Христос Воскресе, Илья!

На кухне пахло апельсиновой цедрой. Илья, сосредоточенно высунув кончик языка, краской выводил на боку яйца незамысловатый мраморный развод. Пасха в этом году выдалась поздней, теплой, и за окном уже вовсю чирикали воробьи, словно тоже готовились к празднику. — Петя, не мешай, — беззлобно протянул Илья, когда рядом с миской с краской возникла широкая ладонь Петра. — Ты своё уже покрасил. Петр тихо рассмеялся, обнял Илью со спины и уткнулся носом ему в макушку. — Я не мешаю. Я наблюдаю. У тебя яйцо похоже на космос. — Спасибо, — фыркнул Илья, чувствуя, как тепло разливается по груди от этих объятий. Они оба были спортсменами, привыкшие к льду, жестким графикам, но здесь, на их общей кухне, время текло иначе. Петр пододвинул к себе вторую миску, где в прозрачном растворе синего красителя лежали три сапфировых яйца, и принялся аккуратно наносить на них тонкие крестики. — Смотри, — сказал он тихо. Илья замер, наблюдая, как ловко и благоговейно Петр выводит буквы «ХВ». Илья знал его задорным, сосредоточенным на льду, умеющим шутить так, что иногда дыхания не хватало. Но вот таким — сосредоточенным, мягким, чуть нахмурившим брови, когда речь шла о вере, Илья любил его, пожалуй, даже сильнее. В этот момент телефон на подставке издал знакомую трель. Илья глянул на экран и расплылся в улыбке. — Мама. — Ответь! — крикнул он Петру, и тот потянулся нажать зеленую кнопку. Экран осветился улыбкой Татьяны. Рядом с ней тут же пристроилась Лиза, растрепанная и румяная. — Привет!  — голос мамы прозвучал так родно, что Илья на секунду зажмурился. — А мы вот тут с Лизой... кулинарим.   — Мама, Лиза, привет! — Петя пододвинулся ближе, плечом к плечу с Ильей, чтобы поместиться в кадр. — Смотрите, мы тут тоже стараемся. Илья гордо поднял свою тарелку с мраморными шедеврами, а Петр — свои синие с золотыми узорами. — Ой, красота какая! — улыбалась Татьяна. — Петя, у тебя прям иконопись. Молодцы. — Look at what we’ve got! — Лиза ловко развернула камеру, и на экране появился стол, ломящийся от куличей. Два высоких, в белых шапках, с разноцветной посыпкой, и с десяток маленьких и одни был кривоватый, с кудрявый шапкой, видимо, Лизин. — Мама испекла куличи, а я яйца. They smell so good that Misty and Miu Miu won’t leave the kitchen. — Лиз, вы молодцы, — искренне сказал Петр. — У вас все хорошо? — спросила Татьяна, и её взгляд стал чуть теплее.  — Все отлично, — ответили они хором, и Илья почувствовал, как тело сжало от неожиданной нежности. — Я рада. Ладно, побежим салаты с Лизой на завтра резать. С Великой субботой! Мира и счастья вам, мальчики. — Татьяна говорила искренне и глаза её святились радостью за сына. — Спасибо, мам! — Спасибо и вам добра и благодати.— тут же добавил Петр вслед за Ильей. После звонка стало ещё светлее. Они закончили с яйцами, Петр сложил яйца в плетеную корзинку. В середину поставил два покупных кулича в прозрачной упаковке. Он специально купил их сегодня утром в небольшой пекарне рядом с домом: высокие, с белоснежной шапкой и разноцветной посыпкой. — Всё, готово, — сказал Петр тихо. Они встали перед столом. Петр перекрестился широко, неторопливо. Илья встал рядом, не крестясь, но с таким вниманием и почтением, что это было даже сильнее любого крестного знамения. — Господи, благослови, — начал Петр негромко, и его голос вдруг стал глубже, спокойнее, словно он отрезал себя от всего суетного мира за окном. — Благослови, Господи, снедь сию, что мы приготовили во славу Светлого Христова Воскресения. Пусть яйца эти, пасхи и куличи напомнят нам о Твоей победе над смертью, о любви Твоей бесконечной. Илья смотрел на его профиль: чуть отросшие волосы, спокойные глаза, губы, шевелящиеся в словах благодарности Тому, Кто, как верил Петр, слышал его всегда. Илья сам был не такой воцерковленный, но в эти минуты он понимал, что такое вера. Однажды, в самом начале их отношений, когда Илья боялся даже думать о том, что «так нельзя», Петр посмотрел ему прямо в глаза и сказал: «Если Бог есть любовь, то наша любовь — это и есть часть Его. Я отвечу за свои пороки. Но любить тебя — не порок, Илья. И я не откажусь от этого даже перед престолом». Илья тогда расплакался. И сейчас, глядя, как Петр кладет последний поклон, он почувствовал, как сердце выворачивается наизнанку от чувств. Петр закончил молитву, ещё раз перекрестился, повернулся к Илье и улыбнулся, улыбкой — одновременно виноватой, светлой и бесконечно родной.