Salvatio Damnatorum

Заснуть не выходит. Мысль, что что-то не так, то и дело заставляет озираться по сторонам и ждать подвоха… Давид не ругался. Просто сказал, что я сам в силах осознать, насколько идея карабкаться ночью с больной ногой на крышу — хреновая. И что раз я нашёл причины вписаться, несмотря на это, — значит, отчитывать меня смысла нет. Как по какой-то педагогической методичке! Бывший препод, сразу видно. Он даже не выглядел недовольным! С максимально пресной физиономией поставил мне кружку чая на столик и ушёл к себе. Насовсем ушёл, до утра, хотя обычно шёл спать позже меня. И пока мозг находит резонные причины такого поведения — от простого решения мужчины наладить режим после недосыпа до банального желания продолжить заниматься делами в своей комнате, раз гостиную занял я, — что-то другое внутри упрямо им сопротивляется. Упрямо и иррационально. Испытываю целый вихрь эмоций: и колючую вину нашкодившего ребёнка, и раздражение от этого игнора, и почти что обиду на безразличие… Тревогу, что он, пока меня не было, нашёл припрятанные записки. Но нет, они на месте. И не похоже, что кто-то их трогал — вчера перед сном я окончательно сошёл с ума и кинул сверху на листок пару пушинок из крыльев. Запомнил даже, как лежат. Послевкусие вылазки немного скрашивает нервозность. Правда, не теплом этой околодружеской атмосферы, а кошмарной физической усталостью, от которой ноги не держат. Даже диван в гостиной воздушной перинкой казался, стоило мне туда сесть, что уж о кровати говорить. Да и размышления сдвинулись с мёртвой точки, хоть и не касаемо Кости… Даже выстроился план в голове — пересмотреть ещё раз вылетевшего из окна «капюшона», узнать, откуда вырезаны найденные мной картинка и текст, а затем, может, показать их Егору. Ему — потому что выбор невелик. Может, русоволосый и меньше Дора знает про станцию и сотрудников, но хотя бы с главным охранником не спит. Да и не сдаст, думаю, если попросить… И ассоциативное мышление у него хорошее — Вию же с какими-то гребешками сравнивал. Всматриваюсь в темноту перед собой. Шумит, пестрит цветными точками… Мягкие контуры одеяла размываются, в ушах тихо, а в комнате — точно пусто. Никаких посторонних звуков и личностей. Сам не замечаю, как удаётся заснуть… Хотя это не то чтобы имеет значение, ведь сознание не желает сбавлять обороты и пичкает меня нескончаемыми, монотонными снами о том, как я бегаю и что-то выискиваю по коридорам станции. То тёмным, тесным и пустым, с тем искусственным светом, то залитым золотыми лучами солнца и полным народа, которого в реальности здесь столько не водится. Дальше и вовсе начинается какой-то бред — коридоры сменяются бабушкиным подъездом, по лестницам которого я долго-долго бегу вниз. Перепрыгиваю через ступеньку и слышу сквозь маленькие квадратные окошки с геранью и кофейными банками для окурков детский смех. Когда он разносился со двора, всегда было понятно, что на улице тепло, выходные или каникулы. В любом возрасте тянуло хотя бы выглянуть наружу в поисках этого… чего-то. Чего-то беззаботного, душистого и щекочущего в лёгких. Разочарованно открываю глаза в полной темноте. Будто и не спал, но контуры двери светятся, а значит, в гостиной уже горит лампа. Ебаный север… С детства ненавижу эту зимнюю хрень с тёмными утрами, но дома хоть в восемь светало, бабушка гремела посудой, а здесь каждый раз гадать приходится — ещё рано, уже опаздываю на завтрак, или это просто Давид посреди ночи там шарится. Нужно найти часы! Прислушиваюсь. Здесь вместо уютных звуков кухни обычно лишь тяжёлые шаги и бурление чайника. Но в этот раз — что-то другое. Концентрируюсь, навострив уши, голова совсем туго работает спросонья… Размеренное бряцанье, скрежет, похожий на… стук ложки? Странно. Давид обычно не завтракает — только кофе пьёт. Обессиленно падаю щекой обратно на подушку. Трудно понять, что более невыносимо: выбираться из постели или оставаться в плену собственного воспалённого мозга. Ответ приходит быстро — стоит только прикрыть веки, как в висках гудит, перед глазами встаёт бабушкин двор, а невнятное детское бормотание мерещится почти как наяву. Как наяву! Снова вскакиваю в неверии. Тонкий, высокий голосок и тихое хныканье как-то чересчур реальны! Совсем уже крыша течёт? Слуховые галлюцинации же бывают?.. Поднимаюсь, щупаю постель вокруг и свои локти, чтобы убедиться, что точно проснулся. Хватаю с нижней спинки кровати штаны и натягиваю, с футболкой решив не возиться — не в состоянии я крылья в прорези пропихивать, сомневаюсь даже, что руками в рукава сейчас попаду. Просто встаю и припадаю ухом к двери. Замираю на несколько секунд, затаившись. — Тут живут пингвины-ы-ы? — отчётливый детский голос лишь едва перекрыт каким-то шуршанием! Что это, блять, такое?! Нажимаю на ручку и очень осторожно высовываюсь… На диване — ребёнок. Девочка с тёмными волосами, заплетёнными по всей маленькой голове в три косички-дракончика. В кофточке, на которой большими лиловыми буквами в столбик приштопано «It's Your Time to Bloom». Неумело орудует ложкой, размазывая кашу по тарелке, и пялится на меня таким же охреневшим взглядом. Девочка, блин!!! Настоящая! Тру глаза, и… она не исчезает. Зато из спальни выходит Давид, держа в руках крошечную розовую с голубой ручкой кружку, на которой изображён какой-то мультяшный щенок. Тру глаза ещё раз, но несвойственная мужчине посуда так же остаётся на месте. Он быстро замечает, что девочка куда-то таращится, и машет мне в отгоняющем жесте рукой, заставляя заползти обратно в спальню. Я не возражаю. Сажусь на кровать, вернувшись. Ни единой мыслишки нет, я просто в каком-то психологическом хорроре! Болтаю босыми ногами пару минут, а когда мужчина стучит и заходит, успеваю заметить позади него мелькнувший бежевый с лиловым свитшот и маленькую ручку с той самой кружкой. — Это…? — поднимаю на него глаза и даже не знаю, с какого именно вопроса начать. — Это Юля, — отвечает Давид. Не успеваю возмутиться, что имя девочки нихрена не исчерпывает моего любопытства, как он сам коротко поясняет: — Моя дочь. Его… Кто?! — Что? — переспрашиваю, как дебил. — Что? — вторит он с другой интонацией. — У вас есть дочь? — Мне тридцать с хвостиком, — пожимает Давид плечами, улыбнувшись уголком рта. — Так бывает. Обработать новую информацию оказывается затруднительно. Просто смотрю в одну точку, проводя в голове расчёты. Если есть дочь, значит… есть и мать. Выходит, он женат? Кольца нет, вроде… Разведен? Или просто не носит. Дор в эту схему вписывается при любом раскладе — такая уж у меня картина мира, где молодых симпатичных мальчиков трахают в основном как раз-таки взрослые женатые мужики. Но Давид… Он и правда такой же? С ребёнком и семьёй? И почему меня это, блять, удивляет? Я по поводу морального облика окружающих давно не питаю иллюзий, в святость брачных уз не верю, а такая история — и вовсе обыденность. — А… — поднимаю глаза на Давида, что всё ещё ждёт, когда я что-нибудь рожу, но уже начинает оглядываться на дверь. — Сколько ей? Нашёл, блин, что спросить… Что мне даст возраст — информацию о том, когда конкретно у главного охранника была женщина? — Три и семь. Так, давай ты потом задашь свои вопросы. Она здесь на два дня, у меня на это время отгул, так что, пожалуйста, Семён, постарайся не делать… ничего, желательно. И, пойдём, познакомлю вас, чтобы она не боялась. Давид делает шаг к двери и берётся за серебристую ручку, оборачиваясь в ожидании, а я мотаю в его широкую спину головой: — Я тоже боюсь, вообще-то! Я детей так близко видел только когда сам ребёнком был! Я лучше тут тихонько посижу… Мужчина фыркает, открывает дверь и просто крепко хватает меня за руку, вытаскивая к этому маленькому неизвестному созданию с косичками! — Как тебя представить? — весело спрашивает на ходу, пока я с ужасом осматриваю девочку, что нас пока не замечает — с головой в экране ноутбука, из которого доносятся какие-то писклявые голоса. — Никак, если можно! — шепчу, перебарывая желание сбежать. — Я боюсь, что на «дядю Сёму» ты, уж прости, не тянешь… — Давид откровенно издевается! Отвлекает дочь — дочь, блин! — от мультика, ругается, что та не доела кашу, а затем за плечо подводит меня ближе. — Солнышко, это Семён. Он живёт в той комнате, куда нельзя заходить, — произносит, глядя то на меня, то на неё, и явно ждёт от кого-то какой-то инициативы. Но напрасно. Девочка лишь сопит, застыв снова, как олень в свете фар, я тоже не шевеюсь. Но мужчина не сдаётся и берёт всё в свои руки — наклоняется, громко шепчет этому маленькому созданию на ухо: — Милая, Семён тебя очень-очень боится. Скажешь ему сама, как тебя зовут? — Юля… — произносит девочка так же тихо, глядя на… отца! Это ненормально! Но затем переводит на меня такие же, как у Давида, большие тёмно-карие глаза. — Пливет… Давид вытягивает её пугающе маленькую ручку и пихает меня локтем, вынуждая протянуть свою и тоже, заикаясь, представиться: — Се… Сём… Я Сёма.