Вкус вишнёвого сада

Утро после визита Позова выдалось серым и промозглым. Низкие тучи висели над вишнёвым садом, грозясь пролиться дождём, но всё никак не решались. Воздух стоял тяжёлый, набухший влагой, и пахло уже не сладкой вишнёвой горечью, а чем-то сырым, земляным, тревожным. Антон не спал вторую ночь подряд. Он вышел из своей каморки затемно — когда петухи только начинали перекликаться, а на востоке едва брезжила бледная полоска рассвета. Русые волосы торчали в разные стороны, зелёные глаза покраснели и запали, на щеках пробивалась небритая щетина — за два дня он ни разу не взялся за бритву. — Господи помилуй, — прошептал он, перекрестившись на висящий в углу образок Николая Угодника. — Помоги мне. Избавь от наваждения. Верни меня на путь истинный. Образок молчал. Святые, как известно, не вмешиваются в дела грешников, которые сами не знают, чего хотят. Антон умылся ледяной водой из колодца — так, что дыхание перехватило. Растёр лицо грубым полотенцем, надел чистую рубаху, картуз и вышел во двор. Работники уже просыпались. Где-то скрипела телега, где-то ругался конюх, где-то кудахтали куры, требуя зерна. Обычное утро в усадьбе, каких были тысячи. Но сегодня всё казалось Антону другим — чужим, непривычным, будто он смотрел на мир сквозь мутное стекло. Он направился к амбару, решив, что работа — единственное спасение. Когда руки заняты делом, голова перестаёт думать о глупостях. О глупостях вроде голубых глаз и ямочек на щеках. Но не успел он сделать и десяти шагов, как из-за угла конюшни вынырнул Сергей Матвиенко. Старый приказчик шёл, прихрамывая на левую ногу (ещё с прошлого года, когда придавило бревном), и курил свою вечную трубку, от которой несло дёгтем и махоркой. — Антон, — окликнул он, поравнявшись. — Ты куда с утра пораньше? Как не спалось? — Спалось, — буркнул Антон, ускоряя шаг. — Врёшь, — Сергей легко поспевал за ним, несмотря на хромоту. — У тебя под глазами круги, как у покойника. И шатает тебя. Когда ты ел последний раз? — Не помню. — Вот то-то. — Сергей вынул трубку изо рта, сплюнул в сторону. — Ты себя береги, Антон. Работа никуда не денется. А здоровье — потом не вернёшь. Антон резко остановился. Повернулся к Сергею, и в его зелёных глазах сверкнуло что-то злое, отчаянное. — Ты чего ко мне привязался, Сергей? — спросил он, повышая голос. — Работаю я. Работаю. Что тебе ещё надо? Сергей не отшатнулся. Он знал Антона много лет — знал его злым, уставшим, загнанным. Но таким, как сейчас, он его не видел никогда. — А ну тихо, — сказал Сергей спокойно, оглядываясь по сторонам. — Набегут люди — чего скажут? Что управляющий с приказчиком бранятся, как базарные бабы? Антон сжал кулаки, но промолчал. Шумно выдохнул, провёл рукой по лицу. — Прости, — сказал он глухо. — Не спал я. Совсем не спал. — Вижу, — Сергей кивнул на лавку у стены амбара. — Садись. Покури со мной, поговорим. — Некогда мне разговоры разговаривать. — А ты найди время, — голос Сергея стал твёрже. — Я не отстану. Ты это знаешь. Антон помедлил секунду, потом тяжело опустился на лавку. Сергей сел рядом, протянул ему кисет с табаком. Антон взял, свернул папиросу дрожащими пальцами, закурил. — Ну, — сказал Сергей после долгого молчания. — Говори, что на душе лежит. — Нечего говорить. — Врёшь опять. Я тебя двадцать лет знаю. Ты когда молчишь — значит, у тебя на душе кошки скребут. А когда кошки скребут, надо говорить. Иначе сожрут. Антон затянулся, выпустил дым в серое небо. Смотрел, как он тает в сыром воздухе, растворяется без следа. — Сергей, — начал он тихо. — Ты когда-нибудь… сомневался в себе? — Все сомневаются. Даже попы. — Не в том смысле. — Антон помолчал, подбирая слова. — В том смысле… кто ты есть. Сергей не ответил сразу. Он тоже закурил, помолчал, глядя куда-то вдаль — на вишнёвый сад, который уже начинал ронять лепестки. — Ты про барина? — спросил он наконец. Просто, без обиняков. Антон вздрогнул. Папироса выпала из пальцев, упала на землю. — Что? — переспросил он, хотя прекрасно слышал. — Про Арсения Сергеича, — повторил Сергей. — Про то, что он на тебя смотрит, как кот на сметану. И ты на него смотришь так же. Только делаешь вид, что не замечаешь. — Ты… — Антон повернулся к нему, и в глазах его был ужас. — Откуда? — Я не слепой, Антон. И не глухой. Я эти дела знаю. Жил на свете, всякое видел. — Сергей потушил трубку о подошву сапога. — Ты думаешь, ты первый такой? Или последний? — Какой — такой? — выдавил Антон, хотя сам знал ответ. — Какой, — Сергей усмехнулся безрадостно. — На бугор глядящий. Голубой, прости господи. Содомский грешник. Антон замер. Слово «голубой» ударило его, как плеть. Он слышал его раньше — в шепотках за спиной, в пьяных разговорах мужиков, в злых сплетнях, в своих мыслях. Оно всегда означало позор. Стыд. Тюрьму. А теперь это слово оказалось приклеено к нему, будто клеймо. — Я не… — начал он и запнулся. — Я никогда… Я с бабами был. Я хочу бабу. Я нормальный. — Нормальный, — кивнул Сергей. — Я не спорю. Ты и сейчас нормальный. Просто… — он вздохнул, почесал затылок. — Бывает так, что человек всю жизнь думает одно, а потом вдруг оказывается, что он — другое. Не сам он так думал, а его научили. А когда приходит настоящее — не спрятаться, не откреститься. — Что ты несёшь? — Антон встал, шагнул от лавки. — Какое настоящее? Нет никакого настоящего. Это… это наваждение. Это пройдёт. — А если не пройдёт? — Пройдёт! Антон почти кричал. Сергей смотрел на него спокойно, без осуждения, и от этого спокойствия становилось ещё страшнее. — Хорошо, — сказал Сергей, поднимаясь. — Не хочешь говорить — не говори. Но ты себе-то не ври. Себя не обманешь. Он развернулся и пошёл к кузнице, оставив Антона одного. Антон стоял посреди двора, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Дождь наконец-то начался — мелкий, противный, косой. Капли стекали по его лицу, смешиваясь с тем, что он ни за что не назвал бы слезами. Дальше дни потянулись серой чередой. Антон избегал Арсения с упорством, достойным лучшего применения. Он перестал обедать в доме — велел Дуняше приносить еду в каморку. Он не выходил в сад, не ходил к пруду, не сидел у колодца. Он работал от зари до зари — в поле, в конюшне, в кузнице, в амбаре. Он валился с ног от усталости, надеясь, что если тело будет вымотано до предела, то мысли перестанут мучить. Но мысли не прекращались. Они приходили ночью, когда он лежал на койке, уставившись в потолок. Они приходили днём, когда он перебирал мешки с мукой или чинил сбрую. Они приходили в самые неподходящие моменты — когда он мылся в бане, когда брился перед маленьким мутным зеркалом, когда смотрел на свои руки, грубые, мозолистые, и вдруг представлял, как эти руки касаются чужой кожи. Не женской. Его. Арсения. — Господи Иисусе, — шептал Антон, крестясь. — Отгони от меня беса лукавого. Я не раб ему. Я твой раб, господи. Очисти меня. Избавь от скверны. Он заказал в церкви молебен о здравии (за себя, хотя священник удивился — обычно заказывают за родных). Поставил свечку Николаю Угоднику. Даже исповедаться собрался, но не пошёл — побоялся, что священник спросит, в чём грех, а он не сможет сказать. Или скажет — и тогда всё. Клеймо на всю жизнь. Арсений тем временем не сдавался. Он подкарауливал Антона у конюшни, у амбара, у колодца. Он приносил ему еду — пирожки, вареники, компот — и оставлял на пороге, когда Антон не открывал. Он писал записки — короткие, в одну-две строчки: «Вы мне нужны», «Поговорите со мной», «Я не укушу». Антон читал эти записки, сжимал в кулаке и выбрасывал в печку. Но строчки врезались в память, как ножом вырезанные. «Вы мне нужны». Он тоже был нужен. Боже, как он был нужен! Но он не мог себе этого позволить. Не имел права. Однажды вечером, когда Антон сидел в амбаре, перебирая рассыпанное зерно (на самом деле — просто чтобы не идти в каморку, где было слишком тихо), дверь скрипнула. — Я знаю, что вы здесь, — раздался голос Арсения. Тихий, спокойный, но слышно было, что он устал. Устал от беготни, от молчания, от стен, которые Антон между ними возводил. — Уходите, — сказал Антон, не оборачиваясь. — Не уйду. — Уходите, Арсений Сергеич. Не доводите до греха. — До какого греха? — Арсений шагнул внутрь, и в свете керосиновой лампы его тёмные волосы блеснули. — Грех — это когда человек делает зло другому. А я вам зла не желаю. — Вы желаете мне зла, — Антон встал, повернулся к нему. Его зелёные глаза горели — не холодом, а отчаянием. — Вы смущаете меня. Вы путаете мои мысли. Вы… — Я люблю вас, — перебил Арсений. Тишина упала, как мешок с песком. Антон смотрел на него, открыв рот. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. — Что? — переспросил он шёпотом. — Я люблю вас, Антон Андреевич, — повторил Арсений. Он стоял ровно, не опуская глаз. Голубые его глаза смотрели прямо, открыто, без страха. — Я люблю вас с того самого дня, как приехал. С первой минуты. Я думал, это пройдёт. Я ждал. Но оно не прошло. И не пройдёт. — Вы… вы с ума сошли, — Антон отшатнулся, упёрся спиной в мешки. — Вы не можете меня любить. Я — мужик. Я — управляющий. Я… — Я знаю, кто вы, — Арсений сделал шаг вперёд. — Я знаю ваши руки, ваши глаза, ваше упрямство. Я знаю, как вы курите, как хмуритесь, как сжимаете челюсть, когда злитесь. Я знаю, что вы не спите ночами — так же, как и я. И я знаю, что вы меня не прогоните. Потому что не хотите. — Убирайтесь, — выдавил Антон, но голос его сорвался. — Убирайтесь, ради бога. Вы не понимаете, что делаете. — Понимаю, — Арсений подошёл ещё ближе. Теперь их разделял только шаг. — Я всё понимаю. Я знаю, что это грех. Я знаю, что люди скажут. Я знаю, что нас могут… — он запнулся, подбирая слово. — Могут наказать. Но я не могу притворяться, что ничего не чувствую. Не умею. — А я умею, — Антон поднял голову, и в его глазах стояли слёзы — непролитые, запретные, мужские слёзы, которые он не позволял себе с детства. — Я умею, Арсений. Я всю жизнь умел. Я крепостным был — умел молчать. Я пахал на барина — умел молчать. Я видел, как моего отца пороли — и молчал. Я умею. Я научусь молчать и об этом. И вы научитесь. Ради вашей же безопасности. — А если я не хочу? — Арсений протянул руку, коснулся его плеча. — Если я не хочу молчать? Если я хочу, чтобы вы знали? Чтобы вы… — Не трогайте меня, — Антон отшатнулся, но не сильно. Так, чтобы рука соскользнула, но не упала. — Не трогайте, прошу вас. Я слабый. Я могу не сдержаться. А потом… потом будет хуже. — Хуже, чем сейчас? — Арсений горько усмехнулся. — Вы избегаете меня. Я не сплю. Вы не спите. Мы оба мучаемся. Что может быть хуже? — Позор, — прошептал Антон. — Тюрьма. Смерть. Вы знаете, что делают с такими, как мы? С буграми? Голубыми? Содомитами? Их бьют. Их ссылают в Сибирь. Их убивают. А вы говорите — хуже. — Я не боюсь, — сказал Арсений. — А я боюсь! — выкрикнул Антон. — За себя боюсь! За вас боюсь! Вы — барин. Вас, может, и не тронут. А меня — тронут. Меня — порют, как моего отца. Меня — в кандалы. Меня… — он замолчал, тяжело дыша. Арсений смотрел на него. В голубых глазах — боль. И понимание. — Простите, — сказал он тихо. — Я не хотел вас пугать. Я просто… я просто хотел, чтобы вы знали. Что я рядом. Что я никуда не уйду. Даже если вы прогоните. Он развернулся и пошёл к выходу. Медленно, не оглядываясь. На пороге остановился. — Записки, — сказал он, не оборачиваясь. — Которые я писал. Вы их читали? — Читал, — едва слышно ответил Антон. — И что? — И то, — Антон помолчал. — Что вы пишете красиво. С ошибками, но красиво. Арсений усмехнулся — уголком губ, не оборачиваясь. — Я научусь писать без ошибок, — сказал он. — Если вы будете меня учить. И вышел. Антон остался один. В амбаре пахло зерном, пылью и чем-то ещё — горьким, сладким, невозможным. Он опустился на мешок, закрыл лицо руками. — Господи, — прошептал он. — За что? За что ты мне дал это? Или я сам взял? Я сам?.. Ответа не было. Только дождь стучал по крыше амбара, только где-то в доме играла музыка — Арсений, вернувшись, сел за рояль. Играл что-то грустное, тягучее, от чего хотелось плакать. Антон слушал эту музыку, сидя в темноте, и не мог пошевелиться. Будто прирос к мешку. Будто время остановилось. Он просидел так до полуночи. А когда музыка стихла, встал, перекрестился на образок (которого здесь не было) и пошёл к себе. Спать он не лёг. Сел за стол, достал лист бумаги, перо. Долго сидел, глядя на чистый лист. Потом написал: «Не пишите мне больше. Не ищите меня. Не приходите. Я не тот, кем вы меня считаете. Я — трус. И я не хочу губить ни вас, ни себя. Простите. Антон» Он сложил листок вчетверо, сунул в карман. Решил, что завтра отдаст Дуняше — передать барину. Но завтра он не отдал. И послезавтра не отдал. Листок лежал в кармане, мялся, истончался, но так и не был отправлен. Потому что Антон не мог. Не мог сказать Арсению «уйди», когда внутри всё кричало «останься». И это было страшнее любого греха.