Сигаретный дым| Боков

Следующий рабочий день начался с ощущения туго натянутой струны — казалось, стоит кому-то неловко задеть, и всё пойдёт к чёрту. Вчера мы так и не прояснили ничего по Морозову: ни подтверждений, ни опровержений — только усталость, злость и осадок, с которым каждый разошёлся по своим углам. Валера почти сразу забрал допрос себе. Он видел, как Боков вспыхивает от каждого слова Морозова, как у Жени темнеет взгляд и напрягается челюсть, будто ему физически трудно сидеть на месте и слушать. Это, разумеется, Бокова не устраивало. Он бесился, матерился, пару раз попытался влезть в кабинет, но закрытая на замок дверь решила все его недовольства лучше любых слов. Женя остался снаружи — злой, ходящий из угла в угол, как зверь в клетке, и от этого в отделе стало ещё теснее и тяжелее дышать. А я... я думала. Слишком много думала. О том, как легко Женя вцепился в эту версию, как поверил в неё всей своей яростью, всем своим страхом. Не анализируя, не сомневаясь — просто веря. И это пугало. Потому что Боков верил не в факты — он верил в нелогичную историю, лишь бы спокойно жить. И от этой мысли внутри что-то неприятно сжималось. Я поняла, что он идёт не туда, раньше, чем он сам это осознал. У меня что-то не складывалось, слишком логично. Как будто кто-то специально расставил флажки — вот сюда смотрите, вот он. А я слишком знала свою работу, чтобы верить в такие подарки. Он говорил — резко, рублено, будто каждое слово выбивал кулаком о стол. Только вот Морозов, эти совпадения, берцы, фото. Всё складывалось слишком аккуратно, слишком удобно — как учебник для дураков. И именно это меня пугало. Боков метался по кабинету как загнанный зверь, бурчал что-то под нос, матерился и курил. — Блять, Валера козёл, я ж доберусь до этой мрази... — буркнул он, подходя к окну. — Ты слышишь себя вообще? — тихо сказала я, стоя у стены, скрестив руки. — Ты уже вынес ему приговор. Боков резко развернулся. — А ты шо предлагаешь? Подождать, пока он закончит начатое? — в голосе хрип, злость, бессонные ночи. — Или пока тебя вынесут вперёд ногами? Он сказал это — и тут же пожалел. Потому что увидел, как у неё дрогнул взгляд. — Не смей, — я подняла на него глаза. — Не смей этим манипулировать. — и тут я для себя кое-что поняла. Он подошёл ближе. Слишком близко. Пространство между ними схлопнулось. — Я не манипулирую, — процедил он. — Я тебя, блять, защищаю. — Нет, Жень. Ты боишься. Эта фраза вошла в него, как нож. — Я видел таких, как он, — сорвался он. — Холодных, вежливых, опрятных. Они всегда выглядят прилично. Они всегда «не могли». А потом... — А потом ты ломаешь судьбу не тому человеку, — перебила я. — Потому что не можешь вынести мысль, что не всё под твоим контролем. Он замер. Грудь ходила тяжело, пальцы сжимались и разжимались. В голове шумело. Руки зудели — не ударить, не схватить, а просто что-то сделать, потому что стоять и слушать это было невыносимо. — Ты вообще понимаешь, шо говоришь? — глухо. — Ты стоишь передо мной и говоришь, шо я ошибаюсь, когда речь идёт о тебе. — Именно поэтому и говорю, — я шагнула ближе. — Потому что ты сейчас не думаешь как следователь. Ты думаешь как мужчина, который сходит с ума. Он усмехнулся — криво, опасно. — А ты, значит, у нас дохуя хладнокровная? — Я — живая, — сказала я. — И мне страшно не меньше твоего. Но я не позволяю страху ослеплять. Между ними повисла тишина, натянутая, как провод под напряжением. Катя чувствовала его дыхание. Чувствовала, как он напряжён, как сдерживается на чистой воле. — Ты вообще знаешь, шо ты со мной делаешь? — хрипло выдохнул он. — Ты заходишь в мою голову и переворачиваешь там всё к чертям. — Я не просила... — начала я тихо, но была перебита. — А мне блять, плевать, — резко. — Мне плевать, просила ты или нет. Он вдруг шагнул вперёд и схватил меня за плечи — не больно, но крепко. Я вздрогнула, но не отстранилась. Внутри всё сжалось от желания и ужаса одновременно. Если сейчас шагнуть — дороги назад не будет. — Ты думаешь, я могу спокойно смотреть, как кто-то дышит в твою сторону? — его голос сорвался. — Как кто-то планирует убить тебя? — Жень... Он не дал мне договорить. Наклонился резко, будто в драку, и поцеловал. Поцелуй был рваный, злой, отчаянный. В нём не было ласки — только признание, которое он не умел произносить словами. Его рука коснулась моей шеи, притягивая ещё ближе. Я застыла на миг, сердце ударилось в горло, а потом я ответила — тихо, осторожно, словно проверяя, можно ли дышать в этом огне. Мне отчаянно хотелось, чтобы это не заканчивалось. Он отстранился сам. Резко, как будто испугался себя. — Прости, — выдохнул он, не глядя. — Я... я не не должен был. Что-то внутри рухнуло от этих слов, неприятно засаднило горло, что за детский сад? Что он вообще творит? — Ты хоть понимаешь, что это было? — я смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Понимаю, — сказал он глухо. — И поэтому мне надо уйти отсюда нахер. Он ушёл, оставив за собой запах сигарет и чего-то ещё — слишком личного, чтобы назвать. — Пиздец, ещё бы сказал, что это было ошибкой... — озвучила я в пустоту. Остыв от порыва Бокова — если это вообще можно было назвать «остыванием», — я пошла на допрос к Козыреву. Шаги по коридору отдавались в висках глухо, ровно, будто я маршировала, а не просто шла по знакомому до боли пути. Сердце всё ещё било с перебоями, и раздражало именно это — не дело, не Морозов, а он. Меня впустили сразу. Без вопросов, без пауз. Боков бы взбесился, — мелькнула мысль, и уголок губ сам собой дёрнулся в усмешке. Нехорошей, почти довольной. Я тут же мысленно одёрнула себя — не время. Едва я переступила порог, как на меня обрушился голос Морозова — резкий, нервный, будто он ждал именно этого момента. — Катерина Сергеевна, скажите им, что я знал вашего бывшего жениха, пожалуйста! Я остановилась у левого плеча Козырева. Не села, не прошла дальше. Просто замерла, будто кто-то нажал стоп-кадр. Валера медленно обернулся на меня — взгляд внимательный, выжидающий. Он уже понял: сейчас будет что-то не по плану. — Я так понимаю, — сказала я спокойно, слишком спокойно, — никакого признания ты не получил? Голос у меня был ровный, профессиональный, но внутри всё стянулось узлом. Опять Саша. Опять прошлое. Как будто ему тут место. — Та куда там, — устало отозвался Козырев, — он всё мне что-то за бывшего твоего доказывает. Я тяжело выдохнула, не скрывая этого. Даже не стала делать вид, что мне важно. — Это действительно не я! — Морозов почти вскочил, голос сорвался. — Боков преследует личные интересы, так нельзя! Вы же сами менты, вы знаете! Слова били по воздуху, но не по мне. Личные интересы...Горько. — Сядь, какие ещё личные интересы? — я повернулась к нему резко. — Вы хуёво знаете Евгения Афанасьевича. Сказала — и только потом поняла, что защищаю. Не систему, не процедуру, а его Женю. И это неприятно кольнуло где-то под рёбрами. Я уже собиралась выйти. Просто развернуться и уйти — этот разговор никуда не вёл. Но Морозов не выдержал. Его голос догнал меня почти у двери. — Вас! — выкрикнул он. — Что не очевидно?! Мы с Валерой одновременно посмотрели друг на друга. Он — ожидая моей реакции. Я — искренне удивлённая. На секунду всё вокруг будто замерло. В голове вспыхнуло сразу слишком многое: сегодняшний поцелуй, руки Бокова, его злость, его страх, его слова. И вместе с этим — холодная, профессиональная мысль: если он прав хотя бы на процент — это опасно. Я повернулась медленно. — Я уже сказала, — отчеканила я, глядя прямо на Морозова, — если вы ни в чём не виноваты, вас отпустят. Не нужно придумывать себе того, чего нет. «И мне — тоже.» Я вышла, хлопнув железной дверью. Звук получился громче, чем я рассчитывала. Металл отозвался глухо, окончательно. Коридор встретил холодом и запахом старой краски. Я сделала пару шагов и остановилась, упёрлась ладонью в стену. Пальцы дрогнули — слабо, едва заметно. Соберись. «Личные интересы». Слова Морозова всплыли сами, против воли. Я почти услышала его голос снова — визгливый, нервный, цепляющийся за меня, как за последний аргумент. «Чушь.» Я выдохнула, глубже, жёстче. Боков просто такой. Он всегда такой. Он орёт, ломает, рвёт — потому что иначе не умеет. Потому что работа, потому что страх, потому что маньяк, потому что ответственность. Я медленно выпрямилась, заставляя плечи расправиться. Он не из-за меня. Эта мысль была слишком правильной, слишком выверенной — и оттого фальшивой. Я знала это, чувствовала кожей. Но всё равно повторила про себя ещё раз, уже упрямо, почти зло: Ничего между нами нет. И быть не может. Потому что если допустить хоть малейшую трещину — рухнет всё. Работа, контроль, границы. А я уже видела, каким он становится, когда теряет контроль. И страшно было не это. Страшно было, что часть меня — не хочет отказываться. А тянется навстречу. Я резко оттолкнулась от стены и пошла дальше по коридору, не оглядываясь. Если остановлюсь — начну думать. Если начну думать — признаюсь себе в том, к чему ещё не готова. «Ничего нет. Это просто работа.» И чем чаще я это повторяла, тем сильнее внутри росло ощущение, что я уже опаздываю с этим убеждением. В коридоре меня настиг Валера. Я даже не сразу поняла, что он идёт рядом — шаги у него всегда были тихие, аккуратные, будто он извинялся за само своё присутствие. Мы прошли так несколько метров, плечо к плечу, в плотной, тягучей тишине. Он хотел что-то сказать. Я чувствовала это спиной. — Говори уже, Валер, — устало бросила я и остановилась. Он тоже остановился. Сунул руки в карманы, посмотрел куда-то в пол, будто подбирал слова так, чтобы ни одно не задело лишнего. У него никогда не получалось. — Сейчас поедем в квартиру Морозова, — начал он спокойно, деловым тоном. — Будем обыск проводить. Тотальный. Я кивнула. Это было ожидаемо, логично. Единственная возможность опровергнуть его вину или же подтвердить. Но он не двинулся с места. И я поняла — это не всё. Тишина снова растянулась между нами, плотная, почти вязкая. — Ты уверена, что хочешь вести это дело дальше? — наконец сказал он. И сразу добавил, будто оправдываясь: — Это действительно опасно для тебя, Кать. Да и... — он замолчал, опустил голову — жест почти виноватый, не свойственный Валере. И продолжил уже тише, на выдохе, словно признавался не мне, а себе: — Я начинаю замечать, что ты становишься... слабым местом для Жени. У меня на секунду перехватило дыхание. Не потому, что это было неожиданно. А потому, что кто-то сказал это вслух. Да что ж они все пристали со своим Боковым?! — Нет, Валер, — ответила я сразу, слишком быстро, слишком уверенно. — Я продолжу это дело, чего бы мне это ни стоило. Слова вышли жёсткими, почти металлическими. Я сама удивилась, насколько. Сделала паузу, сказала уже спокойнее: — Я до сих пор убеждена, что Илья тут ни при чём. Он поднял на меня взгляд, внимательно, пристально. Я выдержала его. — А Боков... — я посмотрела дальше по коридору, туда, где он должен был появиться, но так и не появился. — Ему лишь бы вывести меня. Ничего более, прекратите меня им донимать, мне его самого хватает. Он знала, что это ложь. Но сделал вид, что поверил мне. — Я выпишу ордер, — добавила я сухо. — Увидимся там. И пошла дальше, не дожидаясь ответа. Видеть не хотелось никого. Вообще. Я свернула в пустующий кабинет — Женя так и не вернулся. Это даже к лучшему. Я бы не выдержала его взгляда сейчас. Быстро, механически оформила ордер на обыск квартиры Морозова. Подпись. Печать. Бумага шуршит — слишком громко в этой тишине. Через несколько минут я уже была на улице. Летний воздух ударил в лицо, отрезвляя. Я прыгнула в машину, хлопнула дверью сильнее, чем нужно, завела двигатель. Руль под ладонями был холодным и надёжным. Единственное, что сейчас держало. Я поехала на адрес, зная, что Валера приедет с кем нужно. О большем задумываться даже не хотелось. Квартира Морозова встретила нас тишиной. Не уютной — вымершей. Я зашла одной из первых, пока опера ещё подтягивались, и почти сразу почувствовала это липкое, мерзкое ощущение — будто я здесь уже была. Хотя точно знала, что нет. — Работаем аккуратно, — бросил Валера за спиной. — Всё фиксируем. Я кивнула, но уже не слушала. Квартира была... слишком правильной. Слишком вычищенной. Ни одной лишней детали, ни одного «случайного» предмета. Полки расставлены симметрично, вещи — будто по линейке. Даже кружки в шкафу стояли ручками в одну сторону. Человек, который живёт здесь один, так не живёт. Так живут, когда хочешь, чтобы на тебя смотрели, для показухи. Я прошла в спальню. Кровать заправлена идеально, покрывало натянуто так, что складки резали глаз. На тумбочке — книга, аккуратно положенная корешком к стене. Не раскрытая. Даже не читанная. — Валер... — позвала я тихо. Он подошёл, посмотрел туда же, куда смотрела я. — Что? — Ты чувствуешь? — спросила я и сама не знала, что именно имею в виду. Он хмыкнул. — Чувствую, что человек педант. — Нет, — покачала я головой. — Педанты оставляют следы. Тут... как будто всё выставлено специально. Я открыла шкаф. Одежда висела ровно, по цветам. Обувь — вычищена. Я присела, провела пальцем по подошве. Тут чисто. Слишком чисто. — Он мент, — сказал Валера. — Знает, как убирать за собой. — Или знает, как показать, что он знает, — ответила я и почувствовала, как внутри неприятно сжимается. Слишком удобно. Перчатки нашли — не его размера. Верёвка — новая, без следов износа, будто только купленная, но такая же на которой висела одна из жертв. Даже нож — из магазина, которого в этом районе не было. — Это всё не так работает... — пробормотала я себе под нос. — Что? — Валера поднял голову. — Если бы он был тем самым... — я запнулась. — Он бы не хранил это у себя. И уж точно не так очевидно, это бред, Валера. Ответить он не успел, дверь хлопнула. Я обернулась — и внутри всё неприятно дёрнулось. Боков. Он стоял в проёме, напряжённый, злой, будто всю дорогу сюда грыз собственные мысли. Взгляд сразу нашёл меня. Застыл. Слишком пристально. Когда он зашёл в квартиру Морозова, сцена перед глазами сразу сложилась неправильно. Катя была спокойной, холодной, собранной, будто между ними вообще ничего не происходило. Она уже работала — открывала шкаф, осматривала полки, не глядя на него. И это его добило. — Ну действительно, Соколовская, — процедил он, не сдержавшись, — нахуя ваще начальника брать на обыск и ставить в известность? Упиздила — и бог с тобой. Он ожидал чего угодно: вспышки, язвительности, хотя бы взгляда. Но она даже не повернулась сразу. — Я решила, — отчеканила она ровно, продолжая осматривать шкаф, — что ты посчитаешь это очередной ошибкой в своей жизни. Потому не стала тебя беспокоить. Эти слова ударили под дых. — Шо блять? — Боков замер. Он реально не ожидал этого. — Какой ещё ошибкой? «Дура...Какая нахуй ошибка? Да я...» Он сделал шаг к ней, но тут же остановился. Всё встало на свои места с пугающей ясностью. Она не злится, она его отталкивает. Сейчас не время и не место. Не при операх, не в чужой квартире, не среди улик и подстав. Он это понял слишком хорошо. Боков резко выдохнул, провёл рукой по лицу, будто стирая лишние эмоции. — Потому что я веду дело, — холодно сказала я. — И потому что ты сейчас необъективен. Это его задело. Я видела, как у него дёрнулась челюсть. — Я необъективен? — он понизил голос, но от этого стало только хуже. — Я, блять, единственный тут, кто понимает, шо этот уёбок мог с тобой сделать. — Или не мог, — резко ответила я. — Потому что это не он. — Ты опять его защищаешь, — он сделал ещё шаг, слишком близко. — Какого хера, Катя? А? — Потому что я думаю, а не кидаюсь, — я отступила на полшага, и это было ошибкой. Он заметил. В его взгляде что-то сломалось. Не злость — растерянность. — Ты меня отталкиваешь, — сказал он вдруг тише. — Я не отталкиваю, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается усталость. — Я просто не понимаю, что с тобой происходит. Он замолчал. Стоял, смотрел, будто хотел сказать что-то важное — и не знал как. — А я понимаю, — хрипло сказал он. — И мне это не нравится. Я отвернулась первой. — Тогда научись держать себя в руках, Боков, — тихо сказала я. — Потому что сейчас ты мешаешь. Эти слова ударили сильнее, чем пощёчина. Он отошёл, медленно, сжал кулаки. — Понял, — бросил он. — Работай. И вышел, хлопнув дверью так, что в коридоре кто-то выругался. Но внутри он уже всё решил. Работа — работой. А потом... потом он с этим разберётся. С ней, с собой. С этим чёртовым поцелуем, который всё перевернул. И если для этого придётся ломать привычные правила — что ж, он никогда не был хорошим мальчиком. Я осталась стоять посреди чужой, слишком правильной квартиры, с ощущением, что мы ищем не там. Боков работал жёстко. Резко. Слишком тщательно — как человек, которому важно не истина, а подтверждение уже принятого решения. Он злился. И злость эта упорно цеплялась за Катю. Она была холодной. Отстранённой. Будто того поцелуя не существовало. Будто он сам себе всё придумал. И чем спокойнее она себя вела, тем сильнее в нём росло раздражение — липкое, тяжёлое, мешающее думать. — Улика косвенная, — спокойно сказал Валера, рассматривая папку. — Прямая привязка к Морозову слабая. Слишком много допущений. Боков резко поднял на него взгляд. — Я вижу, — перебил Боков. — И мне этого достаточно. Он отвернулся от них демонстративно, будто их мнение больше не имело веса. И вот тогда он заметил деталь. Фотоаппарат. Старый, но ухоженный. Аккуратно лежал в нижнем ящике комода, завернутый в ткань — не спрятанный, а скорее бережно убранный. Не как вещь, которой пользуются для грязной работы, а как предмет, имеющий ценность. Боков замер. — А шо это у нас? Он вытащил аппарат, проверил модель. Название щёлкнуло в голове сразу — та же серия, что фигурировала в материалах. У него внутри что-то щёлкнуло тоже. Удовлетворённо, даже хищно. — Ну вот, — сказал он, почти с облегчением. — Нашли. Я подошла ближе, посмотрела — и покачала головой. — Это не доказательство, — тихо, но жёстко сказала я. — Таких моделей сотни. Ты сам это знаешь. — Я знаю, шо он похож, — отрезал Боков. — А остальное — проверим. Я смотрела на фотоаппарат так, будто он был чужим. Лишним, слишком очевидным. Во мне всё буквально орало, о неправильности происходящего. — Забираем, — сказал Валера после короткой паузы. — Нужно сверить. Подходят ли снимки под параметры этой камеры. Я резко повернулась к нему. — Валер... — Надо проверить, — спокойно повторил он. Я блять, не верила. Не в фотоаппарат, не в «удачную находку» берцов. Не в эту слишком удобную победу. А Боков... Боков уже всё для себя решил. Он держал аппарат в руках, ощущая тяжесть металла, и чувствовал удовлетворение. Почти триумф. Вот и всё, дожал, поймал. Он эту мразь с землёй сравняет. — Оформляйте, — сказал он сухо. Я смотрела на него с откровенной яростью. Не потому, что он был неправ, а потому, что он даже не пытался услышать.Он победил, а я — кипела от бессилия. И где-то на самом дне этой сцены, почти незаметно, оставалась та самая правда: слишком аккуратно убранный фотоаппарат, слишком «вовремя» найденный, слишком идеально ложащийся в версию. Но сейчас никто не хотел этого видеть или услышать меня. Дорога до отдела прошла в вязкой, тягучей тишине. Такой, в которой слышно собственные мысли — и от этого только хуже. Боков сел в машину к Козыреву, и теперь они тянулись хвостом за моей — слишком близко, будто контролировали каждый поворот руля. Было дикое желание съебать. Просто нажать на газ и раствориться в потоке. Не потому что боялась — потому что злилась. На них обоих. На то, что они не слышат. Не хотят слышать. Моё мнение для них — фоновый шум, а я сама в этой истории давно перестала быть следователем и превратилась в «жертву обстоятельств», которую надо беречь, отодвигать, не пускать туда, где решается что‑то важное. И в довесок ко всему — они посадили ко мне её. Настя тоже была явно недовольна. Сидела напряжённая, чужая, будто её насильно сунули в это тесное пространство. Конечно, я же не Евгений Боков — ей было это предельно ясно. Она демонстративно отвернулась и уставилась в окно, сложив руки на груди. Я закурила, даже не спросив. Плевать. Лишь бы быстрее доехать. Дым немного успокаивал — занимал руки, давал ощущение контроля. Её голос разрезал тишину неожиданно, почти грубо. — А правда, что маньяк за вами охотится? Она смотрела украдкой, исподлобья, словно боялась встретиться взглядом, но любопытство пересиливало. — Правда, — усмехнулась я, не глядя на неё. — Можно на ты. Я не кусаюсь. Настя поморщилась, будто я предложила что‑то лишнее, слишком личное. — Обойдёмся без этого. — Пауза. — Значит... это всё? Маньяк пойман? Меня насторожила её интонация. Слишком живой интерес. — Наверное, — пожала я плечами. — И что вы будете делать, когда Морозова признают виновным? Вопрос повис в воздухе. Я поймала себя на том, что действительно думаю над ним — не формально, не автоматически. А по‑настоящему. Ответ был очевиден. Всегда был. — Соберу вещи и уеду в Петербург, — сказала я спокойно. — Тут мне делать будет нечего. Смертным приговором будет заниматься товарищ Боков. Слова вышли ровными, выверенными. А внутри неприятно защипало — где‑то под рёбрами, глубоко. Я всегда знала эту правду. Дело закончу — и уеду. Я повторяла это себе десятки раз. Но сейчас почему‑то Петербург уже не тянул так, как раньше. Настя замолчала. Слишком долго. Слишком демонстративно. — Ну слава богу, — наконец сказала она. — Уедете и не будете мозолить Евгению Афанасьевичу глаза. Он давно об этом говорит. Сказано было с интонацией обиженного ребёнка, который наконец получил желаемое, но всё равно остался недоволен. Я выкинула бычок в приоткрытое окно. Здание отдела уже маячило впереди. Внутри неприятно заныло, раз он хочет чтобы уехала, ладно. — Говорит значит... Ну что правда, то правда, — сказала я на одном выдохе. И сама не поняла — кому именно. Ей или себе, но знала точно, внутри меня что-то разбилось, возможно это было моё сердце. Я села за стол, ощущение бешенства и растерянности переплеталось с усталостью. Боков тут же рванул к экспертам, срываясь на крик, слышимый даже через стену: — Сверьте сделаны ли эти фото с этого фотоаппарата, мне нужен точный ответ, срочно! Его голос дрожал, но в нём была не просто требовательность — была жгучая смесь нетерпения и бешеной уверенности. Я, между тем, собирала все материалы дела: отчёты, протоколы обыска, фотографии, улики... Бумажная волокита сейчас бесила меня как никогда. Каждая папка, каждый листок казался лишним, ненужным препятствием между мной и тем, что хотелось сделать — просто уйти. Время тянулось, как резина, растягиваясь, неумолимо давя на плечи. Два часа, а может казалось десять... Я уже почти потеряла счёт. И вот, дверь кабинета распахнулась, и Боков вошёл, на лице — победная, почти насмешливая улыбка. Он кинул листок мне на стол, словно это была трофейная карта: — Можем закрывать дело, Соколовская. Я медленно подняла взгляд. Листок, на котором были сухо напечатаны результаты экспертизы. Я уловила суть: «Совпадение 100 процентов, фотографии были сделаны с этого фотоаппарата.» В груди всё сжалось. Я сложила голову в руки, чувствуя, как обида и бессилие растекаются по венам. — Блядство... — вырвалось тихо, почти шепотом. Это был полный фиаско, несмотря на весь профессиональный облик. Боков же буквально ликовал: — А ты орала, не он. Он блять, теперь можешь жить спокойно. Лицо его светилось победой, даже радостью, которой я не могла разделить. Его триумф давил, смешивая с моим внутренним конфликтом. — Кать, ты чего? Зато ты сможешь вернуться домой, к родным. И никому теперь ничего не угрожает, — вмешался Валера, тихо, спокойно, сидя за столом. Его слова были как холодная вода, но успокаиваться не хотелось. Я вскочила, едва сдерживая себя. Невозможно. Невозможно оставаться здесь. Все эти радости Бокова, каждая его победа — она не моя. Каждое слово Валеры, каждый взгляд — всё казалось чужим и давящим. Слово Насти, сказанное в машине, всплыло у меня в голове, заставляя заново кровоточить старую рану. Каждая фраза жгла. — Поздравляю. Конечно, съебу завтра же и не буду больше мозолить Евгению Афанасьевичу глаза. Я хлопнула дверью, оставляя за собой шлейф отчаяния и гнева. Тишина кабинета осталась позади, но в моей груди ещё долго отдавалось эхо всего, что здесь произошло. За дверью я оставила всё, включая свои чувства к Жене.