Salvatio Damnatorum

— Погоди… — Дор перематывает запечатлённый на записи с камеры момент, где я валяюсь у входа в пристрой, а он чуть ли меня не перешагивает. — Это… Блять, это Семён?! — показывает пальцем. — Я ж прямо, сука, на него смотрю! — О-ху-еть, — по слогам произносит Егор уже, наверное, раз пятый. — Я поэтому не понимал, чё вы от меня хотите? Давид кивает. Когда он убедился, что Дор меня прямо у себя под носом в упор не видит, а пришедший следом русоволосый ведёт себя точно так же, — заподозрил неладное. Да и эти двое, ясен хрен, заподозрили: для них мужчина выглядел психом, который просит помочь неизвестно кому. Такой вот бред. — Теперь всё ясно? — главный охранник снова включает командующий тон, которого я сейчас ни капли не боюсь. Не знаю — потому ли, что он меня защитить от расспросов пытается, или просто я лимит страха вчера исчерпал на неделю вперёд. Или месяц. Да на год, по ощущениям! — Хоть одно слово… — Да в такое никто, нахуй, и не поверит! — не-ангел трёт покрасневшие щёки. — Только если тоже посмотрят… И то решат, скорее, что я просто мудень с нулевой эмпатией. Белый кивает: — И охранник. И половина медиков решили забить на клятву Гиппократа. И вообще у нас тут процветающий… Как это называется? Слатшейминг? — Кто ещё в курсе? — спрашивает Дор. — Вы двое и Игнат. — И тот, кто втюхал ему таблетку! — добавляет Белый. — С врачихой говорили? — Она к нам и пришла, когда я звал медиков. Оказалась ближе всех. Дор хмурится: — Это, по-твоему, не подозрительно? — Она Семёна потеряла, хотела давление ему измерить, — вздыхает Давид. — На камерах видно, как искала его, пока он прямо перед глазами сидел, в столовую заглядывала, а потом вернулась за картой, посмотрела, где живёт, и направилась сюда. Думаю, если бы она знала, что он принял, то не оставила бы так просто. Заперла бы в кабинете, в конце концов. Блондин согласно хлопает светлыми ресницами, а Егор морщится так, что его нос-картошка покрывается складками: — У меня башка щас лопнет. — Идите отсыпайтесь пока, переваривайте. Уходят парни с неохотой, буквально усилием воли отрывая от меня изучающие взгляды. Конечно, блять, — я и сам для себя теперь неведомая зверушка… Мужчина устало садится на диван, где я всё это время молча ючусь в уголке, и, не умаляя беспокойства, поглядывает то ли на меня, то ли сквозь. О чём-то размышляет. — Вы всё-таки думаете, что дело в таблетке? Я ведь, кажется, пил такие с первого дня… В оболочке, гладкие. Её могли подменить? — Это самое вероятное, — пожимает Давид плечами. — Не в еду же подмешали. — Почему вы так уверены? — Раз пять пересмотрел, как ты завтракаешь. Кипяток для чая и хлеб с маслом — общие, а на раздаче ты ничего не брал. Запивал из кулера? — Да… — вздыхаю. И возвращаюсь к основному: у меня точно есть какой-то провал в памяти. Присутствие Егора в момент, когда я бился в этой агонии, полностью из неё стёрто! И начинается этот чёрный экран после картинки, где я забился под торшер, а заканчивается… Когда очнулся у Давида на коленях и почти сразу провалился обратно. — Иди тоже, — Давид зевает, прикрыв рот тыльной стороной ладони, — отдохни перед завтраком. — Вам бы тоже не помешало… Оглядываю мужчину ещё раз, хотя мы всю ночь друг на друга пялились. Мятая рубашка, круги под глазами такие, что уже ближе к фингалам, чем к результату недосыпа, перевязанная рука… Сказал, что поранился, когда собирал стекло от стакана, которым я, одержимый безумием, хотел какую-нибудь часть тела себе вспороть. Этот фрагмент совсем в тумане. Только обрывки: стекло, трепещущие за спиной крылья и… огонь? Ещё, кажется, был какой-то странный запах. — У меня дел через край, — Давид намеревается встать, но я, ухватив зацепку, падаю головой ему на колени, воспроизводя положение по памяти. Он оторопело замирает, а затем издаёт чуть удивлённый смешок — один короткий выдох: — И что это значит? — Восстанавливаю цепочку событий. — Придётся снова чистить штаны от твоего пуха, а то люди что-нибудь не то подумают. Бедро под моим ухом расслабляется, а вот я, наоборот, немного напрягаюсь. И правда ведь улёгся без какого-то подтекста! Уже и под светильником в углу так же сидел, напрягая извилины, и утыкался носом в спинку дивана. Лишь бы вспомнить, заполнить дыру. — Это от стресса! — отвечаю про крылья, переводя тему. — И мне нужно что-то сделать с этим, сам уже боюсь к двадцати облысеть… На плечо ложится рука, проезжается вверх и вниз. Поддерживающе и скорее неловко, чем ласково. — Семён. Здесь была хоть одна спокойная ночь с момента твоего приезда? — Да я даже не понимаю, сколько их прошло уже, этих ночей… — оборачиваюсь и замечаю, что очки, про которые я забыл, съехали в сторону. Хочу снять совсем, но мужчина опережает: аккуратно подцепляет оправу двумя пальцами и вытягивает дужки, запутавшиеся в кудрях за ушами. Кладёт на столик, а затем с осторожностью переворачивает мою повреждённую кисть: — Давай посчитаем. Сперва я обнаружил в своей кровати неизвестное крылатое создание, — загибает мой мизинец, придерживая своим пальцем, — затем сюда вторгся наш ночной гость… Всю следующую ты будил меня своими шмыгами, позавчера мы искали браслет и посекундно разбирались с передвижениями вашего Рощина, вчера почти до двух пытались всё это упорядочить… — А сегодня я каждые пять минут вскакивал и бродил кругами, как псих, — разгибаю мизинец обратно. Уже шесть ночей. — Я тут почти неделю! За шмыги простите, я старался рыдать потише. Давид сверху снова усмехается и возвращает руку обратно на рукав моей футболки. Гладит от его края до ворота, иногда огибая плечо и заходя на спину, но крылья не трогает — не спускается даже до лопатки. И либо это правда успокаивает, либо я настолько вымотан, что готов отдыхать в любом положении. Снова. — Тебя нужно показать Ваару. Внезапно обретённая нега так же внезапно растворяется. Чужие пальцы замирают. — Что значит «показать»? — тяну подозрительно. — Я на опыты не подписывался и ни в каких программах участвовать не буду! Я вообще до сих пор сомневаюсь, что это я делал! — У меня тоже нет стопроцентной уверенности, но чем больше думаю… — мужчина осекается. Молчит, словно размышляет, стоит ли делиться предположениями насчёт меня… со мной же! И это только прибавляет тревоги. — Я так быстро понял, в чём дело, потому что узнал это состояние. — Что? — Необъяснимая паника, судороги, желание всё это из себя выцарапать… Похоже на действие стимулятора, который Ваар разрабатывал для… таких, как я. Он перевозбуждает нервную систему, служил для моделирования экстремальных ситуаций, чтобы узнать потенциальные границы. — И вы думаете, что у меня типа скрытые возможности разблокировались? От адреналина? Или чего там… Звучит логично, но от того не менее ебануто. Какие, блин, суперсилы?! Не умею я становиться невидимкой! — Я не знаю. Такая версия означает, что у тебя и раньше какие-то способности были. И поэтому я данный вариант сначала отмёл: силы не имеют свойства «пробуждаться» — это с рождения, как лишний палец, который нет-нет да шевелится. Как безымянный, — мужчина вновь обхватывает подушечку моего мизинца и тянет к ладони, — рефлекторно сгибается за другими из-за общей системы сухожилий. — Но? Тут ведь точно подразумевается какое-то «но»! — Но ты бесконечно вылетаешь у всех из головы, и меня с самого начала это смущало. Ладно, персонал — они в лицо никого не помнят, — но тут и Дор иногда подвисал, и Егор. Ваша Манукян после допроса по поводу Рощина ничего о тебе не спрашивала, даже когда я поинтересовался, какие у него были отношения с остальными. Сказала про себя, про Виталию, о тебе — ни слова. Но больше всего меня удивило, что Собко в коридоре начала говорить таким тоном, будто тебя там нет. Я это счёл за презрение с её стороны, но чтобы вот так, в открытую… Не свойственно, репутацией она дорожит. Но разве такое возможно? Нет, мне тоже казалось странным, что на меня все тут откровенно хер клали… Но я это списывал на общую неорганизованность «заведения», что просто не справляется с потоком постояльцев, а рассеянность Карины вообще легко списать на сдавшие у нас обоих нервы. Блять, шестерёнки скоро сточатся! Рука мужчины оживает вовремя, притупляя приступ вызванной непониманием ярости. Проходится по шейным позвонкам до волос, разворачивается, мягко обводит выступ плеча, рисуя на нём кружочек. А из меня вырывается очевидное возражение: — В Краснодаре со мной такого не было… Я бы, блин, заметил! В «Алом» бы вообще охренеть как пригодились такие фокусы. Тревога там часто зашкаливала. Да я даже не раз думал о том, как круто было бы слиться со стеной… Не работало. Все обо мне помнили. — Поэтому я и предлагаю поговорить с Даниэлем Джозефовичем. Когда придёшь в себя и всё осмыслишь… Пока придерживаемся версии, что это была просто паническая атака. Все анализы у тебя взяли, и, если там что-то обнаружат, будем разбираться. В открытую — под подозрением подмена препарата. Эта херь даже под видом обычного психотропного возбудителя не должна была в чужие руки просочиться. — А если ничего не найдут? Приподнимаюсь, чтобы, наконец, встать, но Давид мешает, легко удерживая меня за плечо. — Будем выяснять другими методами. И полежи ещё немного — я теперь очень не хочу вставать, а так есть хоть какой-то повод задержаться на диване. — Ага, — фыркаю, но опускаюсь обратно. — Так и скажите, что вам просто нравится меня чесать. — Вообще да, в этом смысле ты тоже как кошка. Тёплая, пушистая… Немного нервная. — Если это, по-вашему, «немного»… — замолкнуть заставляет мысль, что по сравнению с пережитым вчера — всё действительно «немного». Просто периодически вздрагиваю и не могу усидеть на месте. Костя вон и в обычном состоянии так себя вё… Рывком поднимаюсь, разглядев лежащий на поверхности вопрос: — С Костей ведь могло быть то же самое?! Давид кивает, привычно вздохнув: — Это напрашивается само собой.