Другая сторона серебра

Devotion dressеd like a weapon

For you, you thrive on attеntion

If it hurts me, I still grab it

Anxious attachment (Anxious attachment)

He'll change for nobody

He'll never set me free

Can't give me what I need (Need)

You might also like

Библиотека Хогвартса - это единственное место, где время течет правильно. Оно не несется вскачь, как на поле для квиддича, и не застывает свинцовой тяжестью, как в подземельях Слизерина. Здесь время измеряется страницами. Я всегда выбираю один и тот же стол. Третий ряд, слева от секции по нумерологии. Отсюда мне открывается вид, который я изучаю уже четыре года. Затылок Гермионы Грейнджер. У неё удивительные волосы. Если смотреть на них с точки зрения чистокровного эстета - это полная катастрофа. Непокорные, вечно путающиеся, живущие своей собственной, хаотичной жизнью. Но если смотреть на них моими глазами, они - индикатор её мыслей. Когда она злится на очередную несправедливость в учебнике, волосы словно искрят. Когда она глубоко погружена в сложную формулу, пара завитков всегда выбивается у самого уха, и она рассеянно накручивает их на палец. Я сижу за её спиной не потому, что прячусь. Я сижу там, потому что в этом есть некая математическая гармония. Я - тишина, она - вектор движения. Я наблюдаю за тем, как её перо бегает по пергаменту. По звуку я могу определить, что она пишет. Короткие, резкие штрихи - это конспекты по Истории магии. Плавные, тяжелые линии - эссе по Трансфигурации, где она взвешивает каждое слово. Иногда она оборачивается. Не на меня, а просто потянуться за очередной книгой. И в эти секунды я замираю. Её глаза всегда горят этим невыносимым, ярким светом жажды знаний. На Слизерине знания - это оружие. Для неё это - кислород. Она не хочет доминировать, она просто хочет знать, как устроен этот чертов мир. И это делает её опаснее любого темного мага. Мой отец часто пишет мне письма. Они пахнут старой кожей и дорогим табаком, а между строк в них сквозит ледяной холод догм. «Помни, кто ты», «Не пачкай имя», «Твоя кровь - твой единственный капитал». Я смотрю на эти письма, а потом перевожу взгляд на Грейнджер. Если бы кровь действительно была «капиталом», то Драко Малфой должен был быть вторым Мерлином. Но Драко тратит половину своего времени на то, чтобы идеально уложить волосы, а вторую половину на то, чтобы громко ненавидеть тех, кто лучше него. С точки зрения логики, теория чистоты крови - это фундаментальная ошибка. Если магия передается только по наследству и затухает у «полукровок», то как объяснить Грейнджер? Она - аномалия. Она мое личное стихийное бедствие, которое ворвалось в наш застоявшийся мир и начало переставлять мебель. Она знает заклинания, которые Драко даже не может выговорить. Она понимает структуру зелий лучше, чем Крэбб понимает структуру своего завтрака. Я никогда не верил отцу. Не из бунтарства - я слишком ленив для открытых восстаний. Просто мне претит неточность. Грейнджер - это доказательство того, что магия выбирает не по родословному древу, а по силе воли. И когда я вижу её оценки - те самые «Превосходно», которые иногда перекрывают мои собственные, я чувствую не зависть. Я чувствую азарт. Она - единственный достойный соперник. Единственный человек, с которым мне не нужно притворяться глупее, чем я есть, чтобы не выделяться.

Первое испытание Турнира было бойней. Я смотрел на арену и видел не драконов, а безумие взрослых людей, которые называют это «спортом». Но больше драконов меня пугала бледность Грейнджер. Она сидела на трибунах Гриффиндора, сжимая руки так сильно, что костяшки побелели. Она выглядела так, будто каждый удар хвоста Хвосторого по земле отдавался в её собственном теле. Когда она ушла, я последовал за ней. Не из рыцарства - на Слизерине нет рыцарей. Просто... я не мог позволить этой энергии погаснуть. Когда я перехватил её в коридоре, она была похожа на разбитую вазу, которую пытаются склеить на ходу. Она споткнулась, и я сделал то, что на моем факультете считается политическим самоубийством. Я коснулся её. Её локоть был теплым. Даже сквозь ткань мантии я почувствовал, как она дрожит. В этот момент все слова моего отца, все правила приличия, все предрассудки слизеринской гостиной рассыпались в прах. Она была хрупкой. Гермиона Грейнджер, которая могла переспорить любого профессора, сейчас нуждалась в опоре. И когда она посмотрела на меня - не с вызовом, а с этим искренним, детским удивлением от того, что я не отпрянул, - внутри меня что-то сместилось. Я вел её под руку, и это было самое честное действие в моей жизни. Я чувствовал, как её шаг становится увереннее. Она не «грязнокровка». Она не «враг». Она - точка отсчета.

***

Малфой - идиот. Я знал это с первого курса, когда мы встретились в поезде. Он пытается заполнить пустоту внутри себя криками и золотом. Его ненависть к Грейнджер - это самая прозрачная вещь в Хогвартсе. Драко не ненавидит её. Он боится того, как сильно она ему нравится. Я вижу, как он смотрит на неё, когда думает, что никто не наблюдает. В его взгляде - ядовитая смесь желания и ярости. Он оскорбляет её, потому что это единственный способ получить её реакцию. Он как ребенок, который ломает любимую игрушку, потому что не знает, как с ней играть. Его угрозы на лестнице... они были жалкими. «Позор для факультета». «Связь с грязнокровкой». Драко цепляется за эти слова, как за спасательный круг, потому что, если он их отпустит, ему придется признать, что мир, который построил для него Люциус - это тюрьма. А Грейнджер - это ключ, который он не может себе позволить взять в руки. Я же не боюсь клейма. Я и так всегда был «странным Ноттом». Тем, кто предпочитает книги компании Пожирателей. Тем, кто молчит на общих собраниях. Если цена за право поддерживать её под руку - это изгнание из круга таких как Малфой, то это самая выгодная сделка в моей жизни.

***

Я всегда был с ней вежлив. Это не та вежливость, которой учат танцмейстеры. Это вежливость исследователя перед великим открытием. Когда я отодвигаю стул в библиотеке, я делаю это для неё. Когда я молчу, если она ошибается (что бывает крайне редко), я делаю это, чтобы не ранить её гордость. Я помню случай с Клювокрылом на третьем курсе. Весь мой факультет требовал крови. Малфой сиял от счастья, предвкушая казнь. Я же смотрел на Гермиону. Она была в ярости, в отчаянии, в боли. В тот день я понял, что её сердце - это не просто мышца, качающая кровь. Это генератор справедливости. Я подошел к ней тогда в коридоре, когда никого не было рядом, и просто сказал: «Это несправедливо. Гиппогриф не виноват». Она замерла, её глаза расширились. Она не ответила, но в её взгляде на секунду промелькнуло понимание. Между нами была пропасть, но мы оба стояли на её краю и смотрели в одну и ту же сторону. Я не хочу быть её «спасителем». Ей не нужен спаситель - она сама может спасти кого угодно. Я хочу быть тем, кто понимает. Тем, кто видит в ней не «подругу Поттера» и не «гриффиндорскую заучку», а ту невероятную, сложную и бесконечно талантливую ведьму, которой она является. Сейчас, сидя в гостиной Слизерина и слушая хвастливые речи Драко о том, как он «поставил Нотта на место», я просто смотрю в огонь. Я знаю, что грядут темные времена. Я чувствую это в письмах отца, в том, как меняется атмосфера в школе. Скоро нам всем придется выбирать. Малфой выберет сторону силы, потому что он слишком слаб, чтобы быть один. Грейнджер выберет сторону правды, потому что она не умеет иначе. А я? Я выберу её. Не из-за лояльности Гриффиндору. Не из-за ненависти к Темному Лорду. А потому, что мир без Гермионы Грейнджер — это мир, лишенный логики. Это библиотека без книг. Это ночь без звезд. Я буду сидеть за её спиной. Я буду следить за тем, чтобы никто не подошел к ней слишком близко с обнаженным кинжалом. Я буду её тенью - тихой, незаметной, но абсолютно надежной. И когда-нибудь, возможно, она обернется не для того, чтобы взять книгу. Она обернется, чтобы посмотреть на меня. И тогда я скажу ей всё то, что сейчас заперто в моей молчаливой геометрии. Она - моё «Превосходно». Единственное, что имеет значение в этом хаосе.

***

Didn't mеan to start a war

You know I hate me more

Right down to my core (My core)

Still can't unpack

Why am I like that?

Then it all comes back (Comes back)

You got me dodging your landmines

Not sure I'll make it out alive

No matter how hard I try

Can't see through salty eyes

It got way too bad day and night

You seemed to get off on our fights

It's buried deep in my past life

So why am I still dodging landmines?

В первый раз он заметил её в поезде. Она была шумной, самоуверенной и невыносимо «правильной». Драко тогда только что получил отпор от Поттера, и его самолюбие кровоточило. Грейнджер стала идеальной мишенью. Но когда начались уроки, он столкнулся с тем, к чему его не готовили. Она знала всё. Пока Драко пытался вспомнить правильный взмах палочки, она уже безупречно левитировала перо. Её рука взмывала вверх на каждом уроке, как победный флаг. Это было унизительно. «Как она смеет? - думал он, глядя на её лохматую макушку. Мой отец нанимал мне лучших репетиторов, в моих венах течет магия столетий, а эта девчонка из мира маглов делает всё лучше, чем я». Он начал называть её «грязнокровкой» не потому, что свято верил в это с первого дня, а потому, что это было его единственное преимущество. Его единственный способ напомнить ей и самому себе, что она здесь «чужая». Он причинял ей боль, чтобы уровнять шансы. Если он не мог превзойти её умом, он должен был раздавить её происхождением. Его ярость подпитывалась тем, как она смотрела на Поттера и Уизли. Драко до дрожи в пальцах ненавидел то, как она смеется над шутками Рона - этого нищего рыжего недоразумения. Он ненавидел то, как она самоотверженно бросается на помощь Поттеру, «Мальчику-который-выжил-только-благодаря-ей». «Они не заслуживают её, - билась злая мысль в его голове. Уизли даже не может правильно написать свое имя, а Поттер слишком занят своей славой. Они воспринимают её как должное. Как справочник. А я... я единственный, кто действительно понимает масштаб её силы. И я единственный, кто заставляет её искренне ненавидеть меня». Для Драко внимание Гермионы было валютой. Если он не мог получить её восхищение, он забирал её гнев. Когда она смотрела на него с презрением, это было личным. Это было только между ними. В его искаженном восприятии это было лучше, чем если бы она смотрела на него с той скучающей вежливостью, с которой смотрела на Невилла Лонгботтома. Тот удар в лицо у хижины Хагрида стал поворотным моментом. Драко ожидал слез. Он ожидал, что она убежит жаловаться профессорам. Но она ударила его. Тяжело, метко и с такой яростной грацией, что у него на мгновение перехватило дыхание. В тот вечер, прикладывая лед к разбитому носу в гостиной Слизерина, он не чувствовал только обиду. Он чувствовал... триумф. Она наконец-то коснулась его. Она сошла со своего пьедестала морального превосходства и опустилась на его уровень - уровень ярости и физической силы. - Грязнокровка, - прошептал он тогда своему отражению, но в этом слове уже не было прежнего яда. Было странное, болезненное признание. Он начал следить за ней еще пристальнее. Он знал, в какой секции библиотеки она сидит. Знал, какой запах у её чернил. И он заметил то, что пропустили все остальные. Теодор всегда был «другим». Он был частью их круга, но при этом держался особняком. Драко привык считать Нотта своей тенью, кем-то, кто молча соглашается с его лидерством. Но на четвертом курсе тень начала обретать форму. Драко видел, как Тео смотрит на Гермиону в библиотеке. Это не был взгляд хищника, как у самого Драко. Это был взгляд ценителя. Тео не пытался её задеть, он изучал её, как редкий манускрипт. Она была для него словно Богиня, сошедшая с небес. И что самое страшное - Гермиона это чувствовала. Она не напрягалась, когда Нотт садился рядом. Её магия не вставала дыбом, как это случалось при появлении Малфоя. Ревность к Теодору была другой - она была ледяной и острой. «Нотт думает, что он выше этого? Думает, что может просто быть рядом и наслаждаться её умом, пока я делаю за него всю грязную работу? - тДрако сжимал кулаки до хруста. Он хочет быть её „тихим спасителем“. Он хочет предложить ей то, что я никогда не смогу - спокойствие». Вид Теодора, ведущего Гермиону под руку после Первого испытания, стал для Драко концом света. Это было предательство. Его собственный факультет, его «тень» посягнула на его территорию. В тот момент Драко понял, что его время истекает. Если он продолжит только издеваться, она навсегда уйдет к тому, кто умеет молчать. На лестнице, когда он столкнулся с Теодором, Драко был на грани безумия. Он кричал о чистоте крови, о позоре, об отце. Но внутри он кричал другое: «Почему ты? Почему ты можешь касаться её, а я - нет? Почему ты можешь быть добрым, а я обречен на эту роль палача?» Драко Малфой не умел любить иначе, кроме как через разрушение. Его учили, что если тебе что-то нравится - ты должен это подчинить. А если не можешь подчинить - уничтожить, чтобы оно не досталось никому другому. Он смотрел вслед уходящему Нотту и понимал: его издевательства больше не работают. Они больше не привлекают её внимание так, как раньше. Теперь она смотрит на него не с гневом, а с жалостью. И это было хуже любой смерти. «Ты будешь смотреть на меня, Грейнджер, - клялся он, кусая губы до крови. Пусть ты будешь меня ненавидеть, пусть ты будешь желать моей смерти, но ты никогда не забудешь моё имя. Я заставлю тебя видеть меня. Даже если мне придется стать твоим самым страшным кошмаром, чтобы вытеснить из твоей головы этот тихий шепот Теодора Нотта». Драко понимал, что в этой игре у него самая невыгодная позиция. Теодор - это понимание. Рон и Гарри - это уют и дружба. А он, Драко - это боль, конфликт и неразрешимое противоречие. Но он также знал одну вещь: Гермиона Грейнджер любила сложные задачи. Она любила разгадывать тайны и находить свет там, где его, казалось бы, нет. И Драко решил стать её самой сложной загадкой. Он начал менять тактику. Оскорбления стали тоньше, касания - мимолетными, но обжигающими. Он стал появляться там, где она его не ждала, разрушая тихую идиллию, которую пытался выстроить вокруг неё Нотт. Он ревновал её к каждой странице книги, которой она касалась, к каждому вздоху, который она делала не ради него. И в этом безумии четвертого курса, среди драконов и балов, Драко Малфой осознал: он не просто хочет её внимания. Он хочет её душу. И он готов вырвать её из рук Теодора Нотта, чего бы это ни стоило его семье, его репутации и его собственной, разлетающейся на куски жизни.