Тушевая ленточка

— А, господин Робеспьер.— Фукье приветственно кивнул, — вы вовремя, не изменяете себе. Фукье оценивающе оглядывает заплетённую в растрёпавшийся хвост копну блекло-рыжих волос, черные очки, вжатые в переносицу, будто бы их хозяин хотел навсегда запечатать под темными стеклами настоящие человеческие глаза. Молочного цвета рубашка чуть задралась из коричневых кюлот, под ними белые колготы и тесные лакированные башмаки. Бедняжка Максимилиан очень старался выглядеть как всегда безупречно — думает Фукье. Робеспьер кивает в ответ, бросая скомканное приветствие куда-то не совсем в сторону визави. В мыслях он был здесь вместе с Камилем ещё со дня суда, на котором его растоптали, разбили "зловещие черные очки" стеклами внутрь. — Я могу пройти к Камилю? — Не спешите так, он от вас никуда не денется. — в голосе Фукье проскальзывает насмешка. Он упивается своей безоговорочной властью над этим, некогда непреодолимо возвышающимся над ним человеком. — Сюда, пройдёмте. Робеспьер молча следует за ним по пятам. Из напущенной сдержанности прорываются дерганые движения. Коридоры Люксембургского дворца отдают эхом под их шагами: неторопливыми и уверенными, неровными и спешными. Робеспьер чувствует, как лощеные позолотой стены давят на него, трещат цепями вкруг лёгких, он чуть задыхается. Интерьер танцует и смеётся роскошью; картины на стенах, скульптуры купидонов и фрески перешептываются и обсуждают жалкого адвокатишку, потерявшего свою душу в пылу карьеры и личных идеалов. Фукье открывает массивный замок на двери, коих во дворце сотни. Для Робеспьера она теперь одна единственная. Фукье с мерзкой полуулыбочкой отходит, пропуская внутрь, мол, времени у вас итак не густо, попробуйте насытиться. Робеспьер благодарственно кивает, неслышно проскальзывая в камеру. Фукье закрывает за ним, изящно щелкает ключом. Как легко оказывается поймать величайшую персону Революции. Его шаги неспешно удаляются, аккуратные каблуки отстукивают отведенное двум падшим ангелам триколорной Франции время. Робеспьер замирает на секунду, ботинки Фукье-Тенвиля бьются об пол, отдают в черепной коробке густым рокотом. Когда звук удаляется настолько, чтобы прийти в себя, он рвано шарит взглядом по комнате, наконец встречаясь с его глазами, черными, вспыхнувшими из тления угольками. Камиль смотрит на него, как заворожённый. — Максим, это... это ты? — перед ним стоит не Максимиан Робеспьер, всегда с иголочки одетый адвокат, напудренный добела; от его строгого образа остались лишь темные очки, в которых он прятал выбоину в сердце от жестокого мира. Перед ним стоит живой и трепещущий Максим, его верный друг, частичка его души. Робеспьер отмерзает от пола. Родные звуки содрогают сердце, больше не удерживаемое попытками казаться обледеневшей субстанцией. Он оголодавше глотает каждую ломаную ноту его заикающегося голоса. Камиль даже не успевает отклеиться от стены навстречу, как Робеспьер уже жмется к его телу, пытаясь забраться под самые ребра. — Прости, прости меня, прости... — не переставая, горячо шепчет он куда-то в шею. Камиль медлит мгновение, он не привык к тому, что Робеспьер сам идёт на контакт, так ещё и с таким рвением. Обычно это Демулен в порыве чувств накидывается на Максима с объятиями, а тот вырывается и ворчит. — Я знал, что ты придешь. — Камиль обволакивает его хрупкую фигурку в ответ, гладит по спине и волосам. Тушевая лента сползает на пол. Камиль пахнет железом, потом и солёной сыростью. Его кожа чуть влажная и тёплая. Нос Робеспьера холодный и сухой. Вена на шее Демулена бешено пульсирует, Максим чувствует как неровно вздымается его грудь. Два сердца равняются в ритме, бьются в унисон. Робеспьер отнимает голову от исхудавшего плеча и смотрит в сажево-пепельные омуты глаз. Камиль аккуратно снимает с его переносицы черные окуляры и откладывает их в сторону — Робеспьер недвижим. Камиль поднимает руками его лицо, оглаживает бледные скулы, проводит пальцами по щербинкам, оставшимся от пережитой в детстве оспы, старается отложить в мышечной памяти каждую черту. Робеспьер смотрит на него не мигая, сине-зеленые глаза замерцали влагой. — Я так виноват... — его голос дрожит и срывается — но они не оставили мне выбора. Я лишь хотел счастливого будущего для Франции, счастливого завтра для граждан свободной страны. Они вынесли вам обвинительный приговор на бумагах с готовой печатью. Сен-Жюст заставил меня поставить подпись, парируя тем, что если останусь в нейтралитете — вылечу из Конвента не в праве решать что-либо более. Я подписал. Сам подписал приговор тебе и себе. Они не желают меня слушать, не желают слушать любые валидные доводы, хотят расправится с вами быстрее, чем можно будет провести справедливое расследование — — Не нужно, Максим. Я знаю, что ты бы никогда не подписал такого по своей воле. — он прерывает Робеспьера, прикрывая его губы большими пальцами — Я готовлю речь к судебному заседанию, может в Конвенте ещё остались честные люди. Они ещё не приняли окончательного решения, ещё есть шанс оправдать нас. Камиль отнимает руки от лица друга. Тот продолжает с нечитаемым выражением всматриваться в черты Демулена. — У тебя всё лицо в порезах — руки машинально тянуться к лицу, но он одергивает их, боится сделать больно — начинает ковырять собственные. — Меня чуть-чуть поваляли по полу — грустно усмехается Камиль. — Ты же понимаешь, что они не будут тебя слушать? — Попробовать стоит. Не могу же я просто пустить всё на самотёк, позволить им разгромить дело всей нашей жизни так легко. Я буду сопротивляться до последнего. — Послушай, — Робеспьер запинается и мнется — может стоит согласиться с ними, принять обвинения? — Ты смеёшься надо мной? — Камиль загорается возмущением — их доводы сплошная ложь. Они хотят вменить мне заговор против революции. Якобы я хочу восстановить монархию. Это просто немыслимо абсурдно. Будто бы это не я повел за собой народ на Бастилию, будто бы не я был одной из первых искр революции. — Камиль, я знаю. — Робеспьер виновато прячет глаза — я как никто другой знаю, что ты один из отцов-основателей революции. Но с ними бессмысленно спорить. Они не собираются играть честно. Ты никого не спасёшь, и я тоже. Они убьют тебя, Камиль. Робеспьер берет руки Камиля в свои, отчаянно сжимая: — Пожалуйста, оставь попытки восстановить справедливость. Я знаю, что из моих уст это звучит смешно, я сам всегда боролся до последнего ценой любых жертв. Камиль смотрит на друга в тревожном иступлении. В глазах Робеспьера крупными бусинами звенят слезы: — Но, Камиль, они убьют тебя, я... — влага сочится по розовым от перевозбуждения щекам и капает на тыльную сторону ладоней Демулена. Пальцы Робеспьера мокрые от пота и цепляются за кожу, как за рвущийся над бездной канат. — Я не вынесу твоей смерти. Я виноват в случившемся, как никто другой, и совершенно бессилен исправить эту ошибку. Я буду вынужден смотреть, как ты сложишь свою голову на гильотине под удовлетворенный смех Сен-Жюста и поздравления друг друга членов Конвента. Я сойду с ума Камиль, пожалуйста, не спорь с ними — Он срывается на откровенную истерику: — Ты самое дорогое, что у меня есть. Я поступался всеми принципами, чтобы тебя не тронули, бесконечно выгораживал любое твое правонарушение, но теперь я не могу сделать ничего, я больше не имею настоящего голоса в Конвенте. Камиль, я умоляю тебя, соглашайся со всем, что они скажут, они согласятся отпустить тебя взамен на молчание и сотрудничество, им просто нужно устранить неугодных... — Робеспьер бросается ему на грудь, вжимаясь в ткань рубашки — Камиль, пожалуйста... я не переживу, не переживу... пожалуйста, не оставляй меня. Камиль недвижим, он в замешательстве глядит на крупно дрожащий рыжеватый клубок на своей груди. — Максим, вы кажется совсем утратили свою непредвзятость. Соберитесь — я не позволю убить моих друзей за то, что они верой и правдой служили народу, выполняли роль фундамента революции, по кирпичикам, ценой здоровья и личной жизни выстраивали новый режим. Он жутко заикается. Робеспьер его не слышит — в истерии повторяет одни и те же слова: Камиль, умоляю. Камиль, пожалуйста. Они убьют тебя, Камиль. Они заберут у меня тебя. Ты самое дорогое, что у меня есть. Я не переживу. И так по кругу. У Камиля звенит в ушах. В нём борются смысл всей жизни и частичка его души. Сердце трещит по швам — ему физически больно видеть так горячо любимого Максима таким. Он ломается. Не может добить, продолжить отважно декларировать памфлеты к разуму. Обнимает Робеспьера и подрагивающими пальцами гладит по волосам, нежно прижимает к себе, боясь разбить покрытый плотной сетью трещин хрусталь в его груди. Я не могу, Максим, не могу так просто сдаться, ты прости, мне тоже очень больно — думает он. — Максим, успокойся — он прижимается губами ко лбу Робеспьера. Горячий. Кажется он ещё не до конца оправился после недавней болезни и от стресса температура опять поднялась. Камиль успокаивающе шепчет во взмыленные пряди волосы: — Меня ещё никто не убивает. Я понимаю твои чувства. Не виню тебя в произошедшем. Ты сделал всё, что мог. Я здесь и я живой. Я здесь, с тобой. Робеспьер рвано дышит, до скрипа сжимая пропитанную солью ткань. Его сжавшаяся в один туго запутанный, кровоточащий клубок нервов фигурка содрогается в беззвучных рыданиях. Камиль не знает, как утешить Максима. Он понимает, что просто не сможет позорно бежать сверкая пятками. Он не даст прогнившему яблоку Конвента, отравленному этим сученышем Сен-Жюстом, умертвить своё доброе имя. Он обязан сражаться до последнего. Во имя чести Дантона, ради веры Люсиль, ради их общих идеалов. Он должен быть сильнее сентиментальных чувств к Максиму, должен быть сильнее его сдавших нервов. Он сжимает крохотную фигурку Робеспьера в своих руках, пытаясь отпечатать в свитках памяти запах его тела, каждый сантиметр его согнутых отчаянием членов. В коридоре за стеной слышится ритмичное постукивание каблуков Фукье-Тенвиля, его кузена. Его и Робеспьера приговора. Он отнимает от себя Максима и грустно улыбается, ловя трещащие искры из сине-зеленых, горящих в земной атмосфере, умерших звёздах глаз. Спешно нашаривает рукой темные очки, одевая их на переносицу друга, скрывает под ненадёжным щитом его тлеющие чувства. — Надеюсь ещё встретимся, Максим, я тоже безумно тебя люблю. Если я не выберусь, сохрани нас в своих воспоминаниях. Ты — неотъемлемая частичка моей души. Пока ты жив — я тоже не исчезну. Ключ звенит в замочной скважине, без стука врываясь в их одну на двоих вселенную. Камиль встаёт, подтягивая за собой податливое и некрепкое тело Робеспьера. Мягко, но уверенно отталкивает от себя в сторону выхода. Максим, шатаясь, бредёт прочь за учтиво не задающим вопросов Фукье. Дверь захлопывается. Камиль оседает на пол и подбирает сиротливую, припорошенную известью ленточку цвета черной туши. Она ещё хранит нотки аромата одеколона Робеспьера, запах животного страха и любви. Он не дыша мнет её в пальцах. В груди полнится масштабами черная дыра.