Вкус вишнёвого сада

Первые две недели присутствия Арсения Сергеевича в усадьбе Антон старался не замечать. Он вставал затемно, уходил в поле, на конюшню, в кузницу — куда угодно, только бы не сталкиваться с этим долговязым барчуком с голубыми глазами. Обедал отдельно, ужинал отдельно, а если и попадался на глаза хозяевам, то отделывался короткими докладами и тут же исчезал. — Ты чего, Антон, от людей прячешься? — спросил его как-то Сергей Матвиенко, старый приказчик, работавший с Антоном уже лет пятнадцать. Сергей был низкорослым, коренастым, с вечно красным носом и руками, которые помнили ещё крепостное право. Он не лез в душу, но замечал всё. Особенно когда его молодой управляющий, всегда такой собранный и резкий, начинал вести себя как нашкодивший кот. — Не прячусь, — огрызнулся Антон, перебирая амбарные книги. — Работаю. — Работаешь, — Сергей хмыкнул, доставая кисет с табаком. — А от молодого барина ты почему работу прячешь? Он тебя вон третий день ищет. По хозяйству, говорит, нужен. — По хозяйству? — Антон поднял голову, и его зелёные глаза блеснули. — С него бы спросить, что он в хозяйстве понимает. В Петербурге, поди, только по ресторанам шлялся. — Злой ты, Антон, — спокойно заметил Сергей, сворачивая папиросу. — Злой и какой-то… нервный. Неладно с тобой что-то. — Всё ладно. Работай давай. Сергей только покачал головой, но спорить не стал. Ушёл, оставив Антона одного с амбарными книгами, которые тот уже пересчитал три раза и всё равно не мог сосредоточиться. Потому что перед глазами стоял Арсений. Антон с силой потёр лицо ладонями, словно пытаясь стереть наваждение. Грубые, мозолистые руки царапали кожу. — Ты чего, Шастун? — прошептал он в пустоту. — Ты бабу бы себе нашёл. Вон Дуняша на тебя смотрит. Девка видная, хозяйственная. Женился бы, детей нарожал. А ты… на барчука уставился. Стыдоба. Он захлопнул книгу и вышел из амбара, решив, что ему нужно проветриться. Прошёлся к пруду, потом к конюшне, потом к старой оранжерее, которая давно не использовалась. Шёл быстро, зло, будто пытаясь обогнать собственные мысли. Но мысли не отставали.

***

Арсений тем временем действительно искал управляющего. Ему нужен был не просто «по хозяйству». Ему хотелось… поговорить. Странное дело: Арсений привык к петербургской суете, к лёгким знакомствам, к тому, что люди вокруг него меняются как перчатки. Но этот угрюмый огромный мужик с зелёными глазами застрял у него в голове, как щепка. — Ты его не найдёшь, если он не захочет, — сказал Дмитрий Позов, приехавший погостить на пару дней. Дима сидел на веранде, потягивая чай с мятой, и смотрел на друга с откровенным весельем. Он был молодым помещиком из соседнего имения, другом детства Арсения, и знал его, как облупленного. — Я не ищу, — соврал Арсений, отворачиваясь к окну. — Мне просто нужна смета на ремонт крыши. — На ремонт крыши? — Дима поперхнулся чаем. — Серьёзно? Ты, который в Петербурге не знал, сколько стоит булка хлеба, вдруг заинтересовался сметой на крышу? — Люди меняются, — буркнул Арсений. — Люди меняются, — согласился Дима, отставляя чашку. — Но ты покраснел. Ты всегда краснеешь, когда врёшь. Помнишь, как в гимназии врал учителю латыни, что выучил урок? — Дима, прекрати. — А ещё ты краснеешь, когда влюбляешься, — продолжил Позов неумолимо. — Помнишь того художника? Как его… с бородкой? — Дима! — И того скрипача из оркестра? Ты тогда краснел так, что, казалось, сейчас задымишься. Арсений резко развернулся, открыл рот, чтобы ответить что-то уничтожающее, но в этот момент на веранду вышел Антон. Он шёл со стороны конюшни, с какими-то бумагами в руках, хмурый и сосредоточенный. Увидел Арсения и Диму — и на секунду замер. Зелёные глаза метнулись к Арсению, потом к Позову, потом снова к Арсению. — Доброго здоровья, — сказал Антон коротко, кивнув. — Антон Андреич! — Арсений шагнул вперёд, чувствуя, как сердце забилось чаще. — А я вас как раз ищу. Вы не могли бы показать мне смету на ремонт хозяйственного двора? Отец сказал, что вы составляли. Антон помолчал, разглядывая его. Арсений стоял на солнце, и тёмные волосы его отливали синевой, а голубые глаза казались почти прозрачными. Ямочки на щеках — сейчас, когда он не улыбался, они всё равно были видны, две маленькие тени, которые почему-то сводили Антона с ума. — Смета у меня в кабинете, — сказал Антон наконец. — Я принесу. — Я могу с вами пойти, — предложил Арсений, делая шаг. — Не надо. Я сам. Антон развернулся и ушёл быстрым, почти беглым шагом. Арсений остался стоять на веранде, глядя ему вслед. Дима молчал секунд десять. Потом тихо сказал: — Ого. — Что — ого? — спросил Арсений, не оборачиваясь. — Он смотрел на тебя так, будто ты — бутылка водки в пустыне. — Дима присвистнул. — А ты на него — как кот на сметану. Арсений, это же управляющий. Твой отца управляющий. Если узнают… — Не узнают, — оборвал его Арсений. — Потому что ничего нет. — Пока нет, — поправил Дима. — Но я тебя знаю. Если ты загорелся — будет. Арсений не ответил. Он смотрел туда, где скрылся Антон, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, тревожное, неизбежное. Антон тем временем стоял в своём кабинете, прижавшись лбом к холодной стене, и пытался унять дрожь в руках. — Что со мной? — прошептал он. — Что, чёрт возьми, со мной происходит? Он всю жизнь был нормальным. Нормальным! Глядел на баб, засматривался на крестьянок в поле, думал о женитьбе. У него даже невеста была года три назад — Марфа, красивая, румяная, с косой до пояса. Не сложилось, потому что он работал как лошадь, а она хотела мужа, который будет дома по вечерам. Разошлись мирно, без обид. Но никогда — ни разу за тридцать два года — он не смотрел на мужчину так, как сейчас смотрел на этого барчука. И это пугало. Не то, что Арсений — мужчина. И не то, что Арсений — барин, сын хозяина, человек из другого мира. Пугало то, что Антон не понимал, кто он теперь. Если он может смотреть на мужчину — значит, он мужеложник? Но он же всю жизнь был нормальным! Неужели можно вот так, в один момент, проснуться и стать… кем? Другим? — Нет, — сказал он себе твёрдо, выпрямляясь. — Нет. Это пройдёт. Это просто… безбабье. Сергей прав. Мне баба нужна. Просто баба. Он нашёл смету, отнёс её на веранду, положил на стол и ушёл, не глядя на Арсения. Сказал только: — Вот. Смотрите. И исчез. В тот же день случилась история, которую потом долго вспоминали в усадьбе. Арсений, воодушевлённый желанием «помочь по хозяйству» (на самом деле — желанием ещё раз увидеть Антона), отправился на конюшню. Лошадей он боялся. С детства. Но виду не показывал. — Я могу покормить, — сказал он конюху, который смотрел на него с подозрением. — Я в Петербурге… ну, у меня знакомый держал лошадей. — Держал? — переспросил конюх. — Или вы их только в каретах видали? Арсений сделал вид, что не услышал, взял ведро с овсом и пошёл к деннику, где стоял жеребец по кличке Ветер. Ветер был большим, нервным и не любил незнакомцев. — Ну, здравствуй, — сказал Арсений, протягивая ведро. Ветер покосился на него голубым глазом (тоже голубым, как у Арсения, но гораздо более злым), фыркнул и вдруг дёрнул головой так, что Арсений отшатнулся, споткнулся о ведро и полетел на землю, увлекая за собой овёс. В тот же миг, откуда ни возьмись, появился Антон. — Твою ж мать, — выдохнул он, бросаясь к Арсению. — Вы что творите? Вы жить надоело? Он схватил Арсения за плечи, рывком поставил на ноги, отряхнул от овса и сена. Их лица оказались слишком близко. Антон чувствовал запах — не конюшни, не овса, а какой-то другой, чистый, с лёгкой горчинкой. Арсений смотрел на него снизу вверх, и в голубых глазах плясали чёртики. — Спасибо, — сказал он, улыбаясь. — Вы очень вовремя. — Вы идиот, — выдохнул Антон, отпуская его и отступая на шаг. — Вы вообще понимаете, что этот жеребец мог вас покалечить? Он не любит чужих! — А вы любите? — спросил Арсений. Антон замер. Сердце пропустило удар. — Что? — Чужих, — Арсений наклонил голову, и тёмная прядь упала ему на лоб. — Вы любите чужих? — Я… — Антон сглотнул. — Вы не в себе. Идите в дом. Переоденьтесь. И больше не подходите к конюшне. Он развернулся и ушёл, чувствуя спиной взгляд. Ушёл быстро, почти побежал, спрятался за углом амбара и прислонился спиной к тёплым брёвнам. — Дурак, — прошептал он, закрывая глаза. — Дурак, дурак, дурак. Он не знал, кого обзывает — себя или Арсения. Ночью Антон не спал. Он лежал на своей койке, смотрел в потолок и прокручивал в голове сегодняшний день. Арсений с овсом в волосах. Арсений, улыбающийся снизу вверх. Арсений, который спросил: «А вы любите чужих?» — Господи, — прошептал Антон в темноту. — За что? За что ты мне это послал? Я грешен? В чём я грешен? Он не молился с детства. Но сейчас, в тишине ночной, он нашёл слова: — Сделай так, чтобы это прошло. Чтобы я проснулся завтра и забыл его. Чтобы я снова стал нормальным. Я не хочу… я не могу… это же грех. Грех, господи. Меня же люди убьют. Или я сам себя убью от стыда. Он замолчал. Где-то за стеной ухнула сова. В конюшне фыркнула лошадь. А перед глазами всё ещё стоял Арсений — с голубыми глазами, с ямочками на щеках, с этим надкушенным носом, который вдруг стал самым красивым носом на свете. — Я не бугор, — сказал Антон вслух, твёрдо, будто пытался убедить сам себя. — Я никогда не был им. Я люблю баб. Я хочу бабу. Я… я женюсь. На Дуняше. Или на ком-нибудь. И всё пройдёт. Он закрыл глаза, но сон не шёл. Он думал о том, что Дуняша — хорошая девушка. Что у неё русые волосы, добрые глаза и она умеет вкусно готовить. Что она будет хорошей женой. Но почему-то, когда он представлял её лицо, оно превращалось в другое — с тёмными волосами, голубыми глазами и ямочками на щеках. Антон перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку, чтобы не закричать. На следующее утро он вышел из своей каморки злой, невыспавшийся и с твёрдым решением: держаться от Арсения как можно дальше. Он не пошёл к главному дому. Не обедал с хозяевами. На все вопросы отвечал односложно и уходил. — Ты чего, Антон? — спросил Сергей, встретив его у амбара. — На тебе лица нет. Заболел? — Нормально, — буркнул Антон, проходя мимо. — Нормально, — передразнил Сергей. — Сам на себя не похож. Бегаешь от барчука, как чёрт от ладана. Что он тебе сделал-то? — Ничего он мне не сделал, — Антон резко остановился. — И не сделает. Потому что я с ним дел иметь не буду. Точка. Сергей посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом покачал головой. — Ох, Антон, — сказал он тихо. — Ох, горе луковое. Молодой ты ещё, а уже старый. Душой старый. — Не умничай, — отрезал Антон и ушёл. Но слова Сергея застряли в голове. «Душой старый». Может быть, это правда? Может быть, он боится не греха, а чего-то другого? Не того, что люди скажут, а того, что он сам почувствует, если позволит себе? Он не знал. Он не хотел знать. Он хотел, чтобы всё это закончилось. Но оно только начиналось.