На коленях перед всеми

В следующий раз она приехала позже обычного. На целых сорок минут. Я сидела на подоконнике, вцепившись в чашку с давно остывшим чаем, и прокручивала в голове все возможные причины: от банальной пробки до страшной мысли, что сегодня не приедет вообще. Телефон молчал. Я уже начала нервничать — по-настоящему, с тем холодком в животе, когда отчаяние мешается с глупой обидой. Я даже набрала было сообщение: «Ты вообще...», но стерла, не закончив. Нельзя. У нас правило — никаких упрёков через экран. Звонок в дверь раздался, когда стрелка часов перевалила за полночь. Я подскочила так, будто меня ударило током. Сердце грохотало где-то в горле, пока я шла по коридору, пытаясь изобразить на лице спокойствие. Я открыла дверь — и всё моё наигранное безразличие разбилось вдребезги об её взгляд. Она стояла на пороге, прислонившись плечом к косяку. Тяжелый, тёмный, голодный взгляд — тот, от которого хочется стать маленькой, спрятаться, но при этом раздвинуть ноги прямо здесь, на холодном полу. На ней были те же грубые ботинки, чёрные джинсы и тонкий свитер, под которым угадывались напряжённые плечи. Она молчала целую вечность, просто смотрела на меня — с ног до головы, медленно, собственнически. Я стояла перед ней в своей короткой шёлковой сорочке, босая, замершая, и чувствовала себя выставленной на осмотр. Она шагнула внутрь, не поздоровавшись. Бросила ключи на пол — звонкий металлический звук расколол тишину прихожей. А потом сказала только одно слово, тихо, но так, что по спине побежали мурашки: — На колени. У меня внутри всё оборвалось. И тут же загорелось где-то внизу живота, жарко, тягуче, нестерпимо. Я опустилась перед ней, даже не думая сопротивляться, даже не шевельнувшись. Колени ударились о плитку — больно, но эта боль тут же переплавилась во что-то другое, нужное. Я смотрела на её ботинки, на грязные шнурки, и чувствовала, как между ног становится влажно от одного только тона её голоса. Она медленно обошла меня. Я слышала каждый скрип подошв, каждый шорох ткани. Потом её пальцы запутались в моих волосах — она любила собирать их в кулак у самых корней. Сжала. Больно. До слёз на глазах, до хруста в шее. Она запрокинула мою голову назад, заставив смотреть на неё снизу вверх. В этом ракурсе она казалась огромной, почти божественной — богиня, которой приносят в жертву самое дорогое. Я дрожала. Всё моё тело было одной большой дрожью, от кончиков пальцев до внутренностей. И я уже была полностью её — без остатка, без попыток защититься. — Хорошая девочка, — тихо сказала она, и в голосе проскользнуло что-то тёплое, почти ласковое. — Но сегодня я буду нежной только если ты заслужишь. Она отошла к тумбочке, и я услышала звук расстёгиваемой сумки. Сначала она достала шёлковый платок — тёмно-синий, скользкий, холодный. Потом раздался глухой металлический удар — что-то тяжёлое легло на деревянную поверхность. Плетка? Я не видела, но горло сжалось от предвкушения. Она подошла сзади и взяла мои руки. Связала быстро, туго, со знанием дела — крест-накрест, так, что я не могла даже пошевелить пальцами. Шёлк впился в запястья, но мне нравилось это чувство — быть обездвиженной, беспомощной, полностью в её власти. Она дёрнула за край платка, проверяя надёжность узла, и удовлетворённо хмыкнула. — В спальню, — скомандовала она. Голос не терпел возражений. Я поползла на коленях, как она любила. Плитка сменилась паркетом, паркет — мягким ворсом ковра. Я слышала её шаги за спиной, чувствовала её взгляд на своей спине, на своей заднице, которую сорочка почти не прикрывала. Стыд и возбуждение перемешались в коктейль, от которого кружилась голова. На кровати она развернула меня, как куклу. Пристегнула мои руки к изголовью кожаными ремешками — щёлк, щёлк. Я дёрнулась для проверки — ни миллиметра свободы. Даже повернуться не получалось. Я лежала перед ней распятая, открытая, полностью уязвимая. Она села сверху, верхом на мои бёдра. Я чувствовала тяжесть её тела, жар, который исходил от неё. Она медленно провела ногтём по моей шее — от ключицы до подбородка, оставляя белую полоску, которая тут же наливалась красным. Я замерла, боясь дышать. — Будешь считать, — сказала она. — Вслух. Чётко. Собьёшься — начнём заново. Без вариантов. Первый удар плеткой пришёлся по внутренней стороне бедра — резкий, звонкий, неожиданно точный. Я ахнула и выгнулась дугой, впиваясь зубами в нижнюю губу. — Один, — выдохнула я, чувствуя, как горит кожа. Второй — чуть выше, туда, где кожа тоньше и чувствительней. Там, где каждый нерв оголён. — Два... — голос дрогнул. Она била не сильно, но точно. Профессионально. Каждый удар отдавался горячей волной, которая растекалась по телу и собиралась где-то между ног в тугой, пульсирующий узел. Я сбилась на седьмом — потому что она внезапно провела пальцами по моим скованным рукам, нежно, почти ласково, а потом резко, без предупреждения, вошла в меня двумя пальцами. Глубоко. На сухо. Больно и сладко одновременно. — Сбилась, — холодно сказала она, и в голосе послышалось удовольствие. — Начинаем сначала. Я всхлипнула. Но она уже подняла плетку. Снова. Первый, второй, третий. Я сбилась на пятом — потому что заплакала. Слезы текли по вискам в волосы, я не могла их вытереть, не могла даже повернуть голову. — Начинаем, — повторила она, и в голосе зазвенел металл. Я плакала уже к третьему разу. Не от боли — от того, как сильно я её хотела. От того, как мне было стыдно и хорошо одновременно. От того, что она видит меня всю — мокрую, дрожащую, уничтоженную — и не отворачивается. Она остановилась только когда я выкрикнула «десять» сорванным, почти нечеловеческим голосом. И тогда наконец расстегнула ремни. Мои руки упали на подушку — онемевшие, бесполезные. Я не могла ими даже пошевелить. Она перевернула меня на живот одним лёгким движением, задрала сорочку, и вошла сзади — жёстко, глубоко, без подготовки. Держала за волосы, заставляя выгибаться навстречу каждому толчку. — Моя, — рычала она мне в ухо, и её дыхание обжигало кожу. — Скажи, что ты моя. — Твоя, — всхлипывала я, хватая ртом воздух. — Вся. Навсегда. Всегда твоя. Она кончила первой. Судорожно, с низким гортанным рыком, вцепившись ногтями мне в бёдра так, что останутся следы. Её тело била крупная дрожь, и я чувствовала эту дрожь каждой клеткой. А потом она сползла вниз, развернула меня на спину и довела языком. Нежно. Терпеливо. Медленно, как будто у нас была вечность. Она лизала меня, пока я не закричала в подушку, пока не кончила, выгибаясь дугой и разрывая простыни онемевшими пальцами. Волна накрыла с головой — яркая, оглушительная, ослепляющая. После была тишина. Абсолютная. Только наше дыхание — хриплое, сбитое — нарушало её. Она отстегнула оставшиеся ремни. Поцеловала каждый след от плетки, каждое красное пятно на моей коже — медленно, благоговейно, как святыню. Потом принесла из ванной крем и смазала саднящие запястья. Укутала меня в одеяло, прижала к себе так крепко, что невозможно было вздохнуть, и зашептала в макушку: — Ты справилась. Ты такая красивая, когда плачешь. Такая сильная. Я уткнулась в её грудь, всё ещё дрожа крупной дрожью, и прошептала куда-то в ткань свитера: — Завтра я буду вести. Она усмехнулась — низко, довольно. Поцеловала меня в макушку. — Посмотрим. Но я знала. Я чувствовала это по тому, как расслабилось её тело, как она доверчиво положила голову мне на плечо. Она позволит. Потому что мы обе любили эту игру — игру в силу, в власть, в границы, которые можно нарушать только с тем, кому доверяешь. И потому что настоящая сила — не в том, кто сверху, а в том, кому ты отдаёшь свои слабости, зная, что их не используют против тебя. В ту ночь мы спали сплетённые — она сжимала меня в объятиях, как самую дорогую вещь, а я слушала ровный стук её сердца и думала о том, как странно устроена любовь. Она не всегда нежная. Иногда она бьёт плеткой и связывает шёлком. Но это всё равно любовь — самая настоящая, вывернутая наизнанку, громкая и тихая одновременно. А утром она заварила мне чай. Мятный, с мёдом — такой, как я люблю. И подала его на коленях, глядя снизу вверх с той же покорностью, с какой вчера я смотрела на неё. В её глазах не было игры. Было что-то большее — доверие, которое мы строили удар за ударом, ночь за ночью. Я взяла чашку, отпила глоток и сказала: — Хорошая девочка. Она улыбнулась. Я — тоже. И это было начало чего то, прекрасного.