Синеглазый сон императора

Утром Ли Чжунь уже знал о возвращении бессонницы — его встретил мрачный, невыспавшийся император. Чжу Цзин сидел на краю кровати, свесив босые ноги, и смотрел в одну точку. Под глазами залегли тёмные круги, которых не было вчера. Лицо казалось серым, осунувшимся. Волосы — распущенные, спутанные — падали на плечи нечёсаными прядями. — Доброе утро, ваше величество, — тихо сказал главный евнух, входя в спальню. — Доброе ли? — хрипло ответил Чжу Цзин. Ему удалось заснуть лишь к утру. Коротко, тревожно, неглубоко. А через час Ли Чжунь уже будил — по расписанию, по долгу, потому что дела не ждут. Сейчас голова гудела. Каждое движение отдавалось тупой болью в висках. Белки глаз покраснели, как у пьяницы или безумца. Тело почти не слушалось, не дополучив желанного отдыха. Мышцы ныли, суставы ломило, и хотелось только одного — лечь и не вставать. Так хотелось послать всё куда подальше и проспать до вечера! Тем более к утру покои остыли — приоткрытое окно сделало своё дело, — под одеялом же тепло, уютно, даже подушка вдруг показалась мягкой и удобной. Всего несколько часов назад она была камнем, а теперь манила, обещая забытьё. Но увы. Надо вставать. Император не может позволить себе слабость. Не может отменить дела из-за того, что плохо спал. Даже если это случалось почти каждый день. — Ваше величество, — Ли Чжунь говорил осторожно, подбирая слова, — ночью температура упала ещё ниже. Сейчас дороги покрыты льдом, слуги чистят. Лучше вам не выезжать сегодня во избежание... — Я обещал навестить императрицу с утра, — напомнил Чжу Цзин, поднимаясь. Голова закружилась, и он схватился за столбик кровати. — Её дворец посещу. Холод. Свежий воздух. Хоть немного взбодриться, иначе он в кабинете уснёт точно за документами. А спать на виду у министров — позор, которого он не мог допустить. — Потом первый принц, — продолжил император, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. — У него есть сегодня занятия? — Да, ваше величество, — ответил Ли Чжунь, помогая ему размять затёкшие плечи. — Его высочество отправляется через час на первый урок. Чжу Цзин кивнул. Значит, надо успеть до того, как сын уйдёт к учителям. Он стоял, пока его одевали — многослойный ритуал, который в другое время раздражал, а сейчас, в полусонном состоянии, казался просто механическим. Рукава, пояса, застёжки, вышитые драконы — всё само собой, без участия сознания. Потом сел на табурет, чтобы Вань-цзы — молодой помощник Ли Чжуня — причесал его и заплёл косу. И замер. Он увидел, как Вань-цзы повязывает ему на конец косы новую ленту. Шёлковую, тёмно-синюю, с золотыми нитями. Такую же, как та, что потерялась в бане. Чужую. Не ту. — Ли Чжунь, — позвал он негромко. Главный евнух, стоявший у двери, тотчас вышел к нему. — Я здесь, ваше величество. — Уголь сегодня будут привозить? Ли Чжунь на мгновение задумался. — Нет, вчера привезли с запасом. Видимо, евнух Чэн перестарался, — в голосе главного евнуха прозвучала лёгкая ирония. Он невольно вспомнил историю распорядителя угольных складов, который на деньги, выделенные на лошадей и корм, покупал уголь. — Экономит, понимаешь. Чжу Цзин кивнул, не слушая. Он думал о другом. «Точно, — вспомнил он. — Чэн должен был проверить развозчиков. Того Айро. Сегодня утром». — Ли Чжунь, Дэ уже отправился? — Да, ваше величество. С первыми лучами. Император кивнул и поднялся. — Выезжаем. На улице мороз кусал щёки — хорошо, отрезвляюще. Глаза слипались, коварная бессонница отступила только для того, чтобы он понял: теперь, когда можно спать, нельзя. Ирония была именно в этом! Всю ночь он метался, не мог сомкнуть глаз, а сейчас, когда нужно было работать, организм требовал отдыха с удвоенной силой. «Хочу вернуться в свою кровать», — подумал Чжу Цзин, направляясь к носилкам. Снег прекратился — впервые за несколько дней. Небо было серым, низким, но без осадков. Воздух действительно щекотал ноздри морозом, а под ногами блестел лёд — тонкая, коварная корка, скрывающаяся под свежим снегом. Слуги активно скалывали ледяную гладь, освобождая дорожки для ходьбы. Кто-то сыпал песок, кто-то бил ломами, кто-то отгребал в стороны битые куски. Чжу Цзин устроился внутри носилок, закутался в тёплый меховой плащ, взял в руки грелку — всё как вчера вечером. Ли Чжунь скомандовал, и носильщики осторожно подняли ношу, стараясь не поскользнуться на льду. — Во дворец императрицы, — сказал Ли Чжунь. И процессия двинулась. Но не успели они выехать за ворота императорского дворца, как из носилок раздался голос: — В угольный склад. Ли Чжунь на мгновение замер. — Ваше величество? — переспросил он, думая, что ослышался. — Я сказал — в угольный склад. К Чэну. — Но императрица ждёт... — Императрица подождёт, — отрезал Чжу Цзин. Главный евнух поклонился, скрывая выражение лица, и скомандовал носильщикам поворачивать. Внутри носилок Чжу Цзин сжал грелку сильнее. Он не знал, зачем едет туда. Может быть, хотел увидеть того развозчика — Айро. Может быть, хотел лично расспросить Чэна о лошадях и угле. Может быть, просто хотел отсрочить визит к императрице, который требовал сил, которых у него сейчас не было. Или — может быть — он надеялся на чудо. На то, что синеглазый банщик каким-то чудом окажется среди угольщиков. Что он его узнает. Что всё разрешится само собой. Глупо. Он знал, что глупо. Но ноги — вернее, носильщики — уже несли его туда. Тем временем на угольных складах царил переполох. Евнух Чэн поднял всех едва рассвело. Он метался по складам, покрикивал на подчинённых, проверял запасы и мысленно готовился к визиту Дэ — а вдруг тот захочет проверить ещё что-то, кроме лошадей? И, главное, он велел по всем складам найти евнуха Лю. Такового нашли. Оказалось, это весьма распространённое имя! Теперь во дворе склада, выстроившись в неровную шеренгу, стояло аж пятеро евнухов Лю разных возрастов: трое молодых парней, один почти пожилой, а пятый — средних лет. Все в синих халатах, все в саже, все с опущенными головами. Чэн прошёлся перед ними, заложив руки за спину, и остановился в центре. — Один из вас что-то натворил, стервецы, — рявкнул он, сверкая глазами. — Не хватало мне ещё проблем с вами! Он ещё раз оглядел шеренгу, пытаясь угадать, кто именно привлёк внимание императора. Но все как один — одинаковые, серые, незаметные. Хоть убей, не понять. — А чтобы не расслаблялись, пока не придёт евнух Дэ с проверкой, — продолжил Чэн, — идите чистите дорожки! Раскалывайте лёд и убирайте снег. Чтобы ни одной замёрзшей лужи! Евнухи Лю охотно разбегаются выполнять поручение — раскалывать лёд и убирать снег было легче основной работы, не нужно таскать тяжести и мёрзнуть на ветру с тележкой. Они разобрали ломы, лопаты, метёлки и разошлись по территории, принявшись за дело. Лао Цинь, который был среди них под именем евнуха Лю, не чувствовал себя хорошо. Видимо, вчера он перетрудился — десять тележек угля по всему Запретному городу, тяжести, холод, а ночью — лежанка без печки, тонкое одеяло, даже плащ не спас от пронизывающего холода. Организм теперь платил ему за подвиги: температура поднялась, перед глазами плыло, в ушах шумело, а каждый шаг давался с трудом. Он с трудом выслушал ворчание евнуха Чэна — слова долетали до него сквозь вату, расплывались, теряли смысл. Он кивнул, когда нужно было кивнуть, поклонился, когда нужно было поклониться, и пошёл к выходу, чтобы взяться за лом и лопату. Сделал несколько шагов. Ещё несколько. Земля качнулась под ногами. Он попытался удержать равновесие, схватиться за что-то, но вокруг был только снег, только холод, только белая пустота. И он упал. Плашмя, лицом в снег, даже не выставив рук. Снег хрустнул под щекой, холод обжёг кожу, но Лао Цинь уже ничего не чувствовал. Евнух Чэн, заметивший падение из окна своей каморки, не удивился. Ещё один заболел — подчинённые постоянно болели. Простывали, страдали воспалением лёгких или лихорадкой. Холод, тяжёлая работа, плохое питание — чего ещё ждать? — Эй, вы двое! — крикнул он, высовываясь в дверь. — Подберите этого! И в лазарет! Двое помощников, молодые парни с натруженными руками, подбежали к упавшему. Перевернули его на спину — лицо бледное, глаза закрыты, дыхание частое и поверхностное. — Живой? — спросил один. — Вроде да, — ответил второй. — Но горячий, как печка. Они сгрузили Лао Циня на носилки — простые деревянные волокуши, на которых обычно возили уголь, — накрыли сверху чёрной рогожей, чтобы не замёрз по дороге, и подняли. И в этот момент со стороны главных ворот послышался звон колокольчиков и цоканье копыт. — Император едет! — раздался голос Ли Чжуня, звонкий и властный. Чэн, услышавший это, едва не подпрыгнул от радости. — Ох, наступил для меня самый благословенный день! — воскликнул он, падая на колени прямо в снег. — Будда, спасибо тебе! Он не знал, зачем император пожаловал на угольные склады, но надеялся: может быть, для того, чтобы лично отметить его, Чэна, усердие и экономию? Или, может быть, чтобы проверить, как идут дела? В любом случае — это была честь. Евнухи Лю — все четверо, которые ещё держались на ногах — тоже опустились на колени, кто где стоял. Ломы и лопаты упали в снег. Головы склонились. А двое помощников, нёсшие Лао Циня на носилках, услышав про императора, чуть не бросили ношу на землю — так стремились быстрее упасть на колени. Но вовремя опомнились: не бросать же больного в снег! Замерли, не зная, что делать: то ли опустить носилки, то ли стоять, то ли кланяться, то ли... Так и застыли, держа носилки на весу, низко склонив головы. А под чёрной рогожей лежал Лао Цинь — без сознания, с горящей кожей, с лентой за пазухой. И не знал, что сейчас, в нескольких шагах от него, остановятся носилки императора. Носилки Чжу Цзина въехали во двор угольных складов. Ли Чжунь подал знак, и носильщики опустили свою ношу на землю. Император откинул штору, высунулся наружу, щурясь от яркого утреннего света, отражающегося от снега. Перед ним застыла картина: несколько слуг на коленях, разбросанные инструменты, двое парней с носилками, на которых лежало что-то, накрытое чёрной рогожей. И в центре — евнух Чэн, распластавшийся в глубоком поклоне, с выражением счастья на лице. — Ваше величество! — воскликнул Чэн, не поднимая головы. — Какая честь для нас, недостойных! Чжу Цзин вышел из носилок, ступая на утоптанный снег. Лёд хрустнул под подошвами, холод обжёг щёки. — Встаньте, — сказал он, оглядывая двор. — Чэн, где твои развозчики? — Вот они, ваше величество! — Чэн подскочил, указывая на четверых стоящих на коленях евнухов Лю. — Все, кто сегодня работает! Чжу Цзин посмотрел на четверых. Синие халаты, сажа на лицах, опущенные головы. Ничего примечательного. — Это все? — спросил он, разочарованно. — Все, ваше величество! — с готовностью подтвердил Чэн. Император перевёл взгляд на носилки, накрытые рогожей. — А это что? Чэн замялся. — Больной, ваше величество. Только что упал. Лихорадка. Мы его в лазарет отправляем. — Покажи, — велел Чжу Цзин. — Ваше величество, он заразен! — воскликнул Чэн, но император уже направился к носилкам. Ли Чжунь хотел было остановить господина, но не посмел. Чжу Цзин подошёл, наклонился и откинул край рогожи. Под ней лежал парень. Молодой, лет восемнадцати — девятнадцати. Лицо бледное, покрытое капельками пота, но сквозь бледность проступала... белизна. Необыкновенная, почти прозрачная белизна кожи, которую не спрятать даже под слоем сажи. И глаза. Закрытые сейчас, но... Чжу Цзин вдруг заметил родинку. Маленькую, тёмную, под левым глазом. Сердце его пропустило удар. — Кто это? — спросил он, и голос его дрогнул. — Евнух Лю, ваше величество, — ответил Чэн, недоумевая, почему император так заинтересовался больным разнорабочим. — Простой развозчик. — Лю? — переспросил Чжу Цзин. — Не Айро? — Нет, ваше величество, у нас нет такого имени. Император смотрел на лицо парня — бледное, горячечное, с закрытыми глазами. И чем дольше смотрел, тем больше понимал. Сажа. Она была нанесена поверх. Сейчас, от пота, она начала сходить, обнажая... обнажая ту самую белую кожу, которую он видел в бане. — Ли Чжунь, — тихо сказал Чжу Цзин, не отрывая взгляда от лица больного. — Это он. — Ваше величество? — Это тот банщик. Синеглазый. Я узнаю его. Он протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, стёр сажу со щеки парня. Под ней оказалась белая, гладкая, почти прозрачная кожа. Чжу Цзин почувствовал, как внутри всё оборвалось — и тут же вспыхнуло с новой силой. Страх, надежда, тревога, нежность — всё смешалось в один тугой комок, который застрял в горле. — В мой дворец, — сказал он, выпрямляясь. — Немедленно. Отнесите его в мой дворец. Позовите лучших лекарей. — Ваше величество! — воскликнул Чэн, не веря своим ушам. — Это же простой развозчик! Он заразен! — Я сказал — в мой дворец! — рявкнул император, и в его голосе зазвенела такая сталь, что все вокруг мгновенно попадали на колени. Ли Чжунь понял всё. Он поклонился и скомандовал: — Исполняйте волю его величества! Двое парней, нёсших носилки, подхватили их с новой силой и понесли к императорским носилкам. Чжу Цзин сам пошёл рядом, не обращая внимания на холод, на лёд, на удивлённые взгляды слуг. Он смотрел на лицо парня — бледное, больное, но такое родное, будто знал его всю жизнь. — Я нашёл тебя, — прошептал он. — Наконец-то нашёл. И в этот момент — впервые за много лет — Чжу Цзин почувствовал, что бессонница отступила. Не потому, что он устал. А потому, что нашёл то, что искал. Теперь оставалось только спасти. На выходе из угольных складов в лицо ударил ледяной ветер — тот самый, которому было всё равно, император ты или простой слуга. Он завывал между стенами, бросал в лица пригоршни колючего снега, пронизывал до котей. Чжу Цзин невольно зажмурился, щурясь от боли, но шага не сбавил. — Быстрее, — велел он слугам, нёсшим носилки с больным. — Не останавливаться. Слуги зашагали чаще, скользя на льду, но стараясь держать ношу ровно, чтобы не потревожить лежащего под рогожей человека. Носилки покачивались, и Чжу Цзин шёл рядом, не отставая ни на шаг. — Ваше величество! — окликнул его Ли Чжунь, догоняя. — Идти долго, вы сами простудитесь! Позвольте вам сесть в носилки! — Дай плед, — велел император, не останавливаясь. Ли Чжунь замешкался лишь на мгновение, затем подал требуемое — тёплый, шерстяной, с вышитыми драконами. Императорский плед, который грел самого сына Неба. Чжу Цзин взял его и, поравнявшись с носилками, велел слугам остановиться. Те замерли, не понимая, что происходит. И увидели, как император, владыка Поднебесной, наклоняется над простым разнорабочим, накрытым чёрной рогожей, и укрывает его своим пледом. Поверх грязной рогожи. Поверх халата, пропитанного угольной пылью. Слуги переглянулись, но возражать не посмели. Чжу Цзин расправил край пледа, укутывая больного до подбородка, и только тогда выпрямился. — Теперь можно идти, — сказал он. И снова зашагал рядом. Ли Чжунь вздохнул про себя, понимая, что спорить бесполезно. Он подал императору грелку — ту самую, медную, с горячими углями внутри — и тот, поколебавшись, взял её, но продолжал идти пешком. Носилки императора несли следом — пустые, с откинутой шторой. Позади растянулась целая процессия: стража, слуги, евнухи, все те, кто обычно сопровождал правителя. Но сейчас все шли молча. Никто не произносил ни слова, только снег скрипел под ногами да ветер выл в промежутках между стенами. Ли Чжунь, шагавший чуть позади, смотрел на спину своего господина и думал. Он давно подозревал, что император ищет того банщика не просто так — не для того, чтобы наказать за нарушение правил, не для того, чтобы допросить о чём-то. Слишком много было в этом поиске... личного. Слишком много эмоций для холодного, расчетливого правителя. И теперь, когда Чжу Цзин шёл пешком по морозу, укрывая больного слугу своим пледом, когда он отказывался от носилок, чтобы быть рядом, — теперь всё стало очевидно. «Он нашёл его, — подумал главный евнух. — И теперь не отпустит». Он не знал, хорошо это или плохо. Не знал, чем обернётся для императора эта странная привязанность к простому разнорабочему, да ещё и не евнуху — Ли Чжунь уже догадался об этом по тому, как император описывал его внешность. Но знал одно: спорить сейчас бесполезно. Остаётся только помогать. Когда впереди показались наконец ворота императорского дворца, главный евнух подозвал Дэ, бежавшего рядом, запыхавшегося от быстрой ходьбы. — Дэ, — тихо сказал Ли Чжунь, — бегом к лекарям. Пусть приходят немедленно. Лучших. Всех, кто есть. Дэ кивнул, бросил быстрый взгляд на укрытого тёплым пледом человека на носилках — обычного разнорабочего, каких сотни, но почему-то привлёкшего внимание самого императора, — и сорвался с места, скользя на льду, но стараясь бежать как можно быстрее. Процессия въехала во двор. Слуги опустили носилки на землю, и Чжу Цзин тут же подошёл, наклонился, проверяя, дышит ли парень. Дышал — тяжело, с хрипом, лицо под слоем стёртой сажи было красным от жара. — Вносите, — велел император. Слуги подхватили носилки и понесли внутрь. Чжу Цзин пошёл за ними, но на пороге его остановил Ли Чжунь. — Ваше величество, — осторожно начал главный евнух, — во дворце есть другие покои. Может быть, не стоит... в вашу спальню? Человек болен, он может быть заразен. Чжу Цзин обернулся. В глазах его горел такой огонь, что Ли Чжунь на мгновение испугался — не того ли, что господин сейчас прикажет высечь его за дерзость. Но император сдержался. — Что ты предлагаешь? — спросил он холодно. — Давайте отведём его в комнату для слуг, — сказал Ли Чжунь, стараясь говорить как можно убедительнее. — Там помещение небольшое, есть кровать. Можно отгородить его от других, чтобы не заразились. И лекарям будет удобнее за ним ухаживать — всё необходимое рядом. Чжу Цзин задумался. Первым порывом было приказать нести больного в свои покои — туда, где тепло, где мягкая постель, где он сам мог бы быть рядом. Но разум взял верх. Император не должен рисковать здоровьем. Император не может заболеть — тогда кто будет управлять страной? Кто будет подписывать указы, принимать министров, заботиться о наследниках? Кроме того, если парень действительно заразен, то в императорской спальне он может заразить слуг, а те — разнести болезнь по всему дворцу. А если болезнь доберётся до принцев... Чжу Цзин вздохнул. Он ненавидел, когда долг побеждал желание. Но он был императором, и у него не было выбора. — Хорошо, — сказал он наконец. — В комнату для слуг. Но чтобы там было тепло. И чисто. И чтобы лекари пришли немедленно. — Уже послали, ваше величество, — поклонился Ли Чжунь с облегчением. — И Ли Чжунь... — император посмотрел на него тяжело, устало. — Постель там должна быть мягкой. И одеяла — тёплыми. И воду горячую. И... — Я всё сделаю, ваше величество, — перебил главный евнух, видя, что господин сам не знает, что хочет сказать. — Он получит самый лучший уход. Обещаю. Чжу Цзин кивнул и направился за носилками, которые уже понесли в комнату для слуг — небольшую, но чистую, с одним окном, с железной кроватью и тумбочкой. Обычно здесь отдыхали дежурные евнухи, но сейчас её быстро освободили, вынесли лишние вещи, натащили одеял, поставили жаровню. Носилки опустили на пол. Чжу Цзин вошёл следом и встал у изголовья, глядя на бледное лицо. Сажа совсем размазалась — пот смешал её с грязью, и теперь на щеках парня были чёрные полосы, а вокруг глаз — белая, чистая кожа. Император наклонился и осторожно, кончиками пальцев, стёр сажу с закрытого века. Под ней оказалась кожа — белая, гладкая, без единого изъяна. — Воды и чистой ткани, — велел он, не оборачиваясь. — И мыла. Слуги принесли всё мгновенно. Чжу Цзин взял влажную тряпицу и начал сам — своими руками — стирать сажу с лица незнакомца. Аккуратно, осторожно, словно боясь сделать больно. Ли Чжунь, стоявший в дверях, смотрел на это и молчал. Он уже понял: всё, что происходит, — не случайность. Император не просто нашёл банщика. Император нашёл того, кто нужен ему больше, чем сон. Когда сажа была стёрта, перед ними открылось лицо удивительной красоты. Белая, почти прозрачная кожа. Точеные скулы. Родинка под левым глазом. И глаза — закрытые сейчас, но Чжу Цзин помнил их цвет. Ярко-синий, редкий, как сапфир. — Это он, — тихо сказал император, не отрывая взгляда от лица. — Это точно он. Он хотел ещё что-то сказать, но в этот момент в дверях послышался шум — прибыли лекари. Трое, запыхавшихся, в наспех накинутых халатах. Старший — седой, с длинной бородой, тот самый, кто лечил императора от бессонницы. За ним — двое помоложе, с сумками и свёртками. — Ваше величество, — старший поклонился, — нам сказали, вы заболели... — Не я, — Чжу Цзин отступил, освобождая место у кровати. — Вот. Он. Лекари переглянулись. Простой разнорабочий? В императорском дворце? И сам император стоит над ним, как над родным сыном? — Осматривайте, — велел Чжу Цзин, и в голосе его прозвучало нетерпение. — Быстро. Старший подошёл к кровати, наклонился над больным. Откинул одеяло, пощупал лоб, замеряя пульс, заглянул в глаза — открыл веки пальцами, заглядывая в зрачки. Поморщился. — Сильная лихорадка, ваше величество, — сказал он. — Пульс частый, дыхание хриплое. Скорее всего, воспаление лёгких. От переохлаждения и переутомления. — Он поправится? — спросил император, и в голосе его прозвучало то, чего лекари не слышали никогда — страх. Не за себя. За другого. Старший помедлил с ответом, и эта пауза была страшнее любых слов. — Всё зависит от того, насколько силён его организм, ваше величество. Если лихорадка не спадет к утру... — он не закончил, но все поняли. Чжу Цзин побледнел. Он повернулся к Ли Чжуню: — Все средства. Лучшие лекарства. Пусть не спят, сидят над ним. Я прикажу выдать из казны всё, что потребуется. — Слушаюсь, ваше величество. — И... — император запнулся, потом добавил тише: — Я буду здесь. Если что-то изменится — сразу докладывать. — Ваше величество, — осмелился возразить старший лекарь, — вы не должны находиться рядом с больным. Это опасно. Лихорадка заразна, и если вы подхватите... — Я буду здесь, — повторил Чжу Цзин, и в голосе его было столько стали, что лекарь опустил глаза и поклонился. Ли Чжунь вздохнул и мысленно приготовился к долгой ночи. Император не уйдёт — это было ясно. А значит, он, главный евнух, должен сделать всё, чтобы господин не заболел. И чтобы больной выжил. Потому что если этот парень умрёт... Ли Чжунь не хотел думать, что будет с императором. Он отдал распоряжения слугам: принести ещё одеял, ещё жаровен, горячей воды, отваров, лекарств. Лекари принялись за дело — раздели больного, обтёрли тёплой водой с уксусом, чтобы сбить жар, дали выпить горькое питьё. Чжу Цзин стоял у стены, прислонившись к холодным камням, и смотрел. Смотрел на бледное лицо, на мечущееся в беспамятстве тело, на тонкие пальцы, которые вчера — всего лишь вчера! — касались его плеч, его спины, его волос. «Я нашёл тебя, — думал он. — Не смей умирать. Ты слышишь? Я запрещаю тебе умирать». Но лихорадка не слушала императорских приказов. Она делала своё дело, и парень метался на постели, бормоча что-то непонятное на чужом языке. Чжу Цзин подошёл ближе, сел на край кровати, взял горячую руку в свои. — Держись, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только больной. — Ты нужен мне. Живым. Он не знал, слышит ли его парень. Не знал, понимает ли. Но рука, сжатая в его ладонях, вдруг слабо ответила — пальцы дрогнули, сжались в ответ. И Чжу Цзин, впервые за долгое время, почувствовал надежду. Она была слабой, хрупкой, как лёд на весеннем солнце. Но она была. И он держался за неё, как за соломинку. — Не смей умирать, — прошептал он снова. — Я приказываю. За окном падал снег, и где-то в темноте ветер выл, обещая долгую, холодную ночь. Но в маленькой комнате для слуг было тепло. Горели свечи, потрескивали угли в жаровне, пахло лекарствами и надеждой. И император, владыка Поднебесной, сидел на краю чужой кровати, держал за руку простого разнорабочего и молился всем богам, каких знал. Чтобы он выжил. Чтобы они успели. Чтобы эта история, едва начавшись, не оборвалась на самом интересном месте. В соседнем помещении шёл настоящий консилиум. Лекари готовили снадобья, перетирали коренья, смешивали отвары, переговаривались между собой на медицинском языке, полном непонятных терминов. Казалось, что болел не банщик, а сам император — столько внимания, столько заботы, столько суеты. Чжу Цзин стоял в дверях, сжимая в руках грелку, и смотрел, как они хлопочут над больным. Парня устроили на мягком матрасе — не на той убогой лежанке, на которой он спал в угольной каморке, а на настоящей кровати с чистым бельём и пуховыми подушками. Рядом потрескивала жаровня с углём, который он же вчера натаскал — чёрный, блестящий, дающий тот самый жар, о котором мечтали в гареме. Ирония судьбы: он возил уголь для других, чтобы согреть их, а сам мёрз в своей каморке. И теперь тот же самый уголь грел его в императорском дворце. — Ваше величество, — тихо позвал Ли Чжунь, касаясь локтя императора. — Позвольте вам выйти в коридор. Дайте лекарям место для работы. Чжу Цзин неохотно подчинился. Он сделал шаг назад, потом ещё один, не отрывая взгляда от бледного лица на подушке. Парень метался в полузабытьи, что-то бормотал — неразборчиво, на странном языке, похожем на тот, что говорят за морями. В коридоре было прохладнее. Чжу Цзин перевёл дух и вдруг заметил в углу горку одежды — те самые вещи, которые сняли с больного, чтобы облегчить его страдания. Синий халат, пропитанный угольной пылью. Штаны, заскорузлые от грязи и пота. Прохудившиеся варежки. Рваная шапка. И среди этой грубой, дешёвой ткани что-то блеснуло. Чжу Цзин наклонился, протянул руку и поднял предмет, выпавший из складок халата. Лента. Шёлковая, тёмно-синяя, с золотыми нитями. На конце — маленькая кисточка, закреплённая нефритовым кольцом. Его лента. Та самая, что потерялась в бане два дня назад. Он повертел её в пальцах, рассматривая. Никаких следов угля — значит, парень берёг её. Не носил вместе с грязной одеждой, а хранил отдельно, возможно, за пазухой, у самого сердца. «Так ты всё-таки хранил её, — подумал Чжу Цзин, и внутри него разлилось странное тепло. — За пазухой? У сердца?» Он поднял глаза на кровать, где лежал больной. Сквозь полуоткрытую дверь было видно, как лекари кладут ему на лоб ткань, смоченную в прохладной воде, как поят отварами, как ставят горчичники на грудь и спину. «Ты мог выбросить её. Мог потерять. Мог продать — за такую ленту дали бы несколько серебряных монет. Но ты сохранил. Зачем? На память? Или...» Он не закончил мысль. Боялся. Боялся поверить в то, что эта лента — не просто украденная вещь, а что-то большее. Знак. Символ. Связь. Чжу Цзин спрятал ленту за пазуху — туда же, где она лежала у парня, — и вернулся к дверям, наблюдая за лекарями. Внутри комнаты кипела работа. Главный лекарь — седой, с длинной бородой и усталыми глазами — руководил процессом. Он проверял пульс больного, щупал лимфоузлы, заглядывал в глаза, слушал дыхание через трубку. Двое помощников готовили отвары, перетирали коренья, смешивали порошки. Парень в полузабытьи метался, что-то бормотал — иногда на китайском, иногда на чужом, непонятном языке. Его лоб горел, щёки пылали, дыхание было хриплым и тяжёлым. — Ещё отвар, — велел главный лекарь. — И смените компресс. Чжу Цзин не выдержал, шагнул в комнату. — Ваше величество, вам не стоит... — начал было один из помощников, но император жестом заставил его замолчать. — Я только спрошу, — сказал Чжу Цзин, подходя к главному лекарю. — Он очнётся? Старик поднял на него усталые глаза. Он знал, что император не любит, когда ему дают неопределённые ответы. Но ложь была бы ещё хуже. — Если... организм победит жар, то не раньше, чем завтра к утру, ваше величество, — честно сказал он. — Отдых тоже необходим. Сейчас он в беспамятстве, это даёт телу возможность бороться, не отвлекаясь на сознание. — А если не победит? Лекарь помолчал. — Будем надеяться на лучшее, ваше величество. Мы делаем всё, что можем. Чжу Цзин кивнул, принимая ответ. Он уже хотел отойти, когда лекарь добавил: — Судя по результатам осмотра, он скудно питался и мало спал. На ладонях свежие мозоли и ранки от тяжёлой работы. Рукавицы прохудились — видимо, долгое время провёл на улице, в холодную погоду. Его организм истощён, ваше величество. Это снижает шансы. Император замер. Он представил: холодный ветер, прохудившиеся варежки, голые пальцы, сжимающие ручки тяжёлой телеги. Тонкое одеяло в нетопленой каморке. Скудная еда — рисовая каша и вода. И работа — с утра до ночи, без выходных, без отдыха. «Чэн, — с холодной яростью подумал Чжу Цзин. — Это он виноват. Гоняет подчинённых, вынуждая их вручную тащить телеги, наполненные углём. Экономит на лошадях, чтобы покупать топливо. А люди мёрзнут и болеют». Он вспомнил их встречу вчера — как парень вёз телегу ко дворцу, низко опустив голову. Как потом приехал снова, уже с другой партией. Дэ докладывал: во дворцы и другие места вчера отвезли больше угля, чем обычно. Гораздо больше. Значит, евнух Чэн наказал его. За что? За то, что Айро — или как там его на самом деле — сказал правду о лошадях? За то, что ответил на вопрос евнуха Дэ? Или просто потому, что нужно было на ком-то сорвать злость? Теперь утомление и последствия плохого питания могли снизить шансы парня на выздоровление. Чжу Цзин скрипнул зубами так, что желваки заходили на скулах. Он повернулся и вышел в коридор, где ждал Ли Чжунь. Главный евнух, глядя на лицо господина, уже чуял: у желающего выслужиться евнуха Чэна сегодня будет трудный день. — Ли Чжунь, — голос императора был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая сила, что главный евнух невольно выпрямился. — Я здесь, ваше величество. — Этого парня — как там его на самом деле, не «евнух Лю», а настоящее имя — заставляли работать вчера больше обычного. Где он работал? Куда возил уголь? — Дэ докладывал, что вчера в несколько дворцов поступило топлива больше нормы, — осторожно ответил Ли Чжунь. — Включая дворец Небесной чистоты, дворец принца Сяна, дворец вдовствующей супруги и гарем. — Значит, Чэн гонял его по всему городу, — Чжу Цзин сжал кулаки. — Пешком. С тяжёлой телегой. В мороз. — Похоже на то, ваше величество. Император замолчал. Он смотрел на закрытую дверь комнаты, за которой лекари боролись за жизнь парня с синими глазами. Того, кто подарил ему сон. Того, кто носил его ленту у сердца. Того, кто сейчас, возможно, умирал из-за жадности и жестокости одного старого евнуха. — Чэн, — сказал он наконец. — Где он сейчас? — На складах, ваше величество. Ждёт распоряжений. — Пусть ждёт, — Чжу Цзин повернулся к Ли Чжуню, и в глазах его горел холодный огонь. — Арестуйте его. Посадите под замок. Я разберусь с ним позже. — Слушаюсь, ваше величество. А как же расследование о лошадях и угле? — Проведите. Всё, что украл — пусть вернёт. Всё, что сэкономил — пусть объяснит. Если потребуется — казну пополнит из своего кармана. Ли Чжунь поклонился, принимая приказ. — Ещё, — добавил император, помолчав, — найдите того, кто этого парня... кто этого Айро... нанимал. Кто оформлял документы. Кто знал, что он не евнух. — Вы полагаете, он не евнух, ваше величество? Чжу Цзин усмекнулся — горько, без радости. — Евнухи не носят императорских лент у сердца, Ли Чжунь. И не смотрят на правителя так, как смотрел он. Главный евнух не нашёлся, что ответить. Он ещё раз поклонился и вышел, оставив императора одного в коридоре. Чжу Цзин снова подошёл к двери, за которой лежал больной. Он не вошёл — не хотел мешать лекарям. Но встал так, чтобы видеть лицо парня через щель между дверью и косяком. Бледное, горячечное, но прекрасное. Белая кожа, тонкие черты, закрытые глаза. И родинка под левым глазом — та самая, которую он запомнил в бане. «Ты не умрёшь, — мысленно сказал ему император. — Я не позволю. Ты подарил мне сон — я подарю тебе жизнь. Мы квиты. А потом...» А потом он не знал, что будет. Но знал одно: он больше не отпустит этого парня. Не в угольные склады. Не в холодные каморки. Не к жестоким хозяевам. Оставит здесь. Рядом. Там, где сможет видеть. Где сможет защищать. Даже если это неправильно. Даже если это против всех правил. Даже если весь двор будет шептаться за спиной. Он — император. Он имеет право на то, что хочет. А хочет он — чтобы этот синеглазый мальчишка выжил. Чтобы открыл глаза. Чтобы посмотрел на него — прямо, без страха, как тогда в бане. И чтобы улыбнулся. Хотя бы раз. Чжу Цзин прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. — Выживи, — прошептал он. — Пожалуйста. За дверью лекари шептались, смешивая снадобья. В жаровне потрескивал уголь. А где-то на угольных складах евнух Чэн, не подозревая о своей участи, пил чай и ждал похвалы от императора. Он не дождётся. Слухи о том, что в императорском дворце собрались все лекари Запретного города, вскоре облетели всех. Невозможно было утаить такое — слишком много людей видело, как трое врачей в нарядных халатах торопливо шли по коридорам, как слуги несли жаровни и одеяла, как евнухи перешептывались в углах. Ли Чжунь вышел на крыльцо с распоряжениями от императора к страже — усилить охрану у комнаты, где лежал больной, никого постороннего не пускать, лекарям обеспечить всё необходимое. Он уже заканчивал, когда заметил вдали нарядные носилки с сопровождением, приближающиеся к воротам. Шесть носильщиков в парадной форме, двое служанок, евнух Ван с подносом в руках — и сам паланкин, украшенный вышивкой с фениксами. «Императрица!» — понял главный евнух, и сердце его ёкнуло. Он выпрямился, поправил шапку, зажал подмышкой кисточку — главный атрибут своего положения — и приготовился встречать госпожу. Носилки опустились на землю, служанки откинули занавесь, и изнутри вышла императрица Лихуа Чэнь. Она была красива той спокойной, величественной красотой, которая не бросается в глаза, но запоминается навсегда. Высокая, статная, с идеальной осанкой. Темные волосы убраны в сложную причёску, украшенную шпильками с жемчугом. Тёплый плащ из соболиного меха — подарок императора на прошлый Новый год — плотно укутывал плечи. Две служанки держались чуть позади, готовые исполнить любое желание госпожи. Ли Чжунь поклонился, сгибаясь в поясе, и замер в этом положении, пока императрица подходила к крыльцу. — Ли Чжунь, — голос у неё был мягкий, но в нём чувствовалась властность — привычка повелевать, которая появляется у женщин, годами управляющих гаремом. — Я слышала, здесь собрался целый консилиум лекарей. Последние дни очень холодные, а император много работает. Не случилось ли чего? Она смотрела на главного евнуха с искренним беспокойством. Лихуа Чэнь была ровесницей императора — им обоим по двадцать шесть. Их поженили по договорённости, когда Чжу Цзин был ещё принцем, и с тех пор она ни разу не дала повода усомниться в своей преданности. Не лезла в интриги, не плела заговоров, не пыталась влиять на государственные дела. Родила второго принца — смышлёного, здорового мальчика — и занималась воспитанием, оставив императора в покое. Она не любила его — по крайней мере, той любви, о которой пишут поэты. Но уважала. И заботилась. И это было больше, чем у многих. Ли Чжунь выпрямился, поклонившись ещё раз. — С его величеством всё в порядке, — сказал он твёрдо. — Не извольте беспокоиться. «Вот про банщика думаю, докладывать не стоит», — добавил он про себя. Император не велел распространяться. И правильно — императрица могла не понять. Или понять не так. Или, того хуже, ревновать. — Я доложу о вас, — продолжил он вслух. — Его величество будет рад. Императрица кивнула — спокойно, без нетерпения. Она привыкла ждать. Привыкла к тому, что император занят. Привыкла к тому, что её визиты — это ритуал, а не потребность. — Я подожду, — сказала она и отошла в сторону, где служанки уже расстелили на скамье тёплую накидку. Ли Чжунь поклонился в последний раз и зашёл обратно во дворец. Он нашёл императора всё там же — в коридоре, у дверей комнаты, где лежал больной. Чжу Цзин стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел на закрытую дверь. За ней лекари продолжали свою работу — слышалось приглушённое перешёптывание, звон посуды, иногда — тихие команды главного врача. — Ваше величество, — Ли Чжунь подошёл и поклонился. — Императрица прибыла. Стоит снаружи. Чжу Цзин повернул голову. Взгляд его был рассеянным — казалось, он только что вернулся из какого-то далёкого места, где не было ни дворцов, ни обязанностей, ни императорского долга. — Она слышала про лекарей? — спросил он. — Да, ваше величество. Волнуется за вас. — Про Айро ты ничего не сказал? — Конечно нет, господин, — Ли Чжунь понятливо кивнул. — Я сказал только, что с вами всё в порядке. Чжу Цзин кивнул, но мыслями был далеко. Он снова посмотрел на дверь. «Надо выйти и попить с ней чаю, — подумал он. — Раз пришла, я же обещал. Видимо, не дождалась утром. А потом кто-то рассказал про шум здесь». Он вспомнил, что не завтракал — так, выпил чашку чая наскоро, пока одевался. Не ел и сейчас, а время уже подходило к полудню. Сколько он уже тут стоит? Пару часов? Три? Он потерял счёт времени. Под ложечкой заскребло — от голода, от усталости, от тревоги. Но есть не хотелось. Только пить — чай, горячий, крепкий, чтобы прогнать дремоту. — Где Дэ? — спросил он. — Исполняет ваше поручение, ваше величество. Чэн уже под арестом, допрос начнётся после обеда. — Хорошо. — Чжу Цзин отлепился от стены, поправил халат. — Проводи меня к императрице. И скажи лекарям... если что-то изменится, сразу докладывать. — Слушаюсь, ваше величество. Они пошли по коридору — император впереди, Ли Чжунь чуть позади. Шаги гулко отдавались от каменных плит, и Чжу Цзин вдруг почувствовал, как тяжело ему даётся каждый шаг. Не потому, что он был болен — нет, просто усталость навалилась, та самая, привычная, от бессонницы. Вчерашний сон в бане дал передышку, но одна ночь не могла исправить три года мучений. Он вышел на крыльцо, щурясь от яркого солнца, отражавшегося от снега. Императрица уже ждала — сидела на скамье, закутавшись в меха, и рассматривала снежинки, падающие с неба. Увидев мужа, она поднялась, и служанки тут же подскочили, чтобы поправить ей плащ, хотя в этом не было необходимости. — Ваше величество, — она поклонилась — ровно настолько, насколько требовал этикет, но без лишнего подобострастия. — Я рада видеть вас здоровым. Слухи меня встревожили. — Слухи — они всегда преувеличивают, — ответил Чжу Цзин, подходя ближе. — Пойдёмте внутрь, здесь холодно. Я распоряжусь подать чай. Он протянул руку, и императрица приняла её — спокойно, естественно, без той трепетной дрожи, с которой другие женщины касались императора. Они вошли в ближайшую гостиную — небольшую, но уютную комнату с жаровней, мягкими диванами и низким столиком для чаепития. Чжу Цзин усадил супругу, сам сел напротив. Ли Чжунь уже отдал распоряжения, и через несколько минут слуги внесли поднос с чайником, пиалами, сладостями и фруктами. — Вы не завтракали? — спросила императрица, заметив, как муж смотрит на еду без аппетита. — Некогда было, — ответил Чжу Цзин, беря чашку. — Вам нужно беречь себя, ваше величество. Государство держится на ваших плечах. — Государство держится на многом, — уклончиво ответил император, делая глоток. Чай был горячим, терпким, с добавлением имбиря — согревающий, бодрящий. Они помолчали. Тишина была не неловкой — привычной. Так они общались всегда: без лишних слов, без эмоциональных всплесков. Спокойно. Достойно. Как и подобает императору и императрице. — Я слышала, вы вчера навестили супругу Ли, — сказала Лихуа Чэнь, ставя чашку на стол. — Она была рада. — Да. Я обещал зайти к вам сегодня утром, но... — он запнулся, подыскивая слова. — Возникли дела. — Я понимаю, — кивнула императрица. — У вас всегда много дел. Она не спрашивала, какие именно. Не давила. Не требовала отчёта. Только смотрела на мужа своими тёмными, спокойными глазами, и в этом взгляде было что-то, от чего Чжу Цзину стало не по себе. Что, если она знает? Что, если кто-то уже доложил? Что, если она пришла не из-за лекарей, а из-за того парня? — А что за шум был утром? — спросила она как бы невзначай. — Мои служанки говорили, что к вам во дворец кого-то принесли на носилках. Чжу Цзин внутренне напрягся, но лицо его не дрогнуло. — Один из слуг заболел, — сказал он ровно. — Лихорадка. Я велел лекарям помочь, чтобы болезнь не распространилась. — Один из слуг? — императрица подняла бровь. — Чтобы созвать всех лекарей Запретного города? — Он работает на кухне, — солгал Чжу Цзин. — Если заболеет повар, кто будет готовить мне еду? Императрица посмотрела на него долгим взглядом. Она не была глупа — он знал. И она знала, что он лжёт. Но спрашивать дальше не стала. — Берегите себя, ваше величество, — сказала она, возвращаясь к чаю. — Вы слишком много берёте на себя. — Это мой долг, — ответил Чжу Цзин. Они допили чай в тишине. Императрица съела несколько сладостей, похвалила поваров, спросила о здоровье принцев — старшего и второго. Чжу Цзин отвечал односложно, думая о другом. Он смотрел на жену — красивую, достойную, безупречную — и не чувствовал ничего. Кроме усталости. Кроме благодарности за то, что она не лезет в душу. Кроме сожаления, что не может быть с ней откровенным. «Скажи ей правду, — шепнул внутренний голос. — Скажи, что нашёл того, кто подарил тебе сон. Скажи, что он лежит сейчас в комнате для слуг, и лекари борются за его жизнь. Скажи, что ты готов отдать полказны, чтобы он выжил». Но он молчал. Потому что не мог. Потому что это было слишком личным. Потому что императрица — его жена, но не та, с кем делятся тайнами сердца. — Мне пора, ваше величество, — Лихуа Чэнь поднялась, давая знак служанкам. — У меня дела в гареме. Принц ждёт меня. Чжу Цзин тоже встал. — Я провожу вас. — Не нужно, — она мягко остановила его жестом. — Отдыхайте. Вы выглядите усталым. Она поклонилась — и вышла, сопровождаемая служанками. На пороге обернулась, посмотрела на мужа — долгим, изучающим взглядом. — Берегите себя, — повторила она. — Пожалуйста. И ушла. Чжу Цзин остался один в гостиной. Сел на диван, откинулся на спинку, закрыл глаза. «Она знает, — подумал он. — Или догадывается. Но молчит. Потому что так проще». Он посидел так несколько минут, потом открыл глаза, встал и направился обратно в коридор, к комнате, где лежал больной. По пути его окликнул Ли Чжунь: — Ваше величество, может быть, поедите? Вы с утра ничего не ели. — Потом, — отмахнулся император. — Как он? — Без изменений, ваше величество. Лекари говорят, что до утра ждать нечего. Чжу Цзин кивнул и снова занял своё место у двери — прислонился спиной к стене, сложил руки на груди, замер. Он ждал. Ждал, когда парень откроет глаза. Ждал, когда можно будет зайти внутрь, сесть рядом, взять его за руку. Ждал, когда начнётся новая глава — их общая. А за дверью лекари шептались, смешивая снадобья. Парень метался в жару, и лента, которую император спрятал за пазуху, жгла кожу напоминанием: он рядом. Он не уйдёт. И это было единственным, что имело значение. Выполнив свою работу, лекари с поклоном ушли. Старший — седой, с длинной бородой — задержался на пороге, чтобы дать последние наставления: — Жар должен спасть к утру. Если этого не случится... — он не закончил, только покачал головой. — Ткань на лбу нужно смачивать каждые полчаса. Отвар остынет — подогреть. Если начнёт метаться слишком сильно — позвать нас. Мы будем в лазарете. Ли Чжунь кивнул, принимая указания, и проводил лекарей до дверей. На столике у кровати остался тазик с прохладной водой, чистая ткань, несколько пузырьков с лекарствами и чашка с остывшим отваром. Теперь оставалось только ждать. С утра — новые процедуры, а пока парню давали отдохнуть. Его организм боролся с лихорадкой, и лишнее вмешательство могло только навредить. В комнате стало тихо. Только потрескивали угли в жаровне да слышалось тяжёлое, хриплое дыхание больного. Чжу Цзин стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он не заходил внутрь — не хотел мешать, не хотел, чтобы лекари отвлекались на него. Но и уходить не собирался. — Ваше величество, — тихо сказал Ли Чжунь, подходя ближе. — Тут приготовили суп с пирожками для вас. Вы уже пятый час здесь. Может быть, поедите и отдохнёте? Я пришлю помощника, он будет рядом с больным. Чжу Цзин посмотрел на главного евнуха. Только сейчас он осознал, что стоит, прислонившись к стене, уже не помня, когда сел или хотя бы переменил позу. Ноги затекли, спина и шея тоже. Каждый сустав ныл от долгого неподвижного стояния, но он не замечал этого, пока Ли Чжунь не напомнил. — Суп? — переспросил он, словно не понимая, о чём речь. — Да, ваше величество. Горячий, на курином бульоне. Пирожки с мясом. Вы с утра ничего не ели. Чжу Цзин хотел отказаться — не хотелось, кусок в горло не лез, — но желудок предательски заурчал. Он не ел со вчерашнего вечера, если не считать нескольких сладостей у супруги Ли. А до того — обед, который он почти не тронул. — Хорошо, — сказал он. — Пусть принесут сюда. — В гостиную? — уточнил Ли Чжунь, надеясь, что император согласится отойти от двери. — Нет. Сюда. В коридор. Ли Чжунь вздохнул про себя, но спорить не стал. Он махнул слугам, и те через несколько минут принесли небольшой столик, накрытый чистой скатертью, тарелку с дымящимся супом, корзинку с пирожками, чайник с чаем. Чжу Цзин сел на низкую скамейку, которую специально принесли для него, и начал есть — механически, не чувствуя вкуса. Суп был хорошим — наваристым, горячим, с кусочками курицы и зеленью. Пирожки — румяными, с сочной начинкой. Но он жевал, не замечая, потому что мысли были не здесь. Он смотрел на дверь комнаты, за которой лежал парень, и думал. — Ли Чжунь, — позвал он, отставляя пустую тарелку. — Я здесь, ваше величество. — Соберите ту одежду, — император кивнул на угол, где всё ещё лежала груда грязных вещей, снятых с больного. — Вытащите ценное, остальное сжечь. — Слушаюсь, — поклонился главный евнух. — Правда, у него может и не быть других вещей, ваше величество. Всё, что он имел, — на нём. Чжу Цзин замер. Эта простая мысль ударила его с неожиданной силой. У этого парня нет ничего. Ни кола ни двора. Только синий халат, прохудившиеся варежки и рваная шапка. И лента — его лента, которую он хранил у сердца. — У него будут другие, — сказал император, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Вели принести добротной и качественной одежды. Тёплой. Из хорошей ткани. И обувь — чтобы не промокала. И... Он замолчал. Потому что понял: то, что он говорит, выходит далеко за рамки заботы о больном слуге. Ли Чжунь тоже понял. Он стоял, не двигаясь, и ждал. Слуги замерли, явно ожидая, кем назовёт этого загадочного парня император. Кем он будет для правителя? Тишина затягивалась. Чжу Цзин смотрел на дверь, за которой лежал синеглазый банщик, и не знал, что ответить. Слуга? Слишком мало. Он не просто слуга — он тот, кто подарил ему сон. Тот, чьи руки коснулись его тела и оставили след, который не стереть. Тот, чья лента лежала у сердца — не у слуги, у человека. Друг? Смешно. Император не может дружить с разнорабочим. Это нарушит все устои, все традиции, все законы. Двор не поймёт. Мать не одобрит. Министры будут шептаться за спиной. Но кем ещё? Лекарь? Наставник? Советник? Нет. Чжу Цзин вспомнил, как парень смотрел на него в бане — прямо, без страха, без подобострастия. Как он мыл его — сильно, уверенно, без фальши. Как он ушёл — бесшумно, словно призрак, оставив после себя только тепло и покой. Никто — слышите, никто — не делал для него того, что сделал этот парень. Ни жена, ни мать, ни верный Ли Чжунь. Только он. Чужак с синими глазами. — Он будет... — Чжу Цзин запнулся, подбирая слова, и вдруг понял, что не может определить. Не может втиснуть этого человека в привычные рамки. — Он будет под моей защитой, — сказал он наконец. — Личный слуга императора. С особым положением. Ли Чжунь поклонился, принимая решение. Он знал: это только начало. Император ещё не сказал главного. Или не осознал. Или не готов признаться даже себе. — Я распоряжусь, ваше величество, — сказал главный евнух. — Одежда, обувь, тёплые вещи. Всё самое лучшее. — И Ли Чжунь... — Чжу Цзин поднял на него глаза. — Документы. Пусть подготовят новые. С чистой биографией. С правом жить во дворце. — Слушаюсь. А как прикажете записать его в документах? Имя? Происхождение? Чжу Цзин задумался. Айро — так назвался парень. Но настоящее его имя? Может быть, то, под которым он числился на складах? Лю? Слишком просто. Слишком обыденно. — Пусть будет... — император помолчал, потом сказал: — Пусть будет Айро. И пусть будет записан как племянник старого слуги, сослужившего верную службу моему отцу. Потерял родителей, воспитывался в провинции, теперь призван ко двору. Никто не будет проверять. Ли Чжунь мысленно восхитился — император умел придумывать легенды на ходу. Никто и правда не будет проверять: племянник старого слуги, потерявший родителей — к кому придёшь с расспросами? — Слушаюсь, ваше величество. Всё будет исполнено. Ли Чжунь повернулся, чтобы отдать распоряжения, но Чжу Цзин остановил его: — Погоди. Ещё одно. — Да, ваше величество? — Когда он поправится... — император запнулся, подбирая слова, — не говори ему пока, кто он теперь. Пусть сначала окрепнет. А потом... — Я понял, ваше величество, — поклонился главный евнух. — Всё сделаю в лучшем виде. Он вышел, оставив императора одного в коридоре. Чжу Цзин снова прислонился к стене, закрыл глаза и прислушался. За дверью было тихо — только дыхание, тяжёлое, но ровное. Парень спал. Его организм боролся. «Выживи, — мысленно повторил император. — Выживи, и ты получишь всё. Защиту. Дом. Место рядом со мной». Он не знал, правильно ли поступает. Не знал, чем это кончится. Не знал, что скажет мать, когда узнает, что император приблизил к себе человека неясного происхождения с синими глазами. Он знал только одно: этот парень нужен ему. Как воздух. Как сон. Как надежда. И он сделает всё, чтобы тот остался. Даже если придётся идти против всего двора. Даже если придётся врать жене и министрам. Даже если это разрушит привычный уклад. Потому что иногда, очень редко, в жизни императора появляется нечто, что важнее долга. Нечто, ради чего стоит рискнуть всем. Чжу Цзин открыл глаза и посмотрел на дверь. — Ты не умрёшь, — сказал он тихо, так, чтобы никто не услышал. — Я не позволю. А за дверью, на мягкой постели, в тепле императорского дворца, спал парень с синими глазами. Он не знал, что его жизнь только что изменилась навсегда. Не знал, что его ждёт. Не знал, что император стоит в двух шагах и держит его за руку — не физически, но мысленно, сердцем, душой. Он просто спал. И боролся. За свою жизнь. За их общее будущее, о котором не подозревал. Снег падал за окном, укрывая Запретный город белым одеялом. Где-то в гареме императрица пила чай и думала о странном поведении мужа. Где-то в камере сидел евнух Чэн, проклиная тот день, когда нанял на работу синеглазого мальчишку. Где-то лекари готовили новые снадобья, надеясь на утро. А здесь, в маленькой комнате для слуг, в тишине, нарушаемой только потрескиванием углей, начиналась новая глава. Глава, в которой император и банщик встретились не в бане, не в коридоре, а на границе между жизнью и смертью. И эта встреча была важнее всех предыдущих. Поев, Чжу Цзин почувствовал, как усталость наваливается с новой силой. Суп согрел желудок, но не прогнал тяжесть в голове. Он поднялся со скамейки и, бросив последний взгляд на дверь комнаты, где лежал больной, направился в отдельную комнату, где стоял ночной горшок. Слуги уже ждали там — бесшумные, вышколенные, готовые исполнить любую прихоть. Они принесли умывальный таз с тёплой водой, мягкое полотенце, ароматное мыло. Чжу Цзин умыл руки, лицо, шею — тщательно, с наслаждением, смывая дневную усталость. Тёплая вода приятно обожгла кожу, и он задержался на мгновение, прикрыв глаза, позволяя себе хотя бы эту маленькую роскошь. Когда он вытерся и вышел, Ли Чжунь уже ждал с новым комплектом одежды. — Ваше величество, позвольте помочь вам переодеться, — сказал главный евнух. — В комнатах тепло, многослойный наряд будет слишком душным. Чжу Цзин кивнул. Он и сам чувствовал, как тяжёлые одежды давят на плечи — парчовый халат, подбитый мехом, плотный поддоспешник, шёлковая рубаха. Всё это было хорошо для выходов на мороз, но здесь, в нагретых покоях, превращалось в пытку. Ли Чжунь помог снять вещи — ловко, привычно, словно делал это тысячу раз. Сначала верхний халат, потом поддоспешник, потом рубаху. Чжу Цзин остался в лёгких шёлковых штанах и тонкой нижней рубахе, и вздохнул с облегчением. — Домашнее платье, — велел он, и главный евнух подал тёплый, но лёгкий халат из мягкой шерсти, тёмно-синий, с серебряной вышивкой. — И пояса попроще. Ли Чжунь помог завязать пояс, поправил воротник, отступил на шаг, оценивая результат. — Так лучше, ваше величество, — сказал он. — Вы выглядите отдохнувшим. «Отдохнувшим», — мысленно усмехнулся Чжу Цзин. Если бы он знал, как на самом деле чувствует себя император. Голова гудела, глаза слипались, но спать не хотелось — только стоять у двери и ждать. Ждать, когда парень откроет глаза. Они вышли в коридор, и Чжу Цзин уже направился обратно к комнате больного, когда навстречу показалась знакомая фигура. Невысокий, круглый, как колобок, — евнух Ван. Он шёл своей быстрой, семенящей походкой, и в руках его, как всегда, был поднос с табличками. Чжу Цзин вздохнул. По Вану можно было сверять часы — он всегда являлся в одно и то же время, когда день клонился к ночи, а император заканчивал дела. Время для гарема. — Ваше величество, — Ван упал на колени, едва завидев императора, и коснулся лбом пола. — Как я рад, что вы здоровы! Спасибо Будде! Он поднял голову, и на его лице сияла такая искренняя радость, что Чжу Цзин на мгновение почувствовал укол совести. Ван не виноват, что ему не хочется в гарем. Ван просто выполняет свою работу — напоминает, уговаривает, умоляет. И терпит шипы от супруг, когда император снова отказывается. — Встань, — сказал Чжу Цзин, проходя в небольшую комнату для приёмов, где стояли мягкие кресла и низкие столики. — Что на сегодня? Ван подскочил, засеменил следом, держа поднос перед собой, как священную реликвию. — Ваше величество, я понимаю, вы устали, — начал он, заискивающе улыбаясь, — но супруги ждут. Императрица, например... Чжу Цзин сел в кресло, откинулся на спинку, прикрыл глаза. Ван воспринял это как приглашение продолжать и затараторил: — У наложницы Вэй завтра день рождения, ваше величество. Может быть, вы почтите её вниманием? Она будет очень рада. Совсем юная, из нового набора, ещё ни разу не удостаивалась чести видеть вас в своих покоях... — День рождения, — повторил Чжу Цзин безразлично. — Пусть приготовят подарок. Что она любит? — Шёлк, ваше величество, и ювелирные украшения. И ещё она очень любит сладости, супруга Ли обещала испечь для неё торт... — Пусть будет шёлк. И украшения. И сладости от супруги Ли. Передай, что я поздравляю. Ван поклонился, но сдаваться не собирался. — Императрица сшила для вас меховой воротник, ваше величество! — продолжил он с надеждой в голосе. — Своими руками, между прочим. Хотела передать, чтобы вы не мерзли. Может быть, вы зайдёте к ней сегодня, поблагодарите лично? Чжу Цзин открыл глаза. Императрица. Лихуа Чэнь. Он видел её сегодня днём, пил чай, говорил о пустяках. Этого должно было быть достаточно. Но традиция требовала большего — визитов, разговоров, ночей. — Я зайду к ней завтра утром, — сказал он. — Передам благодарность лично. Ван поклонился снова, но в глазах его читалось разочарование. Он перебирал в уме аргументы, ища тот, который сможет пробить броню императорского безразличия. — Благородная супруга Чжэнь просит разрешения встретиться с её батюшкой, — выпалил он. — Генерал Чжэнь прибыл в столицу, он завтра утром будет просить аудиенции. Можно ли ему потом увидеть дочь? Всего на полчаса, ваше величество, под присмотром евнухов... Чжу Цзин задумался. Генерал Чжэнь — влиятельный человек, отец его супруги. Отказать ему в просьбе увидеть дочь было недальновидно. С другой стороны, если разрешить всем, гарем превратится в проходной двор. — Пусть придёт после аудиенции, — сказал император. — Полчаса. Не больше. И чтобы евнухи были рядом. — Слушаюсь, ваше величество! — Ван просиял. Один пункт выполнен. — Супруга Ли передаёт свою благодарность за вчерашний визит, ваше величество, и просит быть осторожнее в мороз. Она прислала вам корзину с выпечкой — я велел отнести на кухню. — Передай, что я тронут, — сухо ответил Чжу Цзин. Ван помялся, явно приберегая что-то напоследок. Он переступил с ноги на ногу, теребя край подноса, и наконец решился: — Ваше величество, простите за дерзость, но... супруги волнуются. Слухи о лекарях дошли и до гарема. Все спрашивают, не заболели ли вы. Императрица, когда вернулась, сказала, что вы здоровы, но... — Но? — Чжу Цзин посмотрел на Вана в упор. — Но она сказала, что вы выглядите усталым, — выпалил евнух. — И что в вашем дворце какой-то шум. Супруги боятся, что вы скрываете болезнь. «Шум, — подумал Чжу Цзин. — Значит, слухи уже поползли. Императрица заметила что-то, но промолчала. Супруги гадают. Скоро весь двор будет знать, что у императора в покоях лежит таинственный больной». — Ван, — сказал он устало. — Я ни к кому сегодня на ночь не пойду. Лицо евнуха вытянулось. Он открыл рот, чтобы возразить, но император поднял руку, останавливая его. — Я устал. Я не спал прошлой ночью. Мне нужно отдохнуть. Передай супругам, что я здоров и завтра буду заниматься делами. А сегодня — нет. Ван опустил голову, пряча разочарование. Он знал этот тон — спорить бесполезно. — Слушаюсь, ваше величество, — сказал он тихо. — Я передам. Он попятился к двери, но Чжу Цзин остановил его: — И Ван... насчёт больного во дворце — не распространяйся. Скажи, если спросят, что один из слуг простудился, лекари оказали помощь. И всё. — Конечно, ваше величество, — Ван поклонился в последний раз и исчез за дверью, унося свой поднос с табличками. Чжу Цзин остался один в комнате для приёмов. Он сидел в кресле, смотрел на огонь в жаровне и думал. «Наложница Вэй, день рождения. Императрица, воротник. Супруга Чжэнь, встреча с отцом. Супруга Ли, выпечка. Все они чего-то хотят от меня. Внимания, заботы, времени. А я не могу дать им даже этого — потому что все мои мысли заняты другим». Он вспомнил, как несколько дней назад сидел на троне, слушал доклады министров и чувствовал только пустоту. Как бессонница высасывала из него силы, делала раздражительным, равнодушным. Как он смотрел на таблички с именами супруг и не хотел ни одну. И вот теперь появился он — парень с синими глазами. Тот, кто не просил ничего. Тот, кто просто делал свою работу. Тот, кто подарил ему сон и исчез, не требуя награды. «Может быть, я схожу с ума, — подумал Чжу Цзин. — Может быть, это бессонница помутила рассудок. Может быть, я привязался к призраку». Но он знал, что это не так. Парень был реален. Он лежал сейчас в соседней комнате, боролся с лихорадкой, и лента, которую он хранил у сердца, грела императорскую грудь. Чжу Цзин встал, потянулся, разминая затёкшие мышцы, и направился обратно в коридор. Ли Чжунь ждал у двери. — Ваше величество, может быть, вы всё-таки отдохнёте? Я велю приготовить спальню... — Нет, — отрезал Чжу Цзин. — Я буду здесь. Он снова прислонился к стене, сложил руки на груди и закрыл глаза. — Ли Чжунь, — сказал он через минуту. — Да, ваше величество? — Если он очнётся ночью... позови меня сразу. Не жди утра. — Слушаюсь, ваше величество. Чжу Цзин открыл глаза и посмотрел на дверь. За ней было тихо — только дыхание, тяжёлое, но ровное. Парень спал. Его организм боролся. «Ты не умрёшь, — снова подумал император. — Ты нужен мне. Ты нужен мне больше, чем все эти супруги с их воротниками и тортами. Больше, чем генералы с их аудиенциями. Больше, чем министры с их докладами». Он не знал, правильно ли это. Не знал, куда приведёт его эта странная привязанность. Знал только, что сейчас, в этот самый момент, он не может быть нигде, кроме как здесь. У двери. В тишине. В ожидании. И это было единственное место, где он хотел быть. Снег падал за окном, укрывая Запретный город белым одеялом. Где-то в гареме супруги шептались, строя догадки о таинственном больном. Где-то в камере сидел евнух Чэн, проклиная тот день, когда нанял на работу синеглазого мальчишку. А здесь, в маленьком коридоре, император ждал. Ему принесли удобное кресло — не трон, конечно, но мягкое, с высокой спинкой и подлокотниками, обитое тёмно-синим шёлком. Ли Чжунь лично проследил, чтобы его поставили так, чтобы император видел дверь комнаты больного, но при этом оставался в тени коридора. Негоже, чтобы слуги видели повелителя Поднебесной сидящим в коридоре, как простой стражник. Но Чжу Цзин не возражал — ноги гудели от долгого стояния, и возможность сесть показалась ему подарком небес. Слуги скользили неслышными тенями — то один, то другой появлялись из ниоткуда с подносами, свечами, жаровнями. Они делали своё дело быстро, бесшумно, стараясь не попадаться императору на глаза. Краем уха Чжу Цзин уловил, как Ли Чжунь шипит на подчинённых в дальнем конце коридора: — ... чтобы ни одного слова! Если кто откроет рот — выпорю и сошлю в рудники! Язык за зубами держать! Ответа было не разобрать, но император знал: главный евнух умеет быть убедительным. Слухи не поползут дальше дворцовых стен. По крайней мере, не сегодня. Звуки постепенно стихали. Дворец погружался в тишину — ту особую, ночную тишину, когда даже ветер за окнами, кажется, затихает, уважая сон обитателей. И эта тишина... помогала. Не заснуть — нет, заснуть он боялся, вдруг что-то случится. Но хотя бы отдохнуть от вечного шума, от голосов министров, от шепота слуг, от звона колокольчиков на носилках. Тенью скользнул в комнату больной слуга. Чжу Цзин насторожился, выпрямился в кресле, вглядываясь в полумрак. Молодой евнух — невысокий, худощавый, с повязкой из марли на лице, чтобы не заразиться, — вошёл бесшумно, неся в руках ведёрко с углём. Он обновил угли в жаровне, что стояла у кровати больного, поправил одеяло, затем сел на низкую скамеечку, смочил тряпку в тазике с прохладной водой, отжал и аккуратно положил на лоб парня. «Помощник, о котором упоминал Ли Чжунь», — понял император, вспомнив, что лекари велели менять компресс каждые полчаса. Евнух работал старательно, но было видно, как он нервничает, чувствуя спиной взгляд императора. Руки его чуть дрожали, когда он поправлял край одеяла, а дыхание было частым и поверхностным. Чжу Цзин хотел было сказать ему, чтобы не боялся, но передумал. Пусть боится — так будет усерднее. Минуты текли незаметно. Евнух поставил на угли глиняную ёмкость с отваром — подогревать, чтобы в любой момент можно было дать больному лекарство. Сам сел на своё место, сложил руки на коленях и замер, готовый исполнить любой приказ. Вскоре стало совсем темно — за окнами сгустилась ночь, и только одинокая свеча в комнате больного рассеивала мрак, отбрасывая на стены пляшущие тени. Чжу Цзин смотрел на этот огонёк, на силуэт склонившегося над больным евнуха, и чувствовал, как веки тяжелеют. Он не заметил, как уснул. Кресло оказалось на удивление удобным — мягкая спинка поддерживала голову, подлокотники не давали телу сползти вниз. Тяжёлая дремота накрыла его с головой, как тёплое одеяло, утягивая в глубины забытья. Он не сопротивлялся — не было сил. Организм брал своё, требуя отдыха, и император, наконец, сдался. Сколько времени прошло — час, два, три, — он не знал. Сон был глубоким, без сновидений, таким, какой редко выпадал ему в последние годы. Но даже во сне он чувствовал — что-то происходит. Что-то важное. — Пить... вода... Голос был хриплым, слабым, едва различимым. Словно из другого мира, из-за толстой стены. Но Чжу Цзин услышал. Он открыл глаза. В комнате серело — рассвет? Или просто луна выглянула из-за туч? Огонёк свечи догорал, отбрасывая последние блики на потолок. На полу, у кровати, спал тот самый молодой евнух — скрючившись, поджав колени к груди, положив голову на сложенные руки. Устал, бедняга. Видно, не спал всю ночь. А с кровати на него смотрели глаза. Синие. Чжу Цзин поднялся — тело затекло, спина ныла, голова гудела от непривычно долгого сна в неудобной позе. Но он не обращал на это внимания. Он подошёл к столику, налил воды из кувшина в чашку, вернулся к кровати. Парень лежал, приоткрыв глаза, и взгляд его был мутным, затуманенным — лихорадка ещё не отпустила, но уже отступила, дав сознанию возможность вернуться. Лицо было бледным, губы потрескавшимися, на лбу — влажная ткань, которую давно пора было сменить. Чжу Цзин сел на край кровати, осторожно приподнял голову парня, придерживая её ладонью, и поднёс чашку к его губам. — Пей, — сказал он тихо. Лао Цинь — а это был он, сомнений не осталось — сделал глоток, потом другой, потом, почувствовав живительную влагу, начал пить жадно, быстро, расплёскивая воду на грудь. Император терпеливо ждал, не убирая чашки, пока та не опустела. Тогда он осторожно опустил голову парня на подушку, поправил одеяло, убрал с его лба мокрую тряпку. Лоб был горячим, но не таким, как днём — жар спадал. Температура отступала, уступая место измождённой слабости. И в этот момент их глаза встретились. Лао Цинь смотрел на него — на императора, который сидел на краю его кровати, в домашнем халате, с растрёпанными после сна волосами. Видел всё в лёгком тумане — лихорадка ещё не отпустила, сознание плыло, но он узнал это лицо. Узнал эти глаза. Узнал этот золотой вышитый дракон на вороте. — Зачем вы ищете меня, ваше величество... — выдохнул он, и голос его был таким слабым, что слова едва можно было разобрать. Но Чжу Цзин услышал. Услышал — и замер. Он искал этого парня два дня. Два дня, которые показались вечностью. Два дня, в которые он почти не спал, почти не ел, почти не думал ни о чём, кроме синих глаз и белой кожи. Он посылал слуг, допрашивал евнухов, перерыл все угольные склады — и вот теперь этот парень лежал перед ним, смотрел на него мутным взглядом и спрашивал: «Зачем?» Чжу Цзин не знал, что ответить. Потому что правда была слишком странной. Слишком личной. Слишком... неправильной. «Ты подарил мне сон, — мог бы сказать он. — Твои руки коснулись меня, и я впервые за три года уснул без страха. Твоё лицо преследует меня даже наяву. Твоя лента лежит у меня за пазухой, и я не могу выбросить её из головы». Но он не мог этого сказать. Не сейчас. Не этому полуживому, бледному, измождённому парню, который только что очнулся от лихорадки и, возможно, не понимает, где находится. — Ты нужен мне, — сказал Чжу Цзин вместо этого. — Ты нужен мне живым. Глаза парня расширились — даже сквозь туман лихорадки в них промелькнуло удивление. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов раздался только хриплый кашель. — Не говори ничего, — император осторожно взял его за руку — горячую, сухую, с мозолями и ссадинами на пальцах. — Отдыхай. Потом поговорим. — Но... — прошептал Лао Цинь, пытаясь приподняться. — Я... я не евнух... — Я знаю, — тихо сказал Чжу Цзин. — И я... я пришёл в Запретный город не случайно... у меня есть цель... — И это я узнаю потом. — Император сжал его руку чуть сильнее. — Сейчас ты должен спать и выздоравливать. Всё остальное подождёт. Лао Цинь смотрел на него долгим взглядом — синие глаза, даже мутные от болезни, казались невероятно яркими на бледном лице. Он не понимал, что происходит. Не понимал, почему император сидит на краю его кровати. Не понимал, почему его рука лежит в ладони правителя Поднебесной. Но он был слишком слаб, чтобы спорить. Слишком устал, чтобы задавать вопросы. Лихорадка отступила, оставив после себя пустоту и слабость, и единственное, чего хотелось — это закрыть глаза и провалиться в сон. Он послушался. Веки его дрогнули, ресницы опустились, и через мгновение дыхание выровнялось — он снова уснул. Но на этот раз спокойно, без метаний, без хрипов. Жар отступал, и организм, наконец, получил передышку. Чжу Цзин сидел, не убирая руки. Смотрел на его лицо — бледное, исхудавшее, но такое прекрасное. Смотрел на родинку под левым глазом. Смотрел на синие ресницы, отбрасывающие тени на щёки. — Ты нужен мне, — повторил он шёпотом, зная, что парень не слышит. — Больше, чем ты можешь себе представить. Он не знал, что значит эта привязанность. Не знал, куда она приведёт. Знал только, что сейчас, в предрассветных сумерках, держа за руку спящего парня с синими глазами, он чувствовал себя... живым. Не императором. Не сыном Неба. Не владыкой Поднебесной. Просто человеком, который нашёл то, что искал. И это было важнее всех тронов, всех корон, всех богатств мира. Свеча догорела, погрузив комнату в полумрак. Где-то за окном начинался рассвет — бледный, зимний, обещающий новый день. Чжу Цзин сидел на краю кровати, держал за руку спящего банщика и ждал. Ждал, когда тот проснётся снова. Ждал, когда сможет задать все свои вопросы. Ждал, когда начнётся их разговор — первый настоящий разговор двух людей, которых судьба столкнула в клубах пара императорской бани. — Ты не сбежишь от меня теперь, — прошептал он. — Я не отпущу. Снаружи послышались шаги — Ли Чжунь возвращался с ночного обхода. Чжу Цзин не обернулся. Он смотрел на парня, на его лицо, на его руку в своей ладони, и думал о том, что, кажется, впервые за долгое время, ему есть ради чего просыпаться по утрам. Когда Ли Чжунь пришёл утром будить императора как обычно, он уже знал, где его найдёт. Не в спальне на удобной большой кровати, не в рабочем кабинете за ворохом документов, не в тронном зале, готовящимся к приёму министров. А в коридоре. У двери комнаты для слуг, где лежал тот самый парень — синеглазый банщик, переодетый угольщик, тайна, которую император принёс в свой дворец. Но то, что увидел главный евнух, когда осторожно заглянул в комнату, превзошло все его ожидания. Чжу Цзин спал. Не в кресле в коридоре — он перебрался внутрь, к кровати больного. Сидел на низкой табуретке, неудобно скрючившись, положив голову на край подушки — рядом с лицом спящего парня. И держал его за руку. Пальцы императора, привыкшие сжимать кисть и подписывать указы, лежали в ладони простого разнорабочего — грязной, с мозолями и ссадинами, с обломанными ногтями. И не просто лежали — сжимали, словно боялись, что парень исчезнет, растворится в воздухе, как в тот раз в бане. Ли Чжунь замер на пороге. Он с детства знал Чжу Цзиня — видел его весёлым принцем, видел его раздавленным горем после смерти отца, видел его измученным бессонницей правителем. Но такое — такое он видел впервые. Такую сильную, почти отчаянную привязанность. И к кому? К человеку, которого император видел от силы один раз — в бане, в клубах пара, при тусклом свете. К слуге, который даже не был евнухом. К чужаку с синими глазами, пришедшему неизвестно откуда. «Пути Будды неисповедимы», — подумал главный евнух, и в этой мысли было всё: и смирение перед судьбой, и непонимание происходящего, и тихая надежда на то, что эта странная привязанность принесёт императору не только боль. Он перевёл взгляд на пол, где спал тот самый молодой евнух, которого приставили ухаживать за больным. Спал скрючившись, поджав колени к груди, положив голову на сложенные руки. Видно, не выдержал ночного бдения — сморила усталость. И теперь лежал на полу, в двух шагах от императора, и тихонько посапывал. «Будить его сейчас не стоит, — решил Ли Чжунь. — Увидит лишнего. А потом пойдут слухи, которые ни к чему». Он шагнул ближе, обходя спящего евнуха, и осторожно коснулся плеча императора. — Ваше величество, — позвал он шёпотом. Тишина. Только звуки дыхания — ровное, глубокое дыхание парня на кровати и сонное, чуть свистящее дыхание императора. Ли Чжунь помедлил, давая господину возможность проснуться самому. Не хотелось его будить. Явно спал крепко — тот самый сон, которого император был лишён три долгих года. Который пришёл к нему только после встречи с этим синеглазым мальчишкой. И который снова покинул его, когда парень исчез. Разбудить сейчас — значит лишить Чжу Цзина драгоценных минут отдыха. Но что поделаешь? Дела не ждут. Министры уже собрались, императрица ждёт визита, первый принц — уроков, а генерал Чжэнь — аудиенции. — Ваше величество, — позвал он чуть громче. Чжу Цзин пошевелился. Вздохнул, не открывая глаз. Пальцы его инстинктивно сжались вокруг руки парня — крепче, чем во сне. Потом веки дрогнули, и император открыл глаза. Он увидел совсем рядом лицо спящего парня — бледное, но уже не мертвенно-бледное, как вчера, а с лёгким румянцем на щеках. Губы уже не такие сухие и потрескавшиеся, дыхание ровное, спокойное. Лихорадка отступала — это было видно даже невооружённым глазом. Чжу Цзин машинально коснулся лба парня — тыльной стороной ладони, как делают матери, проверяя температуру у больных детей. Кожа была влажной от испарины, но уже не горела огнём. Температура явно выше нормальной — спала, но не до конца. Однако тот ужасный жар, который чуть не сжёг парня заживо, отступил. Император выдохнул — долго, шумно, словно всё это время не дышал. — Ваше величество, — снова позвал Ли Чжунь, стоя за его спиной. — Уже утро. Министры ждут. Чжу Цзин не обернулся. Он смотрел на лицо спящего, на его синие ресницы, на родинку под левым глазом. И не хотел уходить. Не мог. Каждая клетка тела сопротивлялась необходимости встать, одеться, пойти на аудиенции, говорить с министрами о налогах и поставках, когда здесь, в этой маленькой комнате, происходило самое важное в его жизни. — Как он? — спросил император, не оборачиваясь. — Лекари будут через час, ваше величество, — ответил Ли Чжунь. — Судя по всему, кризис миновал. Температура спадает. — Я вижу, — тихо сказал Чжу Цзин. Он осторожно, стараясь не разбудить парня, высвободил свою руку из его ладони. Пальцы на мгновение замерли, словно не хотели отпускать. Но потом он всё же встал, разминая затёкшие ноги и спину. — Ли Чжунь, — сказал он, поворачиваясь к главному евнуху. — Сегодня я буду принимать министров здесь. В малом зале. — Слушаюсь, ваше величество. А как же императрица? Она ждёт вас с утра. — Скажи, что я занят. Приду после обеда. — Но вы обещали... — Я помню, что обещал, — голос Чжу Цзина стал жёстче. — Императрица подождёт. Ли Чжунь поклонился, принимая решение. Он знал, когда спорить бесполезно. — Ещё, — добавил император, бросая взгляд на спящего на полу евнуха. — Этого... разбудите и отправьте отдыхать. Пусть пришлют другого. И чтобы не спал, а сидел и следил за больным. — Слушаюсь, ваше величество. Чжу Цзин направился к выходу, но на пороге задержался, обернулся. Посмотрел на кровать, на бледное лицо, на синие ресницы. Взгляд его смягчился — так смотрят на что-то очень дорогое, хрупкое, что можно потерять в любую минуту. — Если очнётся... — начал он. — Я сразу пришлю за вами, ваше величество, — закончил за него Ли Чжунь. Император кивнул и вышел в коридор, где его уже ждали слуги с тёплой водой, чистой одеждой и завтраком. Но есть он не стал — только выпил чашку крепкого чая, умылся и позволил переодеть себя в рабочий халат. Мысли его были не здесь. Они остались в той комнате — у кровати, где спал парень с синими глазами. «Он поправится, — думал Чжу Цзин, идя по коридору в малый зал для аудиенций. — Кризис миновал. Температура спадает. Лекари сказали, что если жар уйдёт к утру, то он выживет. И он выживет. Он должен». Он вспомнил, как парень смотрел на него ночью — мутным, затуманенным взглядом, но узнавая. Как спросил: «Зачем вы ищете меня?» И как он, император, не нашёлся, что ответить. «Потому что ты нужен мне, — мысленно повторил он. — Потому что без тебя я не сплю. Потому что твои руки — единственные, чьё прикосновение я хочу чувствовать. Потому что твои глаза — самые красивые, что я видел в жизни. Потому что...» Он не закончил. Боялся. Боялся признаться даже себе в том, что чувствует к этому парню. Это было неправильно. Это было опасно. Это могло разрушить всё — его репутацию, его брак, его отношения с матерью и министрами. Но он не мог остановиться. — Ли Чжунь, — сказал он, входя в зал, где уже ждали министры с докладами. — Да, ваше величество? — После обеда я хочу видеть документы этого парня. Все, какие есть. Где родился, как попал в Запретный город, кто нанимал. Всё. — Слушаюсь, ваше величество. — И... — Чжу Цзин помолчал, потом добавил тише: — Пусть подготовят комнату рядом с моей. Для него. Когда поправится. Ли Чжунь поднял брови, но промолчал. Только поклонился. — Будет исполнено, ваше величество. Чжу Цзин сел на трон, взял в руки первый свиток и попытался сосредоточиться. Но перед глазами всё стояло лицо — бледное, с синими ресницами и родинкой под глазом. «Ты поправишься, — мысленно пообещал он. — И тогда мы поговорим. По-настоящему. Ты расскажешь мне, кто ты и откуда. Зачем пришёл в Запретный город. И почему... почему я не могу выбросить тебя из головы». Министры что-то докладывали — о неурожае, о налогах, о поставках угля. Чжу Цзин слушал вполуха, кивал, иногда задавал вопросы. Но мысли его были далеко — там, в маленькой комнате, где на мягкой постели, согретый императорским пледом и заботой лекарей, спал парень с синими глазами. Который даже не знал, что его жизнь только что изменилась навсегда. Который не знал, что император сидел у его кровати всю ночь, держа за руку. Который не знал, что он — самый важный человек в Запретном городе. По крайней мере, для одного человека. Для того, кто правил всей Поднебесной. Снег за окном таял под лучами утреннего солнца, обещая новый день. День, полный надежд. И Чжу Цзин ждал. Ждал, когда сможет вернуться в ту комнату. Ждал, когда откроются синие глаза. Ждал, когда начнётся их разговор — первый из многих. И это ожидание было слаще любого сна. Свою аудиенцию получил и генерал Чжэнь — высокий, седовласый воин с суровым лицом и добрыми глазами. Он пришёл с докладом о состоянии пограничных войск, о поставках продовольствия и фуража, о стычках с кочевниками на северных рубежах. Чжу Цзин слушал внимательно — генерал был одним из немногих, кому он доверял. Не потому, что тот был отцом его супруги, а потому, что за двадцать лет службы Чжэнь ни разу не солгал и не подсиживал сослуживцев. — Ваше величество, — закончив доклад, генерал поклонился, — разрешите поблагодарить вас за милость. Полчаса с дочерью — это больше, чем я смел надеяться. — Вы заслужили, генерал, — ответил Чжу Цзин. — Идите. Она ждёт. Чжэнь поклонился ещё раз и вышел, сияя. Чжу Цзин смотрел ему вслед и думал о том, что этот суровый воин, не боящийся ни врагов, ни смерти, трепещет при мысли о встрече с дочерью. И это было... трогательно. Человечно. Так, как императору редко удавалось чувствовать. Когда последний посетитель удалился, Ли Чжунь принёс императору чай с тарелкой свежих булочек. Поставил на столик, отступил на шаг, ожидая. — Вы не завтракали, ваше величество, — тихо сказал он. — Время уже подходит к одиннадцати. Чжу Цзин взял чашку, сделал глоток. Чай был горячим, терпким, с добавлением имбиря и мёда — согревающий, бодрящий. Булочки пахли корицей, и император вдруг почувствовал, что голоден. Он съел одну, потом вторую, запивая чаем, и откинулся в кресле, прикрыв глаза. Тишина. Наконец-то тишина. Без докладов, без просьб, без жалоб. Только потрескивание углей в жаровне да далёкие шаги стражи в коридоре. И мысли — о нём. О парне с синими глазами, который лежал сейчас в комнате для слуг, борясь с остатками лихорадки. О том, как он смотрел ночью — мутно, но узнавая. О том, как спросил: «Зачем вы ищете меня?» «Зачем? — думал Чжу Цзин. — Я сам не знаю. Но знаю, что не могу остановиться». — Ваше величество, — голос Ли Чжуня вывел его из задумчивости. — Дэ вчера нашёл тех людей, кто принимал парня на должность. И готов отчитаться. — Хорошо. Пусть докладывает. — Однако... — главный евнух запнулся, и эта пауза заставила императора открыть глаза и посмотреть на него внимательнее. — Однако — что? Ли Чжунь помолчал, подбирая слова. Он знал, что разговор будет трудным. Знал, что император может рассердиться. Но молчать было нельзя — слишком многое поставлено на карту. — Если вы решили сделать его личным слугой, ваше величество, то он должен быть... — главный евнух снова запнулся, потом, встретив взгляд императора, продолжил твёрже: — Евнухом. Или стражником. Других вариантов для постоянного присутствия при особе императора нет. Это закон. Чжу Цзин замер. Чашка застыла в его руке на полпути ко рту. — Вы не волнуйтесь, ваше величество, — заторопился Ли Чжунь, видя, как побелело лицо господина. — У нас есть лучшие лекари. Процедура будет проведена максимально быстро и с использованием лучших средств. Обезболивающие отвары, антисептики, послеоперационный уход. Уже через месяца два он будет полностью здоров и сможет служить вам. «Сделать его евнухом?» — мысль ударила как молния, острая, болезненная, невыносимая. Чжу Цзин поставил чашку на стол — рука дрогнула, чай расплескался на блюдце. Он смотрел на Ли Чжуня, но видел не его. Видел парня — синеглазого, белокожего, с родинкой под глазом. Каким он был в бане — уверенным, сильным, свободным. Каким он был ночью — слабым, больным, но всё равно прекрасным. И представить его... искалеченным. Лишённым того, что делает мужчину мужчиной. Нет. Только не это. — Ли Чжунь, — голос императора был тихим, но в этой тишине чувствовалась сталь. — Ты предлагаешь мне сделать его евнухом? — Я предлагаю, ваше величество, — осторожно ответил главный евнух, — узаконить его положение. Если он останется при вас как простой слуга — это вызовет вопросы. Много вопросов. Императрица, вдовствующая императрица, министры — все будут интересоваться, кто этот молодой человек, почему он живёт во дворце, почему пользуется вашей милостью. А если он будет евнухом... или стражником... вопросы отпадут сами собой. — Стражником? — переспросил Чжу Цзин. — Ты предлагаешь сделать его стражником? — Это тоже вариант, ваше величество. Но для этого нужно обучение, подготовка, знание военного дела. Неизвестно, есть ли у него такие навыки. Да и возраст... он уже не мальчик, обучать его будет сложнее. Чжу Цзин встал, подошёл к окну. Снег за окном таял под лучами зимнего солнца, с крыш падали сосульки, разбиваясь на тысячу осколков. Красиво. И холодно. — Ты не понял, Ли Чжунь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не хочу делать его евнухом. И стражником — тоже. — Но, ваше величество... — Я сказал — нет, — голос императора стал жёстче. — Он останется тем, кто он есть. Мужчиной. И точка. Ли Чжунь вздохнул. Он знал, что спорить бесполезно — когда император принимал решение, переубедить его было невозможно. — Как прикажете, ваше величество, — поклонился он. — Но вопросы будут. Императрица уже интересуется. Вдовствующая императрица тоже наверняка слышала слухи. — Я сам отвечу на их вопросы, — Чжу Цзин повернулся к главному евнуху. — Когда придёт время. А пока... пусть готовят комнату. И документы. Как мы обсуждали. — Слушаюсь, ваше величество. Ли Чжунь уже повернулся, чтобы уйти, когда император окликнул его: — И Ли Чжунь... если кто-то — слышишь, кто-то — предложит сделать его евнухом... я хочу знать, кто это был. И где он живёт. И чем дышит. Главный евнух поклонился ещё ниже. — Я понял, ваше величество. Никто не посмеет. Он вышел, оставив Чжу Цзина одного в зале. Император снова сел в кресло, взял остывший чай, сделал глоток. Горько. Он поставил чашку и закрыл глаза. «Евнухом, — думал он с горечью. — Они хотят сделать его евнухом. Чтобы он перестал быть мужчиной. Чтобы он стал безопасным. Удобным. Таким, как все». Он вспомнил, как в бане парень мыл его — сильно, уверенно, без трепета. Как его руки скользили по телу, не задерживаясь там, где не нужно, но и не шарахаясь в сторону. Как он держался — прямо, свободно, не сгибаясь в постоянных поклонах. «Он не такой, как все, — понял Чжу Цзин. — В этом его сила. В этом его привлекательность. Если я сделаю его евнухом — он станет другим. Потеряет то, что привлекло меня. А я... я потеряю его». Нет. Только не это. Он готов был врать, изворачиваться, придумывать легенды. Готов был объясняться с матерью, с женой, с министрами. Готов был терпеть косые взгляды и шёпот за спиной. Но сделать его евнухом — нет. Никогда. — Ты останешься собой, — прошептал он, обращаясь к тому, кто был сейчас далеко, в маленькой комнате для слуг. — Кем бы ты ни был. Откуда бы ни пришёл. Ты останешься собой. Я обещаю. Он не знал, слышит ли его парень. Не знал, понимает ли. Но ему казалось, что где-то там, на краю сознания, синеглазый банщик улыбается — слабо, едва заметно, но улыбается. Благодаря. Чжу Цзин открыл глаза, встал и направился к двери. — Ли Чжунь! — крикнул он в коридор. Главный евнух появился мгновенно — словно ждал за дверью. — Я иду к нему. Если кто-то из министров придёт — скажи, что я отдыхаю. Если императрица — что я занят. Если мать... — он запнулся. — Скажи, что я у неё буду вечером. — Слушаюсь, ваше величество. Чжу Цзин быстрым шагом направился по коридору, туда, где в маленькой комнате для слуг лежал парень с синими глазами. Тот, ради кого он готов был нарушать законы, идти против традиций, рисковать своим положением. Тот, кто стал для него важнее всего. Он вошёл в комнату — тихо, осторожно, чтобы не разбудить. Новый помощник, молодой евнух с испуганными глазами, сидел у кровати и смотрел на больного. Увидев императора, он вскочил, хотел упасть на колени, но Чжу Цзин жестом остановил его. — Выйди, — велел он. — Я побуду с ним. Евнух поклонился и выскользнул за дверь. Чжу Цзин сел на табуретку — ту самую, на которой сидел ночью. Взял парня за руку — горячую, но уже не такую сухую, как вчера. Погладил пальцы — мозолистые, с заживающими ссадинами. — Я не дам тебя в обиду, — сказал он тихо, зная, что тот не слышит. — Никто не сделает тебе больно. Я обещаю. Он сидел так долго — смотрел на его лицо, на синие ресницы, на родинку под глазом. И ждал. Ждал, когда он проснётся. Потому что когда он проснётся — начнётся новая жизнь. Для них обоих. Снег таял за окном, и где-то вдалеке звенели колокольчики — императрица ехала в гарем, генерал Чжэнь обнимал дочь, министры спорили о налогах. А здесь, в маленькой комнате, было тихо. И тепло. И хорошо. Время текло медленно. В комнате было тихо — только потрескивали угли в жаровне да слышалось ровное, спокойное дыхание больного. Лихорадка отступала, и парень спал глубоко, без метаний, без страшных хрипов, которые так пугали вчера. Чжу Цзин сидел на табуретке, держал его за руку и смотрел. Смотрел на бледное лицо, на синие ресницы, на родинку под левым глазом. Смотрел и не мог насмотреться. Парнишка-евнух, которого Ли Чжунь прислал на смену уснувшему на полу помощнику, с поклоном выскочил в коридор. Чжу Цзин даже не заметил, когда он ушёл — мысли были далеко. Но через несколько минут дверь снова приоткрылась, и евнух вошёл с большим медным тазом, полным тёплой воды. На плече у него висело чистое полотенце, в руках он держал стопку свежего белья — простыни, наволочки, чистую рубаху. На взгляд императора поклонился снова — низко, почтительно, но без страха. Этот был опытнее, чем тот, первый. Держался увереннее. — Ваше величество, — тихо сказал он, не поднимая головы. — Лекарь Ци приходил. Осмотрел больного, сказал, что тому лучше. Напоил лекарственным отваром и велел переодеть — сменить простыни, рубаху. И... обтереть его. Чжу Цзин кивнул, не отпуская руки парня. Он знал, что это нужно. Действительно, за ночь лежания в бреду, под тёплыми одеялами, парень пропотел насквозь. Рубаха прилипла к телу, волосы слиплись, простыни сбились в комки. Лекарь прав — больного нужно обтереть, переодеть, сменить постель. Это не только гигиенично, но и облегчит состояние, поможет телу бороться с остатками болезни. Император поднялся, намереваясь выйти, дать евнуху место для работы. Но ноги не слушались. Он замер на месте, когда евнух подошёл к кровати, осторожно откинул край одеяла и потянулся к вороту рубашки парня. Чужие руки коснулись тела того, кто лежал перед ним. Маленькие, ловкие пальцы евнуха начали развязывать тесёмки на вороте, обнажая бледную шею, ключицы, верхнюю часть груди. Парень спал, не чувствуя прикосновений, или делал вид, что спит — но не сопротивлялся. «Сейчас евнух его разденет и будет обтирать, смывая пот, — подсказывал разум. — Это нормально. Это его работа. Так делают все лекари и сиделки. Мне стоит выйти, чтобы не мешать». Но ноги стояли. Чжу Цзин смотрел, как пальцы евнуха расстёгивают пуговицы, как они скользят по груди парня, и внутри него поднималось что-то тёмное, горячее, неуправляемое. Ревность. Он узнал это чувство — хотя никогда не испытывал его раньше. Или испытывал, но не к женщинам из гарема, не к наложницам, не к супругам. К ним было всё равно. А здесь — остро, до боли, до желания оттолкнуть этого евнуха, закричать: «Не трогай! Он мой!» «Что со мной? — подумал Чжу Цзин, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой. — Почему меня бесит, что какой-то слуга делает свою работу? Почему я не могу уйти? Почему стою и смотрю, как чужой человек раздевает его?» Он вспомнил баню. Как сам раздевался перед парнем — без стеснения, без смущения. Как его руки касались тела императора — сильно, уверенно, нежно. И как ему это нравилось. Как он хотел, чтобы эти руки не останавливались. Как он заснул под их лаской. А теперь другие руки касались того, кто был для него дороже всех супруг вместе взятых. — Стой, — голос императора прозвучал хрипло, и евнух замер, не закончив расстёгивать рубаху. — Ваше величество? — испуганно спросил он, поднимая глаза. Чжу Цзин сделал шаг вперёд, потом ещё один. Подошёл к кровати, взял из рук оцепеневшего слуги влажную тряпицу. — Выйди, — велел он. — Но, ваше величество... лекарь велел... — Я сказал — выйди, — голос императора не терпел возражений. Евнух поклонился, отступил к двери, пятясь, и исчез в коридоре, даже не посмев забрать таз с водой. Чжу Цзин остался один. Он смотрел на парня — на его полурасстёгнутую рубаху, на обнажённую ключицу, на бледную кожу, которую хотелось касаться. И не знал, что делать дальше. «Я император, — подумал он. — Я не должен этого делать. У меня есть слуги. Есть лекари. Есть евнухи. Я не должен сам обтирать больного разнорабочего». Но он уже опустился на колени у кровати, уже откинул одеяло, уже осторожно снял рубаху с плеч парня. Тело под ней было красивым — не по-женски нежным, но и не грубым. Бледная кожа, чёткие мышцы, тонкая талия. Несколько шрамов — старых, давно заживших, напоминающих о трудной жизни. И ни одного лишнего волоска — евнухи в бане тщательно следили за собой, и парень, видимо, перенял эту привычку. Чжу Цзин смочил тряпицу в тёплой воде, отжал и начал водить по груди парня — медленно, осторожно, боясь сделать больно. Вода смывала пот, обнажая чистую кожу. Император водил тряпицей по шее, по плечам, по груди, по животу. Пальцы его дрожали — не от холода, от волнения. Он касался тела того, кто прикасался к нему в бане. И чувствовал то же, что тогда — электрический разряд. Только сильнее. Гораздо сильнее. — Ты даже не знаешь, что делаешь со мной, — прошептал он, вытирая парню руки — одну, потом вторую. Каждый палец отдельно, осторожно, словно боясь повредить. — Ты просто мыл меня. Делал свою работу. А я... я не могу спать без тебя. Не могу думать ни о чём, кроме тебя. И теперь, когда ты лежишь здесь, больной, беспомощный, я не могу позволить никому другому прикасаться к тебе. Он поменял воду — сходил к тазу, прополоскал тряпицу, вернулся. Перевернул парня на бок, вытирая спину. Пальцы скользили по позвоночнику, по лопаткам, по рёбрам. Кожа была горячей, но уже не обжигающей. — Ты не евнух, — продолжал он шёпотом, словно парень мог его слышать. — И я не хочу, чтобы ты им становился. Пусть весь двор шепчется. Пусть мать будет недовольна. Пусть министры крутят пальцами у виска. Ты останешься собой. Я обещаю. Он закончил обтирать тело, натянул на парня чистую рубаху — белую, мягкую, из тонкого хлопка. Застегнул пуговицы, поправил воротник. Затем взял свежие простыни — перестелить постель одному было трудно, но он справился, приподнимая парня одной рукой и расправляя ткань другой. Когда всё было закончено, император сел на край кровати, тяжело дыша. Не от усталости — от нахлынувших чувств. Он смотрел на парня — чистого, переодетого, пахнущего свежим бельём и лекарствами — и чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле. — Ты даже не знаешь, — повторил он. — Ты даже не знаешь, что я сейчас сделал. И зачем. И что это значит. Он взял его за руку — снова, как ночью. Погладил пальцы, сжал ладонь. — Но когда ты проснёшься... когда поправишься... я расскажу. Всё. И ты сам решишь, хочешь ли остаться. Хочешь ли быть рядом со мной. Я не буду приказывать. Я не могу приказывать. Потому что... Он замолчал. Не договорил. Боялся. Слово было слишком большим, слишком страшным, чтобы произносить его вслух. Даже сейчас, когда парень не слышал. Вместо этого он просто сидел, держал его за руку и смотрел на спокойное лицо. За дверью переминался с ноги на ногу испуганный евнух, не зная, войти или не войти. В коридоре Ли Чжунь разговаривал с Дэ, обсуждая результаты допросов. А здесь, в маленькой комнате, император Поднебесной делал то, чего не делал никогда в жизни — ухаживал за больным. Не за сыном, не за отцом, не за женой. За чужим человеком, которого видел всего дважды. Потому что этот чужой человек стал для него самым близким. Потому что без него мир терял краски. Потому что он — Чжу Цзин, сын Неба, владыка всего сущего — боялся потерять простого разнорабочего с синими глазами больше, чем потерять трон. И это было страшно. И это было прекрасно. Снег за окном таял, и где-то вдалеке звенели колокольчики — жизнь в Запретном городе шла своим чередом. Но здесь, в этой комнате, время остановилось. Ли Чжунь вздохнул, выслушав доклад от Дэ. Тот отчитался о найденных свидетелях — двух евнухах, которые оформляли документы «евнуха Лю», и о старом управляющем, который подписал бумаги, не глядя. Всё было готово для допроса, который император велел провести. Но не это заставило главного евнуха вздыхать. Причина была в другом — в докладе помощника, которого он отправил присматривать за больным. Тот, бледный и трясущийся, рассказал, как император выгнал его из комнаты и сам обмыл и переодел больного парня. — ...сам, наставник Ли, — шептал помощник, не поднимая глаз. — Я хотел помочь, но его величество велел выйти. И я слышал, как он говорил с больным... шепотом... но слов не разобрал. Ли Чжунь отослал помощника, велев ему молчать, и остался в коридоре, переваривая услышанное. «Император сам обмыл и переодел больного парня! — думал он, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — А если понадобится и кое-что ещё? Немыслимо!» Он провёл ладонью по лицу, прогоняя усталость. Три дня — три долгих дня — он жил в режиме постоянного напряжения. Сначала поиски таинственного банщика, потом его обнаружение, потом болезнь, потом император, который не отходит от кровати простого разнорабочего, как от собственного сына. Но, несмотря на растерянность, Ли Чжунь чувствовал и другое — восхищение. Впервые за долгие годы правитель показывал себя таким... человечным. Уязвимым. Живым. Не холодной статуей на троне, не бездушной машиной для подписания указов, а человеком, который способен на сильную привязанность, на заботу, на нежность. И пусть объектом этой привязанности стал простой разнорабочий — возможно, это даже хорошо. Женщины из гарема никогда не вызывали у императора таких эмоций. Ни одна из них. А этот парень — вызвал. И не прилагая к этому никаких усилий. — Ты, — окликнул он помощника, который вынес из комнаты таз с мутной водой и ком грязного белья. Тот замер, низко поклонившись. — Да, наставник Ли? — Ночной... горшок уже приносили? — Ли Чжунь понизил голос, оглядываясь по сторонам. — Скажи, что да! «Не хватало ещё, чтобы император помогал больному с этим», — подумал он с ужасом. Помощник замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Там... я не знаю, наставник. Вроде лекаря помощник что-то делал утром, когда его величество вышел. А сейчас... сейчас обед. Вряд ли больной захочет, ведь он не ел. Лекарь велел приготовить лечебного супа и напоить, когда очнётся. И давать воду. Из-за спины Ли Чжуня раздался голос Дэ. Тот только что вернулся и, услышав обрывки разговора, замер с открытым ртом. — Хочешь сказать, что император там... лично? — спросил он, не веря своим ушам. — Ухаживает за больным? Сам? — Не болтай лишнего, — отрезал Ли Чжунь, поворачиваясь к нему. Глаза его сверкнули. — А лучше держи своих свидетелей наготове. Завтра утром император будет их допрашивать. И ты тоже — рот на замке! Не дай Будда, хоть слово вылетит — я тебя в порошок сотру. Дэ поклонился, но не удержался от шёпота: — Но, наставник... немыслимо. Это выходит, у нас появился... фаворит? Он покачал головой, не веря собственным словам. Евнух Дэ ещё не видел парня вблизи без сажи — только мельком, когда того принесли на носилках, накрытого рогожей. И теперь ему отчаянно хотелось посмотреть на того, кто свёл императора с ума, не прилагая к этому никаких усилий. Кто заставил правителя Поднебесной забыть о супругах, о долге, о приличиях. Кто лежал сейчас в комнате для слуг, и сам император обтирал его, переодевал, сидел у кровати. — Дэ, — Ли Чжунь ткнул его своей кисточкой в бок — не больно, но внушительно. — Я что сказал? Не болтай лишнего. Понятно? Его величеству здесь принадлежит всё — и все мы. Он вправе относиться к людям так, как считает справедливым и правильным. А мы — лишь служим ему. Понятно? Дэ поклонился ещё раз, не смея поднять глаз. — Понятно, наставник. — Иди. И помни — ни слова. Дэ поспешно удалился, шаркая ногами по каменному полу. Ли Чжунь остался один в коридоре, обдумывая дальнейшие действия. Нужно было распорядиться об обеде для императора — тот с утра ничего не ел, кроме пары булочек. Нужно было проверить, всё ли готово для допроса свидетелей. Нужно было... Дверь в комнату больного отворилась, и на пороге появился император. Чжу Цзин вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. На лице его была усталость — тени под глазами, складка между бровей, побледневшие губы. Но в глазах горел какой-то внутренний свет — тихий, тёплый, которого Ли Чжунь не видел уже очень давно. Он вышел — и замер, услышав обрывки разговора. Его взгляд упал на главного евнуха, на удаляющуюся спину Дэ, на смущённое лицо помощника, который так и стоял с тазом и грязным бельём, не зная, куда деваться. — Ли Чжунь, — позвал император, и голос его звучал ровно, без гнева, но и без тепла. Главный евнух мгновенно оказался рядом. — Я здесь, ваше величество. — Что ты говорил про горшки? — Чжу Цзин смотрел на него в упор, и Ли Чжунь почувствовал, как под этим взглядом становится неуютно. — Эм... ну, сами понимаете, ваше величество, — замялся он, чувствуя, как краснеет — он, старый евнух, видевший виды, краснел, как девица на выданье. — Я просто спрашивал у дежурного, справлял ли больной уже свои... естественные потребности. Это важно для лекарей, чтобы следить за состоянием. И я хотел сказать... вам не стоит беспокоиться об этом, ваше величество. У нас есть слуги, есть помощники. Мы всё сделаем. Вы не должны... — Не должен? — Чжу Цзин поднял бровь. — Что именно я не должен, Ли Чжунь? Главный евнух опустил глаза. — Ухаживать за больным, ваше величество. Это не ваша забота. Вы — император. У вас есть дела поважнее. Правитель помолчал, глядя на него. Потом сказал тихо, но твёрдо: — Моя забота — то, что я считаю своей заботой. Этот парень... он спас меня. Подарил мне то, чего никто не мог дать три года. Сон. Покой. Возможность жить, а не существовать. И теперь, когда он болен и беспомощен, я не могу бросить его. Понимаешь? Ли Чжунь поднял глаза. В них была растерянность, но и понимание. — Понимаю, ваше величество. Но... — Никаких «но», — отрезал Чжу Цзин. — Что касается горшков и прочего — пусть помощники делают своё дело. Я не собираюсь... — он запнулся, и на его лице мелькнуло что-то вроде смущения, — заниматься этим. Но всё остальное — я буду сам. Передай лекарям, чтобы докладывали мне. И помощникам — чтобы слушались моих указаний. — Слушаюсь, ваше величество. Чжу Цзин хотел уже вернуться в комнату, но замер, услышав, как в животе у него громко заурчало. Ли Чжунь деликатно кашлянул. — Ваше величество, время обеда. Может быть, вы всё-таки поедите? Я велю принести сюда. Император посмотрел на дверь, за которой лежал больной, потом на главного евнуха. Усталость и голод давали о себе знать — голова кружилась, в висках стучало. — Хорошо, — сказал он. — Пусть принесут сюда. В комнату. — В комнату больного, ваше величество? — уточнил Ли Чжунь, надеясь, что ослышался. — Да. Я не хочу оставлять его одного. Главный евнух вздохнул, но спорить не стал. Он махнул рукой слугам, и те через несколько минут принесли небольшой столик, накрытый чистой скатертью, тарелки, приборы и поднос с едой. Чжу Цзин вернулся в комнату, сел на табуретку у кровати, и слуги поставили столик перед ним. Обед был скромным по императорским меркам — куриный бульон с лапшой, тушёные овощи, рыба на пару, рис, чай. Но пахло всё аппетитно, и Чжу Цзин, наконец, почувствовал, что голоден. Он начал есть, не отрывая взгляда от парня. Тот спал — дыхание ровное, лицо спокойное. Лихорадка отступала, оставляя после себя только бледность и слабость. — Ваше величество, — тихо сказал Ли Чжунь, стоя у двери, — может быть, вы поспите? Я посторожу. — Нет, — ответил Чжу Цзин, не оборачиваясь. — Я останусь. Он доел суп, выпил чай, отставил чашку. В комнате было тихо, тепло, уютно. Угли потрескивали в жаровне, свеча мерцала, отбрасывая тени на стены. Император смотрел на спящего парня и думал о том, что, наверное, впервые за долгое время он чувствует себя не императором, а просто человеком. Человеком, который заботится о другом человеке. Человеком, которому не всё равно. Человеком, который готов ждать — сколько потребуется. Потому что то, что лежит сейчас на этой кровати, стоит больше, чем все сокровища Поднебесной. Снег за окном таял, и где-то вдалеке звенели колокольчики — гарем просыпался после обеда, супруги готовились к вечернему чаю, императрица примеряла новый воротник, генерал Чжэнь прощался с дочерью. А здесь, в маленькой комнате для слуг, император сидел на табуретке, смотрел на спящего парня с синими глазами и ждал. Ждал, когда он проснётся. Потому что когда он проснётся — начнётся их разговор. Самый важный разговор в жизни. — Ваше величество, — тихо позвал его главный евнух, и Чжу Цзин, не желая говорить у кровати больного, поднялся и вышел в коридор. Ли Чжунь ждал, держа в руках стопку свитков и запечатанных писем. — Прибыли срочные донесения из провинций, ваше величество. И несколько писем от министров. Желаете просмотреть? Император бросил взгляд на большие напольные часы, что стояли в конце коридора, и с некоторым удивлением отметил время. Четыре часа тридцать минут пополудни. В зимнем формате — почти вечер. Солнце уже клонилось к закату, и в коридоре стало темнее, тени вытянулись, на стенах зажгли первые свечи. Он не заметил, как пролетел день. Утро, аудиенции, потом этот разговор с Ли Чжунем о процедуре, потом он обтирал и переодевал парня, потом обедал у его кровати... И вот уже вечер. А он так и не сдвинулся с места. Не посетил императрицу, не навестил первого принца, не ответил на письма министров. — Неси сюда, — сказал он, кивнув на свитки. — Сюда? — Ли Чжунь удивлённо поднял брови. — Но, ваше величество... тут мало места. И освещение слабое. Вам будет неудобно работать. Может быть, вы пройдёте в кабинет? Я велю принести чай, растопить камин... — Неси сюда, — повторил Чжу Цзин, и в голосе его прозвучало нетерпение. — Я не хочу уходить далеко. Главный евнух вздохнул, но спорить не стал. Он уже понял: пока этот парень не поправится, императора не сдвинуть с места. Даже если весь дворец перевернётся. Он махнул рукой слугам, и те принесли небольшой столик, чернильницу, кисти, бумагу. Всё это водрузили в коридоре, прямо напротив двери в комнату больного. Поставили подсвечник с тремя свечами, принесли табурет. Чжу Цзин сел, взял первый свиток, но читать не спешил. Он смотрел на дверь, за которой лежал парень, и ждал. Уже весь дворец шептался о том, что император караулит какого-то заболевшего банщика, к которому ходят лучшие лекари. Слуги переглядывались, евнухи перешёптывались в углах, стража косилась на закрытую дверь. Но никто не смел задавать вопросов. Страх перед гневом императора был сильнее любопытства. В конце коридора показалась знакомая фигура — лекарь Ци, главный из команды, которую Ли Чжунь собрал для лечения больного. Старик шёл не спеша, опираясь на трость, но в глазах его светилась уверенность. Он поклонился императору, коснувшись лба рукой. — Ваше величество, — сказал он почтительно. — Какие новости? — Чжу Цзин отложил свиток, подавшись вперёд. — Я осматривал больного утром и вот сейчас иду на повторный осмотр, — обстоятельно начал лекарь, не торопясь, словно каждое слово имело вес. — Температура спала, ваше величество. Жара уже почти нет. Организм победил лихорадку. Чжу Цзин выдохнул — так, что свечи на столике качнулись. — Однако, — продолжил лекарь, и император снова напрягся, — организм ослаблен после борьбы с болезнью. Больной периодически приходит в сознание — это хороший знак, тогда ему дают отвар, который поддерживает силы. Ещё при наличии аппетита рекомендую дать лечебного супа. Не тяжёлое, но питательное блюдо для восстановления сил. Горло красное, но дыхание уже чище, хрипы уменьшились. Лёгкие прочищаются. — Он будет жить? — спросил Чжу Цзин, и в голосе его прозвучало то, что лекарь не слышал никогда — мольба. Старик поклонился ещё раз. — Да, ваше величество. Кризис миновал. Если не случится осложнений — а я не вижу для них оснований, — через неделю он будет вставать с постели. А через две — сможет ходить. Чжу Цзин закрыл глаза на мгновение, и Ли Чжунь, стоявший рядом, заметил, как дрогнули его плечи — облегчение было таким сильным, что император не смог его скрыть. — Ступайте, — сказал Чжу Цзин, открывая глаза. — Осмотрите его. Я хочу знать всё. Лекарь Ци поклонился и вошёл в комнату. Император проводил его взглядом, потом взял свиток, пытаясь сосредоточиться. Но глаза то и дело отрывались от бумаги и устремлялись к двери. Он видел, как лекарь подходит к кровати, как наклоняется над больным. Как достаёт из мешочка какую-то траву — пахучую, резкую — и подносит к носу парня. И тот вздрогнул. Пришёл в себя. Чжу Цзин замер, забыв о свитке. Он смотрел, как лекарь садится на табурет, как начинает говорить с парнем. Прислушался — и уловил обрывки разговора: — ...как себя чувствуешь? Голова не болит? Кружится? — ...пить... хочется пить... — голос парня был слабым, хриплым, едва различимым. — Сейчас дам отвар. Пей медленно, маленькими глотками. Так... Лекарь приподнял голову парня, поднёс к его губам чашку. Парень пил — жадно, торопливо, расплёскивая на грудь. Но старик терпеливо ждал, не убирая чашки. — Хорошо, — сказал он, когда чашка опустела. — А теперь ложись. Я проверю твоё горло и лёгкие. Не бойся, это не больно. Чжу Цзин смотрел, как лекарь слушает дыхание парня через трубку, как просит покашлять, как осматривает горло. И вдруг — парень повернул голову. Их глаза встретились. Лао Цинь — слабый, бледный, с синими кругами под глазами — смотрел на императора, стоящего в коридоре. Смотрел прямо, без страха, без подобострастия. Смотрел так, как тогда, в бане. Как будто не было между ними расстояния, статусов, правил. Как будто он видел не правителя Поднебесной, а просто человека. Чжу Цзин замер. Сердце его пропустило удар, потом забилось часто-часто, как у мальчишки. В горле пересохло. Он хотел встать, подойти, сказать что-то — но не мог пошевелиться. Словно прирос к табурету. Парень смотрел на него долгим взглядом — всего несколько секунд, но императору они показались вечностью. Потом веки его дрогнули, и он снова закрыл глаза — усталость взяла своё. Лекарь Ци, не заметивший этого безмолвного диалога, продолжал осмотр. Чжу Цзин сидел, сжимая в руке свиток, и не видел ни одной иероглифы. Перед глазами было только лицо — бледное, с синими глазами, которые смотрели на него так, как не смотрел никто. «Он узнал меня, — подумал император. — Даже в таком состоянии — узнал. И не испугался. Не отвел взгляд. Не опустил глаза». Это было странно. Это было неправильно. Это было прекрасно. — Ваше величество, — голос Ли Чжуня вернул его к реальности. — Письма... Чжу Цзин опустил взгляд на свиток, который держал в руках. Перевернул несколько страниц, но смысл ускользал. Цифры, доклады, жалобы — всё это казалось таким далёким, ненужным, неважным. Он сделал над собой усилие, вчитался, вник. Подписал два указа, на одном поставил резолюцию «отложить», третье вернул на доработку. Работал механически, думая о другом. Из комнаты вышел лекарь Ци. — Ну? — спросил император, откладывая кисть. — Всё идёт хорошо, ваше величество, — доложил старик. — Больной приходит в сознание, пьёт отвар, дышит чище. Я велел приготовить лечебный суп — куриный бульон с рисом и имбирём. Пусть съест хотя бы несколько ложек, когда проснётся. Это даст ему силы. — Он проснётся? — переспросил Чжу Цзин. — Да, ваше величество. Лихорадка отступила, теперь он будет просыпаться всё чаще. Главное — кормить и поить. И не переутомлять. Лекарь поклонился и ушёл, оставив императора с его свитками и мыслями. Чжу Цзин сидел, смотрел на дверь и ждал. Через некоторое время в коридоре появился слуга с подносом — на нём дымилась миска, накрытая крышкой, и стояла чашка с отваром. — Лечебный суп для больного, ваше величество, — сказал слуга, кланяясь. Император поднялся, взял поднос из рук слуги. — Я сам отнесу, — сказал он. — Но, ваше величество... — Я сказал — сам. Ли Чжунь, стоявший в тени, вздохнул, но промолчал. Он уже понял: спорить бесполезно. Чжу Цзин вошёл в комнату, поставил поднос на столик у кровати. Парень спал — ровно, спокойно, без хрипов. Император сел на табурет, взял его за руку — горячую, но уже не обжигающую. — Просыпайся, — тихо сказал он. — Тебе нужно поесть. Парень не реагировал. Чжу Цзин погладил его пальцы, сжал ладонь. — Айро, — позвал он по имени — тому, единственному, которое знал. — Просыпайся. Ресницы дрогнули. Веки приподнялись — и снова синие глаза посмотрели на него. Мутные, затуманенные, но уже осознанные. — Ваше величество... — прошептал парень, пытаясь приподняться. — Лежи, — Чжу Цзин мягко, но твёрдо положил руку ему на плечо. — Не вставай. Я принёс суп. Нужно поесть. Лао Цинь смотрел на него — на императора, который сидел у его кровати, держал за руку и говорил о супе. Как о самом обычном деле. Как будто не было между ними стены из статусов и правил. — Зачем? — спросил он снова, как ночью. — Зачем вы... заботитесь обо мне? Чжу Цзин не ответил. Он поднял крышку с миски, и по комнате поплыл аромат куриного бульона, имбиря и риса. — Ешь, — сказал он, беря ложку. — Потом поговорим. Парень смотрел на него долгим взглядом, потом медленно, с трудом приподнялся, опираясь на подушки. Император помог ему сесть, поправил одеяло, поднёс ложку к его губам. — Открой рот, — велел он. Лао Цинь послушался. Сделал глоток, потом другой. Суп был тёплым, наваристым, и желудок, пустой со вчерашнего дня, принял его с благодарностью. — Ещё, — прошептал парень. Чжу Цзин кормил его — ложку за ложкой, осторожно, терпеливо. Не обращая внимания на то, что суп капает на простыни, что парень иногда кашляет, что процесс идёт медленно. Он кормил его и думал о том, что никогда в жизни не делал этого ни для кого. Ни для жены, ни для сына, ни для отца. И чувствовал, что это правильно. Что он на своём месте. Когда миска опустела, Лао Цинь откинулся на подушки, обессиленный, но удовлетворённый. — Спасибо, — прошептал он, закрывая глаза. Чжу Цзин смотрел на него — бледного, исхудавшего, но живого. Живого! — и чувствовал, как сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, незнакомым. — Отдыхай, — сказал он, поправляя одеяло. — Я буду рядом. Он не знал, услышал ли его парень. Не знал, понял ли. Но когда он уже собрался выйти, чтобы продолжить работу с письмами, тонкие пальцы вдруг сжали его руку. — Не уходите, — прошептал Лао Цинь, не открывая глаз. — Пожалуйста. Чжу Цзин замер. — Я здесь, — сказал он тихо. — Я не уйду. Он сел на табурет, взял парня за руку и остался. Свитки подождут. Министры подождут. Империя подождёт. Сейчас важнее всего было это — тишина, тепло, чья-то рука в его ладони. И синие глаза, которые смотрели на него сквозь сон. Чжу Цзин сидел, сжимая тонкие пальцы, и чувствовал, как внутри зарождается что-то новое — хрупкое, нежное, пугающее. Любовь. Или то, что было очень похоже на неё. И он не знал, что с этим делать. Знал только, что не хочет отпускать. Никогда.