Вкус вишнёвого сада

Июнь 1910 года выдался душным. Вишнёвый сад цвёл так буйно, что воздух в усадьбе стоял сладкий, приторный, почти невыносимый. Белые лепестки падали на дорожки, на крыльцо, на плечи прохожих — и никто не сметал их, потому что сад умирал. Как и всё вокруг. Антон стоял у окна в кабинете управляющего и смотрел, как работники волокут к амбару последний нескошенный овёс. Ростом он был под два метра — все сто девяносто семь сантиметров жилистого тела, привычного к непосильной работе. Русые волосы, чуть вьющиеся на концах, выбивались из-под картуза, а зелёные глаза — холодные сейчас, цепкие — следили за каждым движением на поле. Спины работников мокрые, рубахи прилипли к лопаткам, и от них за версту несло потом и землёй. Хорошие работники. Жалко, что хозяева не умеют ценить ни землю, ни людей, которые на ней пашут. — Антон Андреич, — в дверь робко постучала горничная Дуняша, держа на вытянутых руках поднос с остывшим кофе. — Барин просили передать, что к обеду приедет господин Попов. Арсений Сергеич. Антон повернулся медленно, всем корпусом, и Дуняша опустила глаза — она всегда боялась его взгляда. Слишком тяжёлого для человека, который родился крепостным и только чудом, упорством и, надо признать, подлой удачей выбился в управляющие. А когда этот человек ещё и на голову выше любого мужика в округе, и плечи у него такие, что в любую дверь приходится входить слегка пригнувшись, — боязнь становится совсем понятной. — Какой ещё Арсений Сергеич? — спросил Антон глухо. Голос у него был низкий, с хрипотцой — от табака и бессонных ночей. — Тот, что в Петербурге проживал? Который долги наделал? — Так точно, — Дуняша поставила поднос на край стола и попятилась к двери. — Барин сказывали, что он теперь здесь поживёт. Для поправления финансов. — Для поправления, — усмехнулся Антон безрадостно, качая головой. — А у нас тут что, золотое дно? Того и гляди имение с молотка пойдёт, а они — «поправление». Дуняша выскользнула за дверь, не дожидаясь продолжения. Антон остался один. Он взял чашку с кофе, сделал глоток — горький, остывший, противный. Поставил обратно. Вынул из кармана жилетки дешёвые карманные часы — старые, потёртые, но ходившие безотказно, как и он сам. Половина двенадцатого. К обеду, значит. — Ну что ж, — сказал он в пустоту, поправляя воротник рубахи, который вечно натирал шею. — Посмотрим на петербургского шалопая.

***

Арсений Сергеевич Попов прибыл ровно к трём часам. Антон узнал его ещё издали: коляска, запряжённая парой гнедых, вынырнула из-за поворота липовой аллеи, вздымая облако пыли. Ямщик осадил лошадей у крыльца, и из экипажа вылез молодой человек — высокий, очень высокий, почти под стать самому Антону. Росту в нём было сто девяносто сантиметров, и этот рост подчёркивался лёгкой сутуловатостью, будто Арсений привык пригибаться, проходя под дверными косяками. Антон прищурился, разглядывая прибывшего. Тёмные, почти чёрные волосы барчука были зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Глаза — яркие, голубые, небесной чистоты, которые никак не вязались с усталым, слегка насмешливым выражением лица. Но самое необычное — нос. Неправильной формы, будто его в детстве кто-то надкусил и оставил как есть, — этот нос делал Арсения одновременно уязвимым и невероятно обаятельным. А когда молодой человек улыбнулся — а он улыбнулся, увидев Антона, — на его щеках проступили глубокие ямочки, превращая серьёзное лицо в мальчишеское, почти детское. Летний костюм явно шили в столице — тонкое сукно, идеальные стрелки на брюках, шейный платок, повязанный небрежно, но с таким шиком, что любой местный портной удавился бы от зависти. Арсений огляделся по сторонам, прищурившись от солнца, и снял шляпу, проводя пятернёй по тёмным волосам — жест небрежный, почти девичий, но в нём чувствовалась такая непринуждённая грация, что Антон, стоявший у конюшни с бессмысленной верёвкой в руках, вдруг почувствовал себя мужиком. Грязным, грубым, неотёсанным. Он и сам не понял, почему эта мысль пришла в голову. Он всегда знал, кто он и откуда. Ему никогда не было стыдно перед барами. Но сейчас, глядя на этого улыбающегося высокого парня с ямочками на щеках, Антон вдруг поймал себя на том, что… рассматривает его. Слишком пристально. Слишком долго. — Здравствуйте, — сказал Арсений, заметив его. Голос оказался высоким, чистым, с той особой петербургской картавостью, которая резала слух. — Я, кажется, господина управляющего ищу. Мне сказали, что он должен меня встретить. — Я управляющий, — ответил Антон, не двигаясь с места. Он специально не предложил руки — не потому, что не хотел, а потому что знал, как выглядит его ладонь: чёрная от земли, с обломанными ногтями и въевшейся грязью. Не для барских пальцев. — Шастун Антон Андреич. А вы, стало быть, Арсений Сергеич. — Он самый, — Арсений улыбнулся — легко, по-мальчишески, и ямочки на щеках стали глубже, а голубые глаза на миг потеряли свою усталую поволоку. Он сделал шаг вперёд, и Антон впервые по-настоящему оценил его вблизи: высокий, почти как он сам, только плечи уже, и вся фигура тоньше, изящнее. — Батюшка писал, что вы здесь за всё отвечаете. Вот я и приехал — отвечать учиться. — Учиться? — Антон поднял бровь. — Чему же, позвольте узнать? — Жить по средствам, — Арсений развёл руками, и на секунду в его улыбке мелькнула горечь. — Так батюшка сказал. Или, скорее, крикнул. В последнем письме. Антон промолчал. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на этого странного молодого человека. Арсений был почти одного с ним роста, но смотрел почему-то снизу вверх — не физически, а внутренне, будто заранее признавал своё поражение. Голубые глаза его казались сейчас прозрачными, почти бесцветными, и в них читалась такая усталость, что Антон вдруг почувствовал неловкость. «С чего это я разглядываю его? — мелькнуло в голове. — Мужик как мужик. Только высокий. И волосы тёмные. И улыбка…» Антон резко оборвал свои мысли, сам не понимая, куда они повернули. — Проводите до дома? — спросил Арсений, нарушая затянувшееся молчание. — Вас там встретят, — ответил Антон, кивая в сторону главного входа, где уже суетились лакеи. — Я человек не парадный. Моё место здесь. Он развернулся и пошёл к конюшне, волоча за собой бесполезную верёвку. Не потому, что было дело. А потому, что не мог больше смотреть на этого барчука. На его улыбку с ямочками. На его голубые глаза. На этот надкушенный нос, который почему-то застрял в памяти, как заноза. — Странный, — пробормотал Антон, входя в полумрак конюшни. Лошади фыркнули, узнавая его. Пришлось пригнуться, чтобы не стукнуться головой о притолоку. — Очень странный. Он сам не понял, кого назвал странным — барчука или себя. Вечером, после ужина, Антон вышел покурить к колодцу. Он часто сидел там в темноте, когда не мог уснуть. В последнее время не мог уснуть часто. Смеркалось. Вишнёвые деревья тянули к небу чёрные ветви, усыпанные белыми цветами. Пахло сырой землёй и сладостью. Где-то за прудом кричал коростель. Антон закурил, выпустил дым в звёздное небо. И тут услышал шаги. — Опять вы здесь, — сказал он, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, без удивления. — Я не спалось, — ответил Арсений, подходя ближе. — Вы не против компании? — Делать мне больше нечего, — буркнул Антон, но подвинулся, освобождая место на бревне. Арсений сел. Не на бревно — на траву, прямо в своих идеальных брюках. Прислонился спиной к срубу колодца. — Вы всегда такой нелюдимый? — спросил он, глядя на звёзды. — Я всегда такой занятый, — поправил Антон. — В отличие от некоторых. — Обижаете, — Арсений усмехнулся, и в темноте блеснули его голубые глаза. — Я сегодня два часа разбирал отцовские бумаги. Ужас. Он должен половине губернии. — Я знаю, — Антон затянулся. — Я эти долги считал. Мне же потом расхлёбывать. — А вы… — Арсений запнулся, подбирая слова. — Вы здесь давно? — Двадцать лет. С пятнадцати лет. — Это много. — Это жизнь. Они замолчали. Тишина не была тяжёлой — скорее, какой-то… уютной. Будто они уже сотню раз сидели так, вдвоём, в темноте, и не нуждались в словах. — А вы? — спросил Антон неожиданно для самого себя. — Что в Петербурге делали? Арсений помолчал. Потом ответил тихо: — Жил. Ошибался. Любил не тех. Был любимым не тем. Антон повернул голову, посмотрел на него. Профиль Арсения в свете звёзд казался вырезанным из слоновой кости — тонкий, красивый, с этой неправильной линией носа, которая делала его живым. — А сейчас? — спросил Антон, сам не понимая, зачем спрашивает. — Сейчас я здесь, — Арсений повернулся к нему, и их взгляды встретились. — И, кажется, начинаю понимать, зачем сюда вернулся. Сердце Антона пропустило удар. Он не понял, что именно его задело — слова, интонация, этот долгий взгляд голубых глаз в темноте. Но внутри что-то дрогнуло, сместилось, будто камень, который лежал на месте двадцать лет, вдруг сдвинулся с места. — Поздно уже, — сказал Антон, вставая. Папироса догорела до фильтра, обжигая пальцы. — Идите спать, барин. — Арсений, — поправил тот. — Просто Арсений. Мы же не на людях. Антон посмотрел на него сверху вниз — эти семь сантиметров разницы вдруг показались ему не преимуществом, а пропастью. — Спокойной ночи, Арсений, — сказал он хрипло и ушёл, не оглядываясь. Всю ночь он не спал. Лежал на своей жёсткой койке в каморке при конюшне, смотрел в потолок и думал. О голубых глазах. О ямочках на щеках. О том, как тёмные волосы падают на лоб, когда Арсений смеётся. О том, как тот сказал «начинаю понимать, зачем сюда вернулся». — Ты чего, Антон? — спросил он сам себя шёпотом в темноту. — Ты что, с дуба рухнул? Это же мужик. Барин. Ты на баб всегда смотрел. На баб. А сейчас… что с тобой? Он перевернулся на бок, зарылся лицом в подушку. В ушах всё ещё звучал голос — чистый, с лёгкой картавостью. И улыбка с ямочками стояла перед глазами. — Не смей, — приказал он себе. — Не смей даже думать об этом. Он тебе не ровня. И не… не твоего поля ягода. Но сердце не слушалось. Сердце колотилось где-то в горле, и перед глазами всё ещё был Арсений — высокий, тёмноволосый, с голубыми глазами, которые в темноте светились как два огня. Антон не знал, что это только начало. И что ночей без сна впереди будет гораздо больше.