-неге: они смотрели какой-то дурацкий сериал, Ло кормил Войда мороженым прямо из банки, Войд впервые позволил себе заснуть на чужом плече при свете дня. Это было хорошо. Это было мягко. А потом наступил вечер. Они сидели на балконе. Ло курил — редко, только когда нервничал. Войд заметил, как дрожит его рука, когда он затягивается. — Ты чего? — спросил Войд. Ло выпустил дым в вечернее небо. — Я хочу кое-что попробовать. С тобой. Но я боюсь. — Чего? — Что тебе не понравится. Или понравится слишком сильно, и ты себя возненавидишь. Войд забрал у него сигарету, затянулся сам — привычным движением, хотя бросил много лет назад. — Скажи прямо, — сказал он. Ло повернулся к нему. В его глазах было что-то тёмное, тяжёлое, что он обычно прятал под мягкостью. — Я хочу сделать тебе больно. Не так, как вчера. По-настоящему. Я хочу, чтобы ты плакал не от нежности. Чтобы ты просил меня остановиться. И чтобы я не останавливался. Войд замер. — Ты хочешь меня ударить? — Я хочу, чтобы ты доверил мне свою боль. Чтобы понял: даже когда мне больно — я не сломаюсь. И не брошу. Тишина. Где-то внизу проехала машина. — Какое безопасное слово? — спросил Войд спокойно. Так, будто они обсуждали рабочий отчёт. Ло выдохнул — с облегчением, со страхом. — «Красный». Или два щелчка пальцами, если не сможешь говорить. — Понял. — Войд. — Ло взял его за подбородок. — Я сделаю тебе больно. Но я не травмирую тебя. Ты понимаешь разницу? — Я Инспектор Империи. Я понимаю разницу между насилием и игрой. — Ты уверен, что хочешь этого? Войд посмотрел ему прямо в глаза. Холодно. Спокойно. И кивнул. — Хочу. Покажи мне, какой ты, когда не держишь себя в руках. Они переместились в спальню. Ло не стал раздевать его нежно. Он сорвал с Войда футболку — рывком, так, что треснул шов. Шорты стянул вместе с бельём, не спрашивая. — На колени, — сказал он. Голос изменился — стал ниже, жёстче. Войд опустился на колени перед кроватью. Голый. Уязвимый. Но взгляд оставался прямым. — Не смотри на меня так, — Ло взял его за волосы, запрокинул голову. — Ты не инспектор сейчас. Ты не начальник. Ты никто. Ты моя вещь. Понял? Войд сглотнул. В горле пересохло. — Понял. — Кто ты? — Твоя вещь. — Чья вещь? — Твоя, Ло. Ло улыбнулся — но улыбка была не той, утренней. Жёсткой, почти злой. — Неправильно. Не «Ло». Господин. Войд моргнул. Покраснел — шеей, ушами, щеками. — Я… не могу. — Можешь. Скажи. — …Господин. — Громче. — Господин! — голос сорвался, но Войд повторил. Громко, чётко. Ло погладил его по щеке — почти нежно. А потом ударил. Не сильно — открытой ладонью. Но достаточно, чтобы Войд дёрнулся и прикусил губу. — Считай, — приказал Ло. — Один. Ещё удар. По другой щеке. — Два. — Ты позволишь мне продолжать? — Да, господин. Ло бил нечасто. Между ударами гладил покрасневшую кожу, шептал «терпи, умница». К пятому удару Войд уже не сдерживал слёзы — они текли молча, без всхлипов. К восьмому он заплакал в голос. Ло остановился. Посмотрел на красное, мокрое лицо. На покорно опущенную голову. — Хорошо, — сказал он. — Теперь ложись на кровать. На спину. Войд лёг, не вытирая слёз. Ло достал из тумбочки нейлоновый шнур — мягкий, но прочный. Привязал запястья Войда к изголовью. Достаточно туго, чтобы нельзя было вырваться. Достаточно свободно, чтобы не нарушить кровообращение. — А теперь, — Ло сел на него верхом, тяжестью. — Я заставлю тебя просить. Ты будешь умолять меня трахнуть тебя. И ты будешь благодарить после каждого толчка. Ты понял? — Понял, господин... Ло взял его за горло. Не сдавил — просто положил ладонь, чувствуя пульс. — Если тебе станет плохо — щёлкай. Если захочешь остановиться — говори «красный». Ты помнишь? — Помню. — Тогда не смей стесняться. Я хочу слышать каждый твой звук. Ло начал медленно сжимать пальцы на шее. Не сильно — просто обозначая границу. Войд дёрнулся, задышал чаще. Глаза расширились. — Страшно? — спросил Ло спокойно. — Да, господин. — Хорошо. Бояться — нормально. А теперь — дыши. Он ослабил хватку ровно настолько, чтобы Войд мог сделать вдох — судорожный, жадный. И снова сжал. Потом отпустил. Ритм. Контроль. Каждое сжатие сопровождалось шёпотом: «терпи», «ещё немного», «ты справляешься». Когда Войд начал хрипеть — не от боли, от кислородного голодания — Ло убрал руку полностью. — Цвет? — спросил он. — Зелёный, — выдохнул Войд, хватая ртом воздух. — Зелёный, блять, продолжай. Ло усмехнулся. Слез с него, быстро натянул презерватив. Вернулся — и вошёл без подготовки, резко, на сухую. Войд закричал. Настоящий крик — гортанный, дикий, от боли и неожиданности. — Тише, — Ло зажал ему рот ладонью. — Соседи услышат. А ты не хочешь, чтобы они знали, какая ты грязная шлюха на самом деле? Войд замычал в ладонь. Слёзы хлынули с новой силой. — Я спросил, — Ло двинулся — грубо, глубоко, без ритма. — Ты. Грязная. Шлюха? Он убрал ладонь. — Да! Да, господин, я… я грязная шлюха, пожалуйста, ещё, сделайте мне больно… — Умница, — Ло ускорился. Ударял так, что кровать стукалась о стену. — Моя хорошая вещь. Моя игрушка. Ты ведь только для этого годишься, да? Только чтобы я тебя трахал? — Да! Только для этого, только для вас, господин, спасибо, спасибо, что используете меня… Войд уже не контролировал, что говорит. Язык жил своей жизнью, выплёвывая унижения, мольбы, благодарности. Ло вжимал его в кровать, кусал плечи до крови (неглубоко, просто следы), царапал бока, шептал в ухо мерзости — и каждое слово падало в Войда, как уголь в топку, разжигая что-то тёмное, жаркое, постыдное. Он кончил без прикосновений к себе — просто от толчков, от унижений, от того, что Ло сжимал его горло и смотрел сверху вниз с абсолютной властью. Ло последовал за ним через минуту — с рыком, вжимая Войда в кровать всем телом, впиваясь зубами в шею. А потом всё кончилось. Ло сразу убрался. Снял презерватив, выбросил. Развязал шнуры. Помассировал запястья, поцеловал красные следы. — Войд, — позвал он тихо. — Войд, ты здесь? Войд лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Не плакал. Не дышал — почти. — Войд. — Ло лег рядом, прижал к себе, укрыл одеялом. — Скажи мне что-нибудь. Пожалуйста. — …Здесь, — прошептал Войд. Голос был мёртвым. — Здесь я. Ло прижал его крепче. — Сейчас я принесу воду. И тёплое полотенце. И мы просто полежим. Ты не один. Всё кончилось. Ты в безопасности. — Я знаю, — сказал Войд. И повернулся к Ло, уткнулся лицом в его грудь. — Это… это было… я не знаю, что это было. — Это была игра, — твёрдо сказал Ло. — Мы играли. Ты хороший. Ты очень хороший, Войд. Ты справился. Сейчас я буду о тебе заботиться. Хорошо? — Хорошо. Ло ушёл на кухню. Вернулся через три минуты с водой, влажным полотенцем и шоколадным батончиком. Аккуратно вытер лицо Войда, потом тело — там, где были следы. Напоил водой. Заставил съесть половину батончика. — Говори что-нибудь, — попросил Войд. — Что говорить? — Что угодно. Просто говори. Мне нужно слышать твой голос. Ло начал рассказывать. Про свою племянницу. Про то, как вчера чуть не спалил блины. Про то, что в душе закончился гель, и завтра нужно купить. Просто слова. Тёплые, обычные, не имеющие значения. Через полчаса Войд уснул — с головой на груди Ло, с рукой, вцепившейся в его футболку. Ло не спал. Он гладил его по волосам и считал дыхание. Один вдох, два, три. Всё в порядке. Он жив... Утром они не говорили. Просто пили кофе. И Ло впервые увидел, как Войд сам — без просьбы — положил голову ему на плечо. Это было больше, чем любое «я тебя люблю».