Христос Воскресе, Илья!

Петр проснулся от солнца. Оно пробивалось сквозь легкие занавески, золотило край подушки и падало на разметавшиеся по его животу блондинистые волосы. Илья лежал на нём и его дыхание теплой волной касалось кожи. — Христос Воскресе, — прошептал он едва слышно, боясь спугнуть этот момент, и осторожно запустил руку в волосы Ильи, пропуская пряди между пальцев. Илья завозился. Что-то промычал, а потом повернул голову, утыкаясь носом в Петину грудь, и, наконец, поднял лицо. Заспанное, счастливое, с легкой улыбкой. — Воистину Воскресе, — ответил он тихо и вдруг смутился. Так, по-детски чуть опустил глаза, будто сама традиция «христосоваться» была для него одновременно важной и слегка неловкой. Петр провел ладонью по его щеке, большим пальцем очертил скулу. — Ты выглядишь как ангел, — сказал он серьезно, без тени улыбки. Потому что это была правда. Илья приподнялся на локте и Петр тут же издал короткое «ай». Острый локоть вдавился в живот как раз там, где только что мирно дремала голова. — Sorry, — ни капли не виновато усмехнулся Илья, подтягиваясь выше, и наклонился к его лицу. Поцелуй вышел легким. Губы коснулись губ — раз, другой, третий, по-утреннему влажные, чуть соленые от сна. — Я соскучился, — шепнул Илья ему на ухо, и от этого шепота по спине Петра побежали мурашки. Илья отодвинул длинные темные пряди, пальцами коснулся мочки уха, а потом поцеловал ямку между ключицами. Петр выдохнул. Шумно, со свистом. Илья спустился ниже. Поцеловал грудь, прямо там, где сейчас сердце билось чаще обычного, и Петя почувствовал, как кожа покрывается мурашками. Илья знал это тело лучше своего, знал каждую родинку, каждую точку, от которой Петр терял голову. Дорожка из поцелуев скользнула вниз — по ребрам, по животу, к пупку, где язык на секунду задержался, дразня. Петр запустил руку в его волосы, сжал в кулаке, прикрыл глаза. Илья высунул язык и медленно, дразняще провел по низу живота, к резинке боксеров. Петр сильнее сжал волосы, уже почти болезненно. — Илюш, сегодня не стоит… — выдохнул он сквозь сжатые зубы, будто перебарывая себя с огромным трудом. Второй рукой схватил Илью за плечо, мягко, но настойчиво отрывая от своего живота. Илья замер, поднял голову. На его лице застыло выражение глуповатого, искреннего непонимающего ребенка, которому только что сказали, что конфет сегодня не будет. — Why? — спросил он, и в голосе прозвучало такое неподдельное разочарование, что Петр едва не рассмеялся. Илья переместился, седлая его бедра, и улегся на него сверху, прижимаясь грудью к груди. Макушкой он уперся в шею, повернул голову к окну, к солнечному свету, который заливал комнату. Петр вздохнул. Погладил его по голове, провел ладонью по голой спине и начал объяснять: — Ну… Понимаешь… В церковной традиции Пасха — это время духовной радости. Не телесной. Считается, что интимная близость в такой день… ну, не то чтобы грех, но… неуместно. Даже первую неделю после рекомендуют воздерживаться, посвящая время молитве и просто… светлой радости. Илья усмехнулся. Поднял голову, посмотрел на Петра с прищуром — тем самым хитрым, оценивающим, от которого Петру всегда становилось и жарко, и немного не по себе. — Давно ты стал таким? — спросил Илья, и в голосе сквозила мягкая насмешка. Петр нахмурился, но улыбнулся краем губ. — Каким? Илья приподнялся на руках, всё ещё сидя на его бедрах, и сверху вниз посмотрел на растерянного, заспанного Петра. — Like Saint Peter, — произнес он с намеком, будто напоминал Петру обо всех его «недуховных деяниях», которые тот так любил в обычные дни. Петр вздохнул. Потом рассмеялся коротко, прикрыв глаза ладонью. — Ну Илья… — протянул он укоризненно, но без раздражения. — Сегодня точно никакого секса. Илья пожал плечами и выпятил нижнюю губу — не капризно, не по-детски, а просто потому, что соглашался. — Ладно, — сказал он. — Куличи хоть уже можно есть? И тут Петра накрыло. Накрыло с головой, с сердцем, застрявшим где-то в горле. Илья сидел на нём верхом — растрепанный, мятый после сна, с волосами, торчащими во все стороны, как у одуванчика. А свет из окна падал на него сзади, создавая вокруг головы мягкое сияние, словно нимб. Петр резко приподнялся на локтях, потом сел, и обхватил Илью обеими руками — так сильно, как только мог. Обнял, утыкаясь лицом в плечо, целуя угол шеи, теплое плечо, вдыхая запах его кожи — сонный, самый родной на свете. — Как же я тебя люблю, — сказал Петр глухо, вжимаясь в него всем телом. Илья замер на секунду, а потом обнял в ответ. А утро наконец-то полностью заполнило эту комнату. Позже они вылезут из кровати. Из объятий. Умоются, Петр побрызгает их святой водой из принесенной накануне бутылочки. — Это моё, — Илья с видом сомелье поднял яйцо — голубое, с наклейкой ангела. — Оно самое сильное. — Яйца не бывают «сильными», Илья. Они крепкие. — нахмурился Петр, но взял синее с золотой росписью. Илья скривил лицо в ответ на исправление и они чокнулись. Треск и оба яйца покрылись паутинкой трещин. — Давай ещё, до победы. Через минуту на столе лежали остатки пасхальной резни. Петр с ужасом смотрел на шесть разбитых яиц. — Всё, Илья… Успокойся, я хотел маме фото отправить. — голос его звучал по-настоящему трагично. — Да боже, — Илья даже не обернулся, доставая очередное яйцо. — Я вчера всё сфоткал. Давай ещё, я должен победить. Петр вздохнул. А потом, пока Илья отвлекся на поиски «самого крепкого», незаметно надавил большим пальцем на своё яйцо, так, чтобы по скорлупе пошла едва заметная трещина. Они чокнулись. Яйцо Ильи осталось целым. Петино — раскололось с жалобным хрустом. — Yes! — Илья вскинул руки, словно только что выиграл олимпийское золото. — Проиграл! Проиграл, Гуменник! Loser! Он запрокинул голову и засмеялся — громко, заливисто, счастливо. Петр смотрел на него и улыбался. А потом шагнул вперед, обнял, поцеловал в макушку, прижимая к себе. — Ладно, — сказал он тихо, уткнувшись в его волосы. — Ты победил. Как и всегда. Илья затих в его объятиях, всё ещё довольно улыбаясь. — Поедешь со мной в церковь? Илья помолчал секунду. Кивнул. — Поеду. Это была их первая Пасха. Первый купленный кулич — не самый вкусный, суховатый. Первая засранная краской кухня. Первые разбитые яйца. И первый раз, когда Петр прошептал над корзинкой молитву, а Илья стоял рядом и смотрел на него так, будто сделал самый лучший выбор в своей жизни. В храме будет тесно. Будет пахнуть ладаном и воском. Илья будет неловко креститься, путая последовательность, а Петр поправит его, мягко взяв за руку. А потом они вернутся домой, доедят куличи, разобьют ещё пару яиц и уснут в обнимку под долгий пасхальный звон. Христос Воскресе!