Noah

      Холод кабинета ощущался не только кожей, он въедался глубже, в мышцы, в нервы, но несмотря на это, Леон стоял перед начальством с той выверенной, почти автоматической осанкой, которая вырабатывалась годами службы, когда единственное, что от тебя требовалось — это выглядеть собранным, даже если внутри всё уже давно трещало по швам.       Люди напротив него говорили ровно, без лишних эмоций, их голоса сливались в один холодный поток формулировок, отчётов и выводов, в которых не было места ни сомнениям, ни оправданиям, ни человеческому фактору, и в этом не было ничего нового — он слышал подобное десятки раз, потому что его противостояние с Редфилдом давно стало почти служебной константой, неудобной, но привычной. — Вы допустили потерю объекта, агент Кеннеди, — произнёс один из них с тем оттенком раздражения, который тщательно маскируется под деловую сухость, но всё равно прорывается в интонации. — И это при том, что цель находилась в зоне вашего прямого доступа.       Леон слушал, не пытаясь оправдаться или перебить говорившего, потому что оправдаться было нечем.       И в этом заключалась самая неприятная часть всей ситуации. Раньше он проигрывал иначе. Раньше это всегда было столкновение — чистое, почти честное в своей жестокости, где всё решали скорость, расчёт, сила и интуиция, и если он уступал, то мог разобрать этот проигрыш по частям, понять, где именно ошибся и сделать выводы, которые позволяли двигаться дальше без этого липкого, разъедающего изнутри чувства.       Но в этот раз всё было иначе. Перед внутренним взглядом на мгновение всплыли тусклый свет лаборатории, холод металла за спиной, чужое дыхание, находящееся слишком близко, и низкий, уверенный, спокойный до невозможности голос, шепчущий на ухо чертовски смущающие вещи.       Леон едва заметно сжал челюсть, удерживая лицо неподвижным, потому что позволить этому отразиться хоть как-то — означало признать, что это всё ещё имело над ним власть. — Это не первый случай, — продолжил другой голос, чуть жёстче, словно подчеркивая накопившееся недовольство. — Мы уже обращали внимание на вашу неспособность эффективно конкурировать с Редфилдом в условиях пересечения операций.       Слова неприятно отозвались где-то глубоко внутри.       Если бы всё сводилось только к этому, он бы принял это с профессиональным спокойствием. Но проблема была не в этом. Проблема заключалась в том, что он не просто уступил. Он позволил этому произойти. Позволил себе поддаться, потерять контроль в тот самый момент, когда должен был действовать хладнокровно и чётко, и хуже всего было даже не это, а то, насколько легко его тело откликнулось на чужое давление, на чужой голос, на те тихие, почти ленивые слова, которые до сих пор, спустя время, всплывали в памяти с пугающей чёткостью.       К горлу подкатила тошнота, и Леон медленно вдохнул, удерживая себя в рамках. — Я принимаю ответственность за провал миссии, — произнёс он ровно, не позволяя голосу выдать ни одной лишней эмоции.       И это, казалось, в очередной раз устроило всех.       Разговор закончился быстро, без лишних слов, и его отпустили так же холодно, как и приняли, будто он был не человеком, а частью механизма который временно вышел из строя. Когда дверь за ним закрылась, он не остановился, не позволил себе ни секунды слабости в пределах видимости камер или сотрудников, но шаг его стал быстрее, а дыхание тяжелее, словно только теперь организм начал реагировать на всё, что было подавлено в кабинете.

***

      Последующие недели не складывались в цельную картину — они распадались на фрагменты, которые сменяли друг друга без логики и предупреждения, и сначала Леон пытался объяснить это усталостью и самокопанием после миссии, потому что такой вариант был самым логичным.       Но усталость не должна была быть такой затяжной. Она не должна была накрывать волнами, заставляя его терять концентрацию посреди отчётов, не должна была сопровождаться внезапной тошнотой, от которой приходилось сжимать зубы и искать ближайшую опору, чтобы просто переждать, пока это отступит, и уж точно она не должна была идти рука об руку с резкими перепадами настроения, когда раздражение сменялось апатией, а потом странной, необъяснимой уязвимостью и желанием разрыдаться на ровном месте.       Когда его вызвали снова, спустя восемь недель, он уже был на пределе той самой выученной выдержки, которая позволяла ему функционировать, несмотря на всё происходящее, но даже в этом состоянии он не ожидал того, что услышит. — Агент Кеннеди, — голос был всё таким же безупречно ровным, словно речь шла о чём-то совершенно рутинном, — в связи с неудовлетворительными результатами последних заданий, а так же последними отчетами нашего медицинского отдела о Вашем здоровье, Вы временно отстраняетесь от активной службы.       Леон поднял взгляд и на этот раз ему потребовалось на секунду больше, чем обычно, чтобы удержать выражение лица под контролем. — Прошу прощения? Я Вас, кажется, плохо расслышал — озвучил он, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно, как и раньше, но внутри уже начинало подниматься раздражение, смешанное с непониманием. — Ваше текущее состояние не соответствует требованиям, предъявляемым к полевым агентам, — последовал ответ. — Вам необходимо пройти полный курс лечения и восстановить свое здоровье. Вы ценный сотрудник, мистер Кеннеди, мы не хотим так глупо вас потерять из-за ваших проблем.       Фраза прозвучала как приговор, аккуратно завернутый в формулировку заботы. — Я в состоянии выполнять задачи, — отрезал Леон, и в этот раз в голосе всё же проскользнула жёсткость. — Это не обсуждается.       И на этом разговор был закончен. Ему не оставили пространства ни для спора, ни для объяснений, ни для попытки вернуть контроль над ситуацией, которая внезапно вышла из-под него полностью. И все же причины такого внезапного больничного смутно всплывали в голове.

***

      Он нашёл Шерри Биркин почти сразу, и в его движениях уже не было той выверенной сдержанности — только напряжение и прямота, с которой он вошёл в её кабинет, даже не утруждая себя формальностями. — Это ты, — произнёс он раздраженно, явно не спрашивая.       Она посмотрела на него внимательно, и в этом взгляде не было ни удивления, ни попытки оправдаться. — Да, — просто ответила Шерри, не пытаясь увильнуть от последующего разговора. Она со спокойствием продолжила работать, умудряясь совмещать диалог и рабочий процесс. И от этого ещё более раздражала агента, если быть честным. — Не хочешь объяснить, за что меня отстранили? — продолжил Леон, делая шаг вперёд, чувствуя, как внутри нарастает давление. — Я пытаюсь тебя защитить, — ответила она, и в её голосе не было ни капли сомнения. Леон коротко усмехнулся, но в этом звуке не было ничего весёлого. — Отличный способ, ничего не скажешь.       Шерри вздохнула, словно готовясь к разговору, который откладывала до последнего. — Помнишь, я проверяла тебя после миссии? — Конечно помню, — резко ответил он. — И ты сказала, что всё в порядке. — Тогда — да, — кивнула она. — Но потом твоё состояние начало меняться. Леон нахмурился, и раздражение на секунду уступило место настороженности. — Что ты имеешь в виду? — Тошнота, усталость, нестабильное состояние, — перечислила она спокойно, но внимательно следя за его реакцией. — Я решила, что ты мог заразиться чем-то в лаборатории, поэтому взяла повторные анализы. И поверь, это был бы лучший вариант. Заражение вирусом я хотя бы могла устранить, разработав вакцину.       Сердце неприятно сжалось. Леон вспомнил тот короткий укол, который Шерри сделала на очередном осмотре. Формальность, которой он не придал значения. — И? Шерри замолчала на секунду, словно давая вес словам, которые собиралась произнести. — Результаты оказались не теми, что я ожидала. Пауза затянулась, и в ней возникло напряжение, которое нельзя было игнорировать. — Леон, — сказала она тише, — ты беременный.       Леон задержал дыхание. На мгновение реальность перестала быть устойчивой, а слова вдруг стали непонятными. — Это… — Леон замолчал, потому что продолжить было невозможно. — Это шутка такая? У тебя ужасное чувство юмора. — Нет, — спокойно ответила она. — По срокам зачатие произошло во время последней миссии.       И этого оказалось достаточно, чтобы всё начало складываться в одну слишком логичную и слишком неправильную картину.       Леон медленно выдохнул, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, вязкое, от чего невозможно отмахнуться. — Если руководство узнает, — продолжила Шерри, уже жёстче, — как ты думаешь, что будет? Леон промолчал. Потому что ответ был очевиден. — Я сказала им, что ты серьёзно болен, — добавила она. — Это единственное, что даёт тебе время. Леон поднял на неё взгляд, недоуменно уставившись прямо на её лицо. — Поддельные документы готовы, — тихо сказала она. — Деньги тоже. Слова ложились на него тяжёлым грузом, но не вызывали мгновенной реакции, потому что сознание просто не успевало за происходящим. — Уезжай, — произнесла она, и в этот раз в голосе прозвучала настоящая просьба. — Подальше. Так, чтобы тебя никто не нашёл.       Леон молчал слишком долго. Мысли не складывались в голове. Они рассыпались, не давая собрать цельную картину, потому что одна-единственная мысль перекрывала всё остальное, вытесняя любые попытки рационально осмыслить ситуацию. Ребёнок. Слово казалось чужим, таким неподходящим ему, просто невозможным в его реальности. И всё же оно прозвучало и теперь витало в кабинете, не давая собраться с мыслями.       Кеннеди медленно сел на кресло, пытаясь вернуть себе контроль над телом, которое вдруг ослабло и стало ватным.       Перед глазами снова всплыли воспоминания о произошедшем на задании. Сильные руки, держащие его неожиданно бережно. Горячее дыхание, от которого по телу бегали мурашки. И чужой тихий голос у самого уха, заставляющий сердце замирать.       Леон резко выдохнул, стараясь взять себя в руки. И только после этого, почти беззвучно, произнёс: — У меня будет ребёнок… Голос звучал глухо, будто не принадлежал ему самому, и в нём не было ни радости, ни ужаса — только непонимание. Пауза затянулась. И в этой паузе он добавил, уже едва слышно: — От Криса. И в этот раз от этой мысли было не скрыться.       Несколько минут прошли в вязкой, почти оглушающей тишине, в которой Леон стоял, не двигаясь, будто само движение могло окончательно разрушить ту хрупкую, едва удерживаемую конструкцию реальности, которую его сознание отчаянно пыталось собрать заново из обломков, но постепенно дыхание выровнялось, взгляд стал более осмысленным, а мысли, пусть и с усилием, начали выстраиваться в последовательность, позволяющую хотя бы задать правильный вопрос. Он медленно провёл ладонью по лицу, словно стирая остатки шока, и, наконец, посмотрел на Шерри уже не потерянно, а напряжённо, сосредоточенно, с той самой упрямой рациональностью, которая не раз вытаскивала его из ситуаций, казавшихся безвыходными. — Ладно, — начал он, и голос его был хриплым, но уже контролируемым, — допустим… допустим, это правда. Слова давались тяжело, словно каждое из них требовало отдельного усилия, но он продолжил, не давая себе времени снова провалиться в ступор. — Но почему сразу… это всё? — он неопределённо повёл рукой, имея в виду и отстранение, и документы, и побег, который Шерри так настойчиво предлагала. — Это можно решить иначе.       Она смотрела на него внимательно, и в её взгляде уже было понимание того, к чему он ведёт. Леон выдохнул, чуть жёстче, чем нужно, и произнёс прямо: — Достаточно просто сделать аборт. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, резкие, как выстрел, и на секунду показалось, что это — единственная логичная линия поведения, единственный способ вернуть всё на прежние места, вычеркнуть ошибку, закрыть инцидент и продолжить жить так, как он жил до этого. Шерри не отвела взгляд и не смягчилась. — Леон, — сказала она тихо, но в её голосе появилась та самая твёрдость, которая не оставляла пространства для иллюзий, — если ты вдруг забыл, то ты омега мужского пола. Он нахмурился, уже понимая, к чему она ведёт, но не желая принимать это до конца. — И? Она выдохнула, словно собираясь с силами, хотя слова, которые последовали дальше, были предельно чёткими. — У вас с этим серьёзные проблемы. Очень серьёзные. Леон молчал. — Процент удачных прерываний, — продолжила она, — которые не заканчиваются смертью родителя… около четырёх. Тишина после этих слов стала почти физически ощутимой. — Четыре процента, Леон, — повторила она, чуть медленнее, словно давая ему время осознать масштаб. — Это даже не риск. Это практически гарантированный приговор, черт возьми! Он отвёл взгляд. Челюсть напряглась сильнее. — Я не могу… — начал он, но замолчал, потому что не знал, как закончить фразу, не превращая её в пустое сопротивление фактам. — Я не собираюсь рисковать тобой, — добавила Шерри уже мягче, но не менее уверенно. — Ни как агентом, ни как другом.       Это прозвучало тише, чем всё остальное, но от этого только сильнее. Леон медленно опустился на стул, впервые за всё время позволяя себе не держаться на ногах, и уставился в одну точку, пытаясь уложить в голове новую информацию, стараясь найти выход из ситуации, в которой очевидное решение оказывалось вовсе не решением. — Четыре процента… — повторил он глухо. Шерри кивнула. — Я проверила несколько источников, прежде чем говорить тебе. К сожалению, это не устаревшие данные. Он коротко усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли юмора. — Отличная статистика, очень обнадеживающе. — Именно поэтому я и настаиваю, — тихо сказала она. — У тебя нет безопасного способа всё исправить. Слова легли тяжело, делая окончательный приговор.       Несколько секунд они молчали, и затем Шерри продолжила уже другим тоном — не жёстким, не деловым, а почти осторожным, словно переходя на новую территорию разговора. — Послушай, — сказала она, чуть наклонившись вперёд, — я понимаю, что для тебя это звучит как конец всего, к чему ты привык, но… попробуй посмотреть на это иначе. Леон поднял на неё уставший, напряженный взгляд. — И как же? Она на секунду задумалась, подбирая слова. — Как шанс. Он хмыкнул. — Серьёзно? — Да, — спокойно ответила она, не реагируя на скепсис. — Как бы это ни выглядело, но у тебя впервые за долгое время есть причина выйти из этого круга.       Она обвела рукой пространство, явно имея в виду не кабинет, а всё, что стояло за ним — миссии, отчёты, постоянную угрозу, бесконечные столкновения. — Ты живёшь в постоянном стрессе, Леон, — продолжила она мягче. — В постоянной готовности к худшему. Это не жизнь, это… выживание. Он не спорил. Потому что это было правдой. Это не то, кем он хотел быть закончив полицейскую академию. — Найди спокойное место, — сказала она. — Небольшую квартиру, обычный район, где люди думают о работе, семье, выходных, а не о вирусах и биотерроризме. Картина, которую она описывала, казалась почти нереальной. Чужой. — Найди работу, которая не связана со всем этим, — добавила она. — Пусть даже временно. Просто… дай себе шанс пожить иначе.       Леон провёл рукой по затылку, чувствуя, как внутри поднимается странное, непривычное ощущение — не согласие, не принятие, а что-то ближе к растерянности перед возможностью, о которой он раньше даже не думал. — Ты правда считаешь, что это так просто? — спросил он тихо. — Нет, — честно ответила Шерри. — Я считаю, что это сложно. Очень. Но это возможно. Шерри ненадолго замолчала, обдумывая каждое слово. — И, возможно, тебе это нужно больше, чем ты думаешь.       Леон опустил взгляд в пол. Мысли снова начали расходиться, но уже в другом направлении, цепляясь не только за страх и шок, но и за эту странную, почти пугающую идею — остановиться. Воспользоваться возможностью и выйти из игры. Так, может, стоит попытаться?