Дорогая Александра

***

Не слышно за окном ступает

Бесполая и грустная любовь

Из всех тебя она узнает

Коснётся и отравит кровь

Время - Би-2

　　 　　Просыпается Лёва с жуткой головной болью, а после попытки сесть ощущает как его зад будто пронизывает мощным ударом тока. Это заставляет опять упасть на кровать и жалобно застонать. Сквозь дырявые старые шторы пробиваются солнечные лучи, а в нос бьёт отвратительный кисловатый запах рвоты. Значит, развеяться вчера получилось, но не так, как на то рассчитывал Макс… 　　 　　Будь он проклят со своей помощью. 　　 　　И просто будь он проклят. 　　 　　Лёва скулит, переворачивается на бок и прикрывает глаза ладонью. В голове пустота, а рот одолевает невыносимый сушняк, превративший слизистую в пустыню. Необходимо подняться и пойти (или поползти) на кухню и осушить пару стаканов воды… Вряд ли в холодильнике найдётся что-то помимо повесившейся там мыши и плесени, короче говоря, полный набор любого "дегустатора" или алкоголика… Нет, Лёва кто угодно, но никак не алкоголик, ни в коем случае. Он себя до такого ещё не опустил. 　　 　　События вчерашней (или позавчерашней?) ночи не складываются в голове. Всё было будто пропущено через огромную толщу воды, что затуманила глаза и наполнила собой уши, лишив возможности запечатлеть в памяти хоть что-то важное. Наверное, Макс всё запомнил и сможет рассказать, почему зад Лёвы настолько невыносимо ноет, будто его либо кто-то безжалостно отпиздил, либо отодрал. Учитывая как сильно у Лёвы под алкоголем развязывается язык, можно преспокойно сделать вывод: кто-то крепкий не вытерпел и наказал за нудные и псевдомудрые монологи на три часа. 　　 　　Вместо кухни Лёва всё же решает заглянуть в ванную, попутно замечая на своём кресле футболку, которая принадлежала явно не ему и даже не Максу. Мысленно он отмечает с насмешкой, что будь у него хотя бы капля совести, то перед ночной гостьей стало бы стыдно за беспорядок в квартире. Ведь обычным людям всегда стыдно за несоответствие, но Лёва ведь творческая личность и может себе позволить небольшой беспорядок. Он держится за раковину обеими руками и пьёт прямо из-под крана, хватая воду ртом, словно рыба, пробывшая на суше целые сутки. Насытившись, Лёва наконец-то чувствует, что, пусть и частично, сам был источником пренеприятнейшего запаха. Зубная щётка во рту, лоб упирается в зеркало, глаза слипаются, а голова продолжает гудеть. Мысли разлетаются в разные стороны, а потом резко сталкиваются в одну кучу. Сплюнув пену, Лёва пытается сосредоточиться. Сейчас самое трудное - это найти объект, на котором можно сфокусировать внимание так, чтобы не отрубиться снова. Обычно в таких случаях помогает музыка. 　　 　　Неразборчиво бубня себе под нос, Лёва пытается вспомнить текст хотя бы одной из песен, однако ничего кроме шума с прошлого вечера не появляется в голове. Он пару минут стоит и смотрит в раковину, медленно моргая и отмахиваясь от обрывков воспоминаний; они казались лживыми, обычным бредом, который часто приходил после тяжёлой "дегустации". Тишина оглушает, а капающая вода отзывается дрожью в затылке. 　　 　　— Из всех тебя она узнает... Коснётся и отравит кровь... Не слышно за окном ступает... — Лёва хмурится и закрывает глаза, пытаясь вспомнить, что же было дальше. Он даже не помнит, что это за песня. 　　 　　— Бесполая и грустная любовь... — слышится из-за спины, как кто-то глухо подпевает и усмехается. 　　 　　Сказать, что Лёва обосрался – ничего не сказать. Он подпрыгивает на месте, резко оборачивается, видит перед собой Шуру собственной персоной, давится от подлинного испуга слюнями и заходится в противном лающем кашле, от которого голова принимается трещать только сильнее. Однако в себя Лёва приходит быстро, стоит только Шуре протянуть к нему руку. Лёва щетинится бирюком, проглатывает слюни и смотрит глазами, ставшими огромными от бесконечного шока. А зад принимается ныть с новой, утроенной силой, из-за чего даже стоять становится невыносимо. Вот это позорище, вот это конец... Бежать теперь некуда. 　　 　　Лёва глазами хлопает и не верит, что перед ним действительно стоит его "Александра". Ладно, не его и вовсе не Александра. Но всё равно стоит собственной персоной без футболки или кофты, с распущенными волосами и бардовыми засосами по всей шее. Вид у Шуры такой, будто он совсем недавно с кем-то переспал и, судя про тому, как сильно ноет зад Лёвы, не с женщиной. Делается мерзко, страшно и смешно. Похоже на ситуацию из бульварного романа, но там всегда всё заканчивается сладким сексом. А второго захода задница Лёвы не выдержит, и кишка вывалится. А Шура беззаботно потягивается, облизывает губы и по-кошачьему щурит глаза. Ему будто хорошо. Ну, кончено. Отымел горе-писателя во все щели и отомстил за книжку, как тут не быть довольным? 　　 　　— Ну, и чего ты, Лёва, жмёшься от страха? Ночью ты не был таким зажатым. Как ты там говорил? «Не надо стесняться»? — Шура усмехается и, судя по движению пирсинга под губой, облизывает его изнутри. 　　 　　А у Лёвы внутри всё будто обрывается, жопное отверстие (в простонародье очко) сжимается так, что в него и иголка не пройдёт, и блоха не протиснется. Дрожь пробегает по всему телу, заставляя волосы на нём встать дыбом. 　　 　　— Почему ты сейчас стесняешься? Мы с тобой такую ночь провели, — Шура игриво подмигивает. 　　 　　Упираясь руками и поясницей в раковину, Лёва пытается что-то собрать из расплывшегося рассудка. Вместо слов из раскрытого рта доносятся лишь беспомощности бессвязные звуки. Фантазия не помогает, подкидывая самые разные картинки возможных событий ночи, дорисовывая Шуре чуть ли не рога с копытами к хитрой кошачьей улыбке. 　　 　　— Ты... М... Что? — единственное что удаётся выдавить из себя Лёве, пока его глаза по пять рублей нервозно оглядывают Шуру, словно ища что-то, что доказало бы его нереальность. 　　 　　Однако Шура реальнее всех сюжетов рукописей горе-писателя. Если бы в первую встречу он увидел "Александру" именно в таком виде, то ни за что бы не перепутал с женщиной, даже за километр под литром водки: грудь у Шуры покрыта густой, вьющейся "шерстью", чуть скрывая блестящие железячки, торчащие из сосков "прекрасной дамы". Лёва в жизни не видел большей растительности на теле, чем на своей Музе, из-за чего язык снова присыхает к нёбу. 　　 　　— Ух ты, заговорил! — Шура улыбается шире и складывает руки на груди, помогая Лёве переключить с неё внимание. — А что-то более членораздельное или сложноподчинённое сможешь? 　　 　　От слов "член" и "подчинение" по всему телу снова пробегают мурашки. Лёва сталкивается с глазами "Музы" и шумно сглатывает, не понимая, как бы вежливо, без лишнего унижения поинтересоваться о том, что произошло. Шура явно всё знает и помнит, а раз Макс ещё не явился на звуки тифозного кашля, то его, наверняка, и вовсе нет в квартире. Говорить ещё тяжело, поэтому Лёва показывает дрожащим пальцем на шею и ведёт бровями. 　　 　　— Ты глянь-ка! Как же стесняется, будто не он вчера к моей шее присосался пиявкой и отлипать не хотел. Неужели, Лёва, ты превращаешься во льва, когда бухнёшь, а на трезвую котёнком становишься? — Шура хихикает. 　　 　　Смех у него приятный, слух ласкает, но сердце режет. Лёве по-прежнему страшно и дико некомфортно. Он сам в этом виноват, а ещё в том, что не знает, как необходимо начинать беседу после бурного секса. Когда он в последний раз был у Лёвы? Сегодня ночью? Да, но этот раз не считается, он совершенно не отложился в памяти, пусть и соитие произошло с той самой Музой, на которую так упорно дрочил до мозолей. А вот другой последний раз... Его тоже Лёва совершенно не помнит, вот от слова совсем. 　　 　　— Как ты... — мяучит Лёва. 　　 　　— Ты сам сюда притащил меня. Повис, как мартышка, застонал и потребовал, чтобы я не смел тебя бросать, — Шура поправляет прядь волос. — Знаешь, у меня было достаточно много мужчин и женщин, но так яростно и страстно орал только ты. Честно? Я в какой-то момент подумал, будто тебе швабру в жопу вставили. 　　 　　— А что ещё можно вставить? — непонятно почему шепчет Лёва, чьё лицо приобретает невинно-детское выражение. 　　 　　— Нефритовый жезл, — максимально серьёзно говорит Шура. — А ещё ты писал про «яростного дракона», «наглую змею», «телесный скипетр», «мясную палочку», «красивейший мускулистый червь». Выбирай на свой вкус. 　　 　　— Я... Я... — сказать что-то внятное не выходит. 　　 　　— Говори более просто и лаконично - хуй. Не по-писательски, но прямо показывает, чего ты тогда хотел, — усмехается Шура. 　　 　　Поджимая губы, Лёва сильно жмурится и пару раз моргает, вновь проверяя правдивость происходящего. Однако полуголый Шура никуда не исчезает и даже не перестаёт криво улыбаться. Лёва лишь беспомощно сводит брови и тихо скулит, напрягая каждую извилину, лишь бы вспомнить хоть что-то. Он выглядит жалко и потеряно. 　　 　　— Что? Не помнишь ничего? Прям совсем? — Шура решает не мучить горе-писаку и проявляет милосердие, а Лёва отрицательно мотает головой, зажимая её обеими руками. 　　 　　— Что между нами было? — он говорит очень тихо, не глядя на свою Музу. Стыдно. Не помнить ничего о сексе, о котором (пусть и не в подобном виде) мечтал так долго. 　　 　　— Да не было ничего, не ссыте, Егор Михайлович, — Шура хмыкает и лениво чешет грудь, пока на него снова поднимают круглые от шока глаза. 　　 　　— Как не было? 　　 　　— Ну, как и до этого - было только на бумаге, в Вашей книге, — вновь переходя на псевдо-уважительный тон, он подчёркивает кокетство, с которым обращался при прошлой встрече. — Вы снова называли меня Александрой и всячески пытались заигрывать, честно, выходило даже хуже, чем в книжках. Я за всю жизнь не слышал столько откровенно пошлых подкатов, сколько за этот вечер. Вы были настроены решительно. 　　 　　Смешно с этой ситуации только Шуре, а Лёва уже думает о том, что было бы лучше, если бы в его заднице оказалась швабра или даже член, а не позор размером с его личные алкогольные запасы. Однако смятение не проходит. Вспомнить ничего не получается, задница болит и на слово верится, хотелось бы сказать, что с трудом, но Макс рассказывал много подобных историй, поэтому поверить в это было просто. 　　 　　— А почему ничего не было? — на этот раз голос звучит так же тихо, но в нём слышится разочарование. 　　 　　— Потому что Вы нажрались похлеще любого трудовика. Вас ноги еле держали, а потом Вы превратились в дракона, — Шура хихикает. 　　 　　— Как это в дракона? — Лёва глазами хлопает. 　　 　　Будь ситуация немного иной, не боли задница так сильно, не стой Шура так насмешливо, Лёва бы обязательно оценил каждую шутку. Однако сейчас они вгоняют в самую яркую краску, осушают рот, отчего там не находится слюны. Отвратительное состояние, к которому ещё и примешивается жуткое похмелье. 　　 　　— А вот так, — короткая пауза, — Егор Михайлович, Вы мне всю одежду заблевали, а ещё и салон бедного таксиста. Страшно представить, сколько Вы выжрали, раз превратились во внебрачного сына фонтана и дракона. 　　 　　— У меня слабый желудок... — жалкая попытка оправдаться. 　　 　　— Я заметил, только не понял, как такой взрослый и красивый мужчина может забывать про свой "слабый желудок" и продолжать вливать в себя тонны водяры. Как так, Егор Михайлович? Книжки пишите, осуждаете там алкоголиков, а сами напиваетесь, лезете к мужчинам вдвое младше себя, насилуете их ртом, потом заблёвываете и клянётесь, что от невзаимности утопитесь в луже. Как так? — снова смешок. 　　 　　— Не знаю... — грустно и коротко. 　　 　　— Зато я знаю, насколько Ваша любовь ко мне сильна. Честно? Ещё ни один человек так страстно меня не облизывал во все смыслах! Стоило нам в квартиру зайти, как Вы на колени упали, воскликнули: «Люби-еби меня!»  и попытались стянуть с меня штаны. Честное слово, еле Вас сумел оттащить от своих трусов. Вы их почему-то не снимать решили, а есть, как козёл какой-то, — Шура неоднозначно качает головой. 　　 　　— Какой позор... 　　 　　— Вы это ещё не слышали, что дальше творили там вообще песня, — снова демонстративная пауза. — Вы на мой отказ так обиделись, что упали на пол и стали орать, стонать и плакать, причитая, что Ваша жизнь навсегда уничтожена. 　　 　　Сушняк сдавливает горло с новой силой, но страх открыть "тыл" всё ещё неосознанно напрягает и запрещает оборачиваться спиной к Шуре. Лёва трёт глаза ладонями и причитает, покрывая себя всеми бранными словами какие только знает. За много лет его "дегустаций" ни одна из, даже самых преувеличенных, историй Макса не была настолько позорной. А сейчас ему по кусочкам восстанавливал вечер не его лучший друг, а молодой парень, которого он так нещадно перепутал и задрачивался образом больше полугода, а, узнав правду, выгнал к чёртовой матери, чтобы потом снова вернуться и пытаться залезть в трусы таким наглым и грязным способом. 　　 　　— Да ладно, не кисните так. Умойтесь и давайте в кухне продолжим, а то этот кафель меня напрягает, — Шура фыркает и выходит, оставляя "потерпевшего" наедине с собой. 　　 　　Только после этого Лёва протяжно выдыхает и снова ссутуливается над раковиной, обильно обливая лицо ледяной водой. Он всё продолжает тешить себя глупыми надеждами, что всё происходящее лишь пьяный сон. Однако яркие образы из клуба и обрывки последующего вечера, как вырезки киноленты, всплывают лишь отдельными кадрами. Мелькает и то, что почему-то задержалось в мозгу: Шура сказал "штаны", а образ, что был так красиво сложен, по силуэту "Александры" предусматривал юбку. Лёва помнил, что в самом начале его зацепил именно яркий клетчатый килт. 　　 　　Шура соврал? Мимолётное облегчение сменяется тревожным ужасом. Может ли это значить, что всё было гораздо хуже? Что, если всё было, но Шура не хочет говорить, потому что что-то пошло не так? 　　 　　На кухню Лёва приходит лишь через полчаса, перед этим чуть ли не до крови умывшись огромное количеством раз. Момент встречи максимально оттягивался, ведь там вовсю хозяйничает (если верить звукам) Шура. У того нет ни стыда, ни совести. Любой бы другой, находясь в гостях мужика, которому за тридцать, постеснялся бы даже в ванную заходить, не то, что на кухню – своеобразный храм, где обычно вершатся судьбы. По крайней мере, Лёва именно на кухне придумал и завершил большинство своих романов. Это, конечно, не описание великих романов-эпопей и поэм, но всё равно что-то, да там вершится. 　　 　　Ноги делаются слабыми, ватными, отказываются переставляться от количества переживаний. А, может быть, вина в ужасном состоянии тела лежит не на эмоциях, а на алкоголе. Что вообще вчера попало в желудок, помимо слюны Шуры? Водка? Вино? Коктейли? А, может быть, ядерная смесь всего и вся, отчего желудок и решил устроить эдакое рандеву. Безжалостное и невыносимо мучительное. 　　 　　— Чего Вы там сиськи мнёте? Почему не мои? — говорит Шура, увидев в коридоре Лёву, но, заметив, как того передёрнуло, спешно добавляет, становясь более мягким. —  Заходите давайте, я Вам ни сиськи, ни письку не отгрызу. 　　 　　Шура стоит у плиты и, кажется, жарит омлет или нечто в этом роде. Удивительно, что такие изысканные продукты как яйца обнаружились в этом холодильнике. В последний раз там покоилась бутылка палёной водяры «Русская берёзка». Возможно, Шура проснулся пораньше и купил продуктов или заказал доставку... 　　 　　— Ты можешь не говорить о сексе? — взмаливается Лёва, останавливаясь у дверного косяка, чтобы перевести дыхание и набраться сил. 　　 　　— А что такое? Совесть проснулась? Слишком поздно, учитывая, какие вещи Вы пишите, как себя ведёте и как пьёте. Этого надо смущаться, а не разговоров о самом прекрасном - о сексе. Ну, он самый прекрасный, если верить Вам. Кажется, Вы писали об этом в «Горизонте событий», когда героиня пыталась соблазнить маньяка-каннибала, — Шура добродушно улыбается. 　　 　　Не отвечая, Лёва поджимает губы и усаживается на ближайший стул, чувствуя, что ещё дольше стоять не сможет. Шура продолжает, что-то напевая себе мычанием под нос, возиться у плиты, уже накладывая завтрак в тарелки. Он абсолютно расслаблен и всем доволен, иногда широко зевая или подтягивая шорты. Кажется, это шорты Макса, в которых он ходил по квартире, когда оставался надолго. Лёва снова вспоминает про юбку и долго сосредоточено смотрит на шорты, прогоняя воспоминания в голове снова и снова, чтобы случайно не сморозить очередную дурость. Нет. Он точно помнит, что была именно юбка. 　　 　　— Вы чего на мою задницу залипли? Я, конечно, не против, но может сначала всё-таки завтрак? — Шура словно абсолютно ничего не стесняется, широко улыбается и ставит перед Лёвой тарелку с омлетом. 　　 　　— Ты... Ты же был вчера в юбке... Да? — пытаясь не реагировать на провокацию, Лёва всё же уточняет прежде, чем что-то предъявлять. Шура уже сидит на подоконнике, жуёт свою порцию и лишь положительно кивает. — Тогда... Какие или чьи штаны я пытался стянуть? 　　 　　Шура давится смехом и выдерживает паузу, чтобы прожевать и откашляться. Лёва снова жалеет, что сам завёл речь в прошлый вечер, однако интерес брал верх. Макс ему всегда говорил, что важно восстанавливать всё произошедшее, чтобы после иметь мотивацию подобного не повторять. 　　 　　— Да шутка это была, Егор Михайлович. Хотя, если Вам нравится образ козла, то можете признать и эту версию, — видно, что Шуре большого труда стоит сдерживать смех. 　　 　　— А что тогда было...? — дрожь подступает к шее, а вилка зависает над едой, так и не коснувшись её. 　　 　　— Вы в порыве яростного флирта запустили руку мне под юбку, а, нащупав член, испугались и разрыдались, — Шура довольно улыбается и щурится, словно мартовский кот. 　　 　　— Какой же позор... — в очередной раз повторяет Лёва, закрывая лицо ладонями, насквозь пропахшими алкоголем. 　　 　　— Да чего Вы со своим позором заладили? — Шура усмехается. 　　 　　— Так стыдно же за то, как я поступил с тобой, — скулит Лёва, а к еде не притрагивается; чувствует, что желудок наизнанку вывернется. 　　 　　— Не того стыдитесь, не того, — Шура качает головой, но его голос звучит грустно, несмотря на лёгкую улыбку, играющую на губах. — Нужно стыдиться того, что вы живёте в свинарнике, литрами вливаете в себя алкоголь, ввязываетесь в драки и путаете парней с девушками и наоборот. Вам за тридцать, у вас успешная карьера писателя и признание. Зачем бухать так, будто вы отвергнутый всеми гений? Не спорю, всем иногда выпить хочется, я сам не святой: пью и с мужиками заигрываю, но зачем вы столько пьёте? 　　 　　— От горя... — начинает Лёва, но не успевает договорить. 　　 　　— Я спрашиваю не «почему», а «зачем». Разница огромная, — Шура накалывает еду на вилку. — Горе можно глушить по-разному, а Вы выбрали бухать для беспамятства и лезть ко мне под юбку, а потом реветь от находок. 　　 　　— Ну, хочется мне пить, — короткая и немного тупая пауза. — И я не бухаю, понятно? Просто дегустирую алкоголь. Есть даже такая профессия. 　 　　— Нет такой профессии «алкаш ебаный», — резко отчеканивает Шура. — А дегустаторы не хлещут дешманскую водку. Не надо тут пытаться оправдываться. Если меня не стесняетесь, то хоть совести своей постесняйтесь. 　　 　　В ответ Лёва жалко мычит, вжимает голову в плечи и тяжело вздыхает. Почему-то слушать нотации от Шуры больнее, чем от Макса или Найка. Последние просто рубили горькую правду, а Шура вопросами пытает и вынуждает начать задумываться над своим далеко не лучшим поведением. Как же это отвратительно стыдно... Вроде, это Лёва должен читать нотации молодому пареньку, годящемуся ему в сыновья, а не наоборот. Однако выходит именно так, что это Лёва безответственный великовозрастный свин, который не знает как правильно жить, чтобы другим хуже не делать своим "обычным состоянием". 　　 　　Они на какое-то время оба замолкают: Шура ест, а Лёва, хмуря брови, ковыряет омлет вилкой. Аппетита нет абсолютно, хочется всё свалить на волнение и неприятную тему, но организм чётко указывает, что всему виной вчерашний рацион из напитков всех сортов. Обычно по утрам, чтобы избегать подобных состояний, Лёва наливает себе и продолжает "дегустировать", чтобы придти в себя и продолжить либо пить, точнее, дегустировать, либо писать очередной романчик. 　　 　　— Тебя Макс надоумил на нотации? — Лёва всё равно отказывается верить во всю отвратительность ситуации и пытается искать подводные камни. 　　 　　— Да какой Макс, Егор Михайлович... 　　 　　— Лёва. Я Лёва, — как-то серьёзно и даже грубовато исправляет писатель, которому надоело слышать свой псевдоним. 　　 　　— Хорошо. Лёва, сути дела это никак не меняет. Мне не нужно ничьё надоумивание, чтобы видеть, что с тобой происходит, — Шура отставляет пустую тарелку и лишь чуть ведёт бровью, не сводя взгляда с Лёвы. — Как часто ты пьёшь? Постоянно, судя по состоянию квартиры и тому, что в мусоре только бутылки. 　　 　　— Ну... Я обычно пью, когда мне плохо, — пожимает плечами Лёва. 　　 　　— Да тебе всегда херово, если по квартире посудить, — фыркает Шура и кивает в сторону обоев, испачканных то ли вином, то ли рвотой, то ли вообще мочой. 　　 　　Ответить Лёва не может, потому что нечего. Квартира, правда, изменилась с тех пор, как Лёва в неё въехал. Кажется, прошлой владелицей была умирающая бабушка, ценившая уют и спокойствие. Она оставила после себя идеальную чистоту и даже небольшой подарок в виде вазочки с конфетами и пакетиков с ягодным чаем. Ох, не знала же та милая старушка, съехавшая к дочери (или к сыну?), что её угощения пойдут на закуску к водке. Да и Лёва сам не знал, а ещё не заметил, как быстро миленькая квартирка превратился в берлогу несчастного алкоголика. Нет, не алкоголике, а дегустатора! Или всё-таки алкоголика? 　　 　　— Эй, в себя не уходи! У нас разговор серьёзный, а ты сиськи мнёшь и не мои, — Шура щёлкает перед носом Лёвы. Тот глазами хлопает и виновато кивает. — Тогда говори, как часто ты бываешь трезвым? Или вообще не бываешь? — голос Шуры делается особенно твёрдым. 　　 　　— Бываю... 　　 　　— Когда рак на горе свистит? 　　 　　Это звучит обидно, но правдиво. Действительно, трезвости Лёва, можно сказать, панически боится, будто она способна его разум высушить и уничтожить. До Лёвы очень медленно доходит простая истина: постоянное похмелье и пьянство - это алкоголизм. Нет, гораздо легче ссылаться на профессию, которая даже близко не похожа на то, что происходит в жизни писателя. Делается тошно с самого себя ещё сильнее. 　　 　　— Вот, видишь! Бухаешь ты постоянно, а трезвым тебя хоть в красную книгу, — Шура вздыхает и качает головой. На его месте любой нормальный человек давно бы понял, что стучится в закрытую дверь, но он был к этому готов и с радостью проламывает её. — Ты хоть иногда задумывался о том, что у тебя в жизни не так? Из-за чего ты так пьёшь? "От горя" - не ответ, а отмазка, даже хуже, чем у школьников с "забытыми дома" тетрадями. 　　 　　— Не отмазка, мне действительно плохо... — Лёва говорит тихо и пристыженно. 　　 　　— Горе-то какое? Кончилась водка или может книжка попала в первую новостную полосу по версиям всех книжных журналов? Это не горе и даже не повод. Горе - это когда любимый человек уходит и его не вернуть, когда кому-то из родных плохо, а ты ничем помочь не можешь, когда люди, в конечном итоге, близкие и родные умирают. Но и это всё не поводы, чтобы бухать. Если есть шанс хоть что-то исправить - то это надо делать в моменте, потому что потом будет уже поздно, — Шура хмурится и скрещивает руки на груди, окончательно переходя в серьёзную степь. 　　 　　— Никто не умирал у меня, если не считать моего литературного гения, Шура, именно он и умер, — томно вздыхает Лёва. 　　 　　— Твои книги продаются, как пирожки, тебя знает половина страны, твои работы обожают и постоянно обозревают на ютубе. Как может твой литературный гений умереть при таких обстоятельствах? — Шура говорит со снисхождением. 　　 　　— Шура, я ненавижу все книги, которые печатают. Это же... Это же бульварное чтиво на уровне романов Донцовой, если не ниже! Нет там никакой литературной ценности. Все эти романчики я писал под алкоголем, а они всем нравятся больше, чем то, во что я вложил душу. Знаешь, сколько раз я носил Сане - моему агенту - "трезвые" работы? Да миллион раз! И знаешь, что он мне всегда говорил? Говорил, что этот бред без слёз читать невозможно, что мне стоит "расслабиться" и написать что-то более стоящее, то есть очередное бульварное чтиво! А мои лучшие работы всегда отправляются в помойку, потому что, якобы, внимания не заслуживают. Какой смысл мне быть трезвым, если тогда я не могу писать так, чтобы люди меня любили и признавали? Не знаю... Все эти напечатанные книги отвратительны, понимаешь? Они пошлые и просто банальные, нет там ничего от меня, — Лёва безнадёжно стонет и упирается головой в руки. 　　 　　— А как же последняя книга, Лёв? Там тоже нет ничего от тебя? — Шура, кажется, по-настоящему удивлён. 　　 　　— Это... Это другое, ты не поймёшь. Ты, как Макс, никогда меня не поймёшь. Меня понимает только бутылка хорошей водяры, — страдает Лёва, закрывая затылок руками. 　　 　　— Ах, так вот какая причина... Лёва, это бред. Если ты начнёшь говорить ртом, а не переводить зазря кислород, и будешь нормально объясняться, то, может, и тебя понимать станут, — Шура отходит от подоконника и усаживается напротив Лёвы, сверля его взглядом. — Ты хотя бы раз пробовал протрезветь и нормально поговорить с Максом? Про себя я уж ничего не говорю - не заслуживаю такой чести, но Макс же, вроде как, твой самый близкий друг. Разве он, делая всё возможное для тебя, достоин лишь блевоты прямо в авто и бухих матерных кроев? Мы с ним виделись всего полчаса, не больше, но видно, что человек действительно хороший, и за тебя очень беспокоится. 　　 　　— Да это он меня потащил на ваш концерт в очередной раз. Я не в состоянии был, а он потащил! Разве друг? — Лёва фыркает и укладывает голову на стол, тяжело вздыхая. Что вообще Шура может знать о его проблемах и том, как тяжело быть взрослым, самодостаточным мужчиной, которого не признают, а на свете лет и вовсе в гейство потянули? — Да и вообще, не тебе меня судить. 　　 　　— А кому ещё, Егор Михайлович? Макса ты не слушаешь, так ещё и считаешь его попытку помощи смертным приговором. А помимо него тебе и некому сказать о том, что ты - свинья, — Шура снова качает головой, улавливая куда Лёва пытается склонить их диалог. 　　 　　— Раз я такая свинья, почему ты со мной возишься? Бросил бы меня гнить в квартире и жил бы счастливо, а я бы продолжил делать мозги Максу и соседям, не был бы твоей проблемой, — шикает Лёва. 　　 　　Слышать правду невыносимо больно, отвратительно осознавать свою вину в нынешнем положении. Никто никогда не заставлял Лёву пить, закрываться в себе, отталкивать хороших людей и вести себя хуже свиньи. Разве отсутствие признания является поводом для того, чтобы часами напролёт вливать в себя алкоголь? Нет, конечно. Это поступок слабого человека, у которого ни письки, ни хребта нет. "Дегустацией" тоже больше нельзя назвать: нельзя смаковать дешманский алкоголь, а потом радоваться похмелью от него. 　　 　　— Ну... Сперва возился, потому что ты - мой любимый автор. Ты прав - твои книги далеко не шедевры, но они могут радовать людей, понимаешь? Они могут помочь человеку отвлечься от дерьма, творящегося вокруг. Может быть, твои романы не будут удостоены Нобелевской премии и не войдут в мировую историю, но их любят по каким-то своим причинам. Не у всех там миллион филологических образований, большинство просто хотят отвлечься, а твои книги идеально с этим помогают, — мимолётное молчание. — А ещё ты меня зацепил. Ты, конечно, алкаш прожжённый, вечно опухший, но что-то красивое в тебе есть. А ещё чувствую, что за всей этой пьяной мордой прячется хороший человек, который просто запутался. 　　 　　— Запутался... Да я ахереть в какой лабиринт попал, — Лёва снова скулит и закрывает глаза. Лучшее, что у него получается - это жалеть самого себя. — Эти книги, концерты, Ты, алкоголь, хуёвые тексты, Саня со своими вечными комментариями, Макс со своими нотациями, этот... Этот странный сосед, Найк, наверняка гей. Да, блять, все вокруг меня геи! Да, даже ты! Надо ещё, блять, у Санька спросить! «А ты уверен в своей жене? Точно у вас нету намёков на скорый развод и член в жопе?». Я... Блять, — Лёва пылит и вновь сокрушается, то тараторя, то сводя брови домиком. 　　 　　— Надо не путаться, а решать проблемы по мере их поступления и значимости, — Шура рассудительно кивает и подпирает голову руками, кажется, любуясь горе-писателем. — А всех в геев записывать не обязательно. Я вот, к примеру, би: меня, помимо мужчин, и женщины привлекают, между прочим. Половина населения Земли - би, просто не знают или не задумываются, как ты, над этим и живут по стандартным шаблонам. Как там по "традициям"? Роди дом, посади ребёнка и построй дерево? — лёгкая улыбка снова растягивается на тонких губах. 　　 　　— Проблем теперь так много, что их все разом и не распутать, в этом говне получится только утонуть, но не разобраться, — снова жалеет себя, снова ноет, снова позорно наматывает сопли на кулак и надеется непонятно на что. 　　 　　— Начни тогда хотя бы со своего алкоголизма, а то так скоро ласты склеишь, точно писать разучишься и закончишь спидозным бомжом под мостом, а Максу настолько надоест тебя спасать, что он не придёт твой труп опознавать. Пора брать ноги в руки, сопли вытирать и начинать меняться, — отчеканивает Шура. 　　 　　— Это нелегко... — Лёве не дают договорить. 　　 　　— А что в этой жизни легко, Лёва? Что? Жить всегда сложно, проблемы решать тоже, но нет ничего невозможного. Да, от алкоголизма невозможно вылечиться, но возможно выйти в ремиссию. Нужна только железная сила воли. Вопрос стоит в другом, — демонстративная пауза. — Хочешь ли ты в ремиссию выйти? Или тебе нравится бесконечно ныть и бухать, давить на жалость и скулить, какой ты недопонятый гений? 　　 　　— Я... Я... — Лёва откровенно блеет. 　　 　　— Головка от хуя! Пора взрослеть и делать выбор: гнить дальше или бороться за право быть счастливым. Если выберешь второе - я буду рядом и поддержу, но если первое - я уйду и больше никогда не объявлюсь в твоей жизни, а следом за мной уйдёт Макс. Это сейчас он терпит всё, но ещё пара тройка месяцев, и он навсегда от тебя уйдёт. Никто не захочет тянуть на себе алкаша, — фыркает Шура. 　　 　　Хуже осуждения может быть только выбор, когда ответственность за решение целиком и полностью переносится на тебя лично. Лёва терпеть не может ответственность и из-за этого тупит глаза в стол, хмуря лоб как-то откровенно по-детски. Алкоголь не осуждает, понимает и принимает в любом виде и состоянии, а люди... Они приходят и уходят, хотя в жизни Лёвы они только уходят... 　　 　　— Я не могу. Зачем ты вообще лезешь? Какое тебе дело до меня? — он старается увильнуть, поднимая жалостливый взгляд на Шуру. 　　 　　— Нравишься ты мне, вот какое. Я тебе об этом пару минут назад сказал, чем ты слушаешь? — Шура чуть ведёт бровью и улыбается, но так, чтобы не подать лишних надежд. 　　 　　Мешать флирт в любых пропорциях с минимальным ущербом Шура умеет виртуозно. Так и сейчас Лёва разевает рот от удивления и часто хлопает глазами, видимо взаправду прослушав лестный комплимент. Любой на месте него, бесспорно, порадовался бы, но для писателя это лишь новый виток, который только сильнее запутывает ситуацию. Как можно, будучи в трезвом уме, симпатизировать такому... Алкоголику? 　　 　　— Я... Я могу только попробовать... Я не уверен, что что-то из этого может дельного получиться... Я ужасно пишу, когда трезвый, а жить-то на что-то надо... — Лёва отводит взгляд и старается не сталкиваться с ореховыми глазищами, что сверлили его, словно если хоть на секунду прервать контакт - произойдёт что-то страшное. 　　 　　— Найдём тебе занятие, просто принеси свои "трезвые" рукописи, разберём их вместе и поймём, почему их все не любят. Вряд ли твой агент и Макс удосужились тебе объяснить, что с твоими работами не так, но ты должен быть готов услышать критику, я сюсюкаться не буду, пусть мне и нравятся твои пошлые романчики, — Шура улыбается с явным одобрением. — А денег у тебя станет больше, когда ты с алкоголем завяжешь, а так твои романы, в том числе и старые, хорошо продаются до сих пор. 　　 　　И это правда. Лёва никогда не считал, сколько денег у него уходило на алкоголь, потому что в целом не умел нормально распоряжаться финансами и потакал мимолётным желаниям, о которых обычно жалел, от которых бежал в мир пьянства, от которых, несмотря на бесконечные гонки, не мог отстраниться. 　　 　　— Чего сидишь и ресницами хлопаешь? Всё равно не взлетишь. Иди давай за своими черновиками, раз ничего не ешь, — Шура кивает в сторону двери, и Лёва, словно послушная цирковая обезьянка, плетётся в спальню. 　　 　　Там он долго ищет спрятанные черновики, сгребает их в охапку, а после тащит на кухню, ощущая, как к лицу приливает жар, от которого щёки прямо-таки пылают. Почему-то теперь демонстрация черновиков ощущается невероятно интимной. Хотя это смешно, если учесть, что несколько часов назад Лёва трогал член Шуры. 　　 　　Он приносит целую стопку макулатуры, которую всегда перепрятывал в самый дальний ящик, но выкинуть не решался. Там было всё: самые первые черновики старых работ, когда он ещё был студентом, какие-то намётки и даже полноценные сборники стихов и рассказов, которые были не допущены либо Максом до редакции, либо самой редакцией до читателя, либо самим Лёвой до глаз живых существ. Его пробивала мелкая дрожь, которую он хотел бы списать на вчерашний вечер, но стыд, отражающийся пунцовыми щеками выдавал истинную причину. Шуре понравилась эта картина. Много эксклюзивного материала и такой пристыжённый любимый писатель. 　　 　　— Может ты хотя бы футболку наденешь? — Лёва старается оттянуть время своего позора и тупит взгляд в стол, перебирая угол одного из листов. 　　 　　— Смущаю или, может, возбуждаю? — Шура коротко гогочет и игриво ведёт бровями, впрочем, даже не делая вид, что собирается выполнить просьбу, напротив, протягивая руку к черновикам. 　　 　　Хранил Лёва только неудачные черновики в письменном или печатном варианте. Так они не мозолили глаза на рабочем столе компьютера. Возможно, было бы легче, экономнее и экологичнее просто создать дополнительную папку и спрятать её далеко в недра памяти устройства, но Лёва подсознательно знал бы где они и возвращался бы к ним снова и снова. Складировать их в виде груды бумаг была идея Макса, который часто забывал про разные документы, если они были не в электронном формате. 　　 　　— О, ты и стихи пишешь, Егор Михайлович? Неожиданно даже, — Шура специально берет что-то из-под самого низа и читает стихотворение вслух, с выражением выставляя интонации. — А мне нравится. Очень даже неплохо, хотя больше походит не на простые стихи, а песенные... Я сам немного пишу. Вот, к примеру, та песня, что ты с утра напевал - моего сочинения, — он довольно улыбается и принимается перебирать бумажки в поисках других стихов. 　　 　　— Я по молодости был частью музыкальной группы, сочинял для них, но потом поступил и не смог совмещать, — Лёва всё равно не поднимает взгляд. Ему до сих пор кажется, что над ним просто смеются. 　　 　　— Скорее просто не захотел. При желании можно и учиться, и работать, и даже заниматься любимым делом. Для последнего вообще всегда можно время найти, опять-таки же, при желании, — говорит Шура прямо в листок, параллельно увлечённо учитываясь очередным стихом. — О, а вот к этому я вообще уже музыку слышу. 　　 　　Улыбка расплывается на лице Шуры и он начинает кривляться, играть на невидимой гитаре и пародировать звуки дёрганья струн. Лёва от такого тоже улыбается и даже немного расслабляется. Человек, который врёт в глаза, не стал бы дурачиться так легко и просто. 　　 　　— Слухай, а может на первое время ты к нам в группу пойдёшь? Конечно, золотые горы, пока, обещать не могу, но, думаю, с твоими стихами и голосом... 　　 　　— Я? Петь? — Лёва перебивает воодушевлённого Шуру испуганным взглядом. 　　 　　— Да. Вместе со мной, разумеется, хотя бы первое время. Голос у тебя хороший, просто распеть надо, чтобы обвык, и выйдет конфетка, — Шура вынуждает вспомнить об их утренней встрече в ванной. Голос тогда у Лёвы с похмелья и спросонья был никакой, но, видимо, что-то смогло зацепить. 　　 　　— А я не слишком стар для этого? Мне уже давно не двадцать, в клуб «двадцать семь» войти не смогу, да и в клуб «умереть до сорока» тоже. Разве я не пенсионер в мире рок-н-ролла? — Лёва не сопротивляется, просто некоторая часть его стремится уцепиться за привычный образ жизни, полный паршивого алкоголя. 　　 　　— Никогда не поздно что-то изменить. Всё зависит от того хочешь ты этого или нет. Буду с тобой откровенен: я не собираюсь тащить тебя на сцену силой и заставлять петь, как ручного попугая. Мне не нужен балласт в виде вечно ноющего алкоголика, не желающего становиться лучше. Просто подумай и реши, хочется ли тебе жить иначе – счастливо. Я навязывать это не стану, — Шура смотрит в упор. 　　 　　Лёва мнётся, нервничает, ищет причины, по которым следует остаться в привычном ритме жизни. Есть же в нём нечто особенное? Однако копание в воспоминаниях не приносит ни одной счастливой картинки, зато воображение рисует страшные, одинокое будущее. И воплощать его совершенно не хочется. 　　 　　— Хочу, — на одном дыхании произносит Лёва и чуть улыбается. 　　 　　— Вот и отлично. Дело тебе нашли, осталось разобраться с остальной макулатурой и твоим алкоголизмом, тогда будешь похож на человека, — Шура по-доброму улыбается и хлопает съёжившегося писателя по плечу, снова цепляя со стола бумагу: на этот раз стопку, скреплённую степлером. — Это что? Фэнтези роман про двух мужиков? А говорил, что гейство тебя не увлекает, — легко посмеиваясь, он листает страницы, выхватывая из текста отдельные фразы. — Ого, рыжий русал и кудрявый рыбак? Ты это чо, пародию на своего дружка и его парня писал? Нихера себе у тебя развлечения, ох-хо-хо, что тут. 　　 　　В моменте Лёва вспоминает, что писал и в каком состоянии тогда был. Годы молодые, парни только-только познакомились, а Егор не верил в то, что между ними может возникнуть что-то серьёзное. Он тогда много стебал Макса, но этот роман так и не показал, потому что так и не закончил его - у Макса с Борей сложились самые счастливые отношения из тех, которые он вообще когда-либо видел. Стыд накрывает с новой силой и Лёва пытается выдернуть текст из рук Шуры, но тот останавливает его за голову, усаживая обратно и не позволяя отнять сокровище. 　　 　　— Никогда не задумывался, как выглядит член у русалов... 　　

***