Синеглазый сон императора

В Запретном городе множество возможностей и ещё больше риска попасть в неприятности, что впрочем не пугало его. Лао Цинь — парень восемнадцати лет — пришёл сюда полгода назад с определённой целью, отступать от которой не собирался. Однако перед этим провёл время в городке рядом — завёл знакомства с местными торговцами, устроившись в лавку разнорабочим. Помогал снабженцам Запретного города: грузил товар, чистил подковы лошадям, выполнял разовые поручения. Парень работал усердно и не жаловался, ночуя на лежанке в сарае. Зато внимательно слушал разговоры евнухов и вскоре разобрался, как всё здесь устроено. Устроиться в Запретный город работать несложно — разнорабочих или служащих на низкую должность берут не из высокородных семей. Продвигаться дальше можно лишь стражником, а там нужна подготовка, знания, происхождение и амуниция. Ещё — чистая биография и документы. Сделать карьеру слуги сложнее, туда берут лишь евнухов, а Лао Цинь хотел сохранить целостность своего тела. Вдобавок он мечтал потом, когда закончит задуманное, устроиться солдатом и уйти воевать, достичь высокого звания и осесть где-нибудь в провинции с хорошим довольством — почему нет? Набрав достаточно сведений и знакомств среди евнухов низкого ранга, которым он не сообщал о своей особенности (что сам не евнух), Лао Цинь смог накопить денег для управляющего. И тот разрешил парню работать разнорабочим по поручениям. Ребята там были все молодые, такие же, как он, искатели хорошего места. Радовались стабильной работе и мечтали продвинуться дальше. Большинство — евнухи. Лао Цинь слыл грязнулей — он почти не мыл лица, оставляя на лбу и щеках пятна сажи. Так прятал белоснежную, гладкую кожу и родинку под глазом. Природа наградила его редкой красотой, что давало возможности сразу устроиться выше, даже наложником? Но о таком Лао Цинь старался не думать вообще. Больше проблем доставляли глаза — редкого, ярко-синего цвета, они просто сияли на лице. Благо люди только цокали языками и в шутку называли его «демоном», мол, в Китае это не слишком хорошо. Пока что ему удавалось оставаться незаметным — серой тенью скользить по переходам, вовремя опускать глаза, помалкивать и делать свое дело. Простая, но своеобразная жизнь: принести воду, вымести снег, помочь евнухам доставить покупки с рынка, а если повезет — погреться на кухне у знакомого повара. И главное — он не был евнухом. В этом одновременно везло и не везло. Повезло, что не пришлось проходить через страшное посвящение. Не повезло — карьерный рост для таких, как он, отсутствовал. В гвардейцы не возьмут: нужна подготовка с детства, дорогостоящее снаряжение, связи. А вот в банщики — возможно. Баня — первое место, куда он страстно захотел попасть, едва осень начала сменяться зимой. Дни стали короче и холоднее, а ночами он просто не мог заснуть от пронизывающего ветра. Холод пробирал до костей, и единственное место, где концентрировалось тепло, где можно было спрятаться вполне себе законным образом — баня. Общая баня в Запретном городе, куда приходили мыться высокопоставленные мужчины: император, его брат принц Сян, может, ещё кто. Банные дни были в расписании, остальное время внутри бани было спокойно и тепло. Баня стала его спасением. Устроиться туда удалось не сразу, но помог старый знакомый — тощий евнух Ли, который задолжал приемной матери Лао Циня мелкую услугу еще в портовом городе. Парня нашли младенцем на захваченном пиратском корабле — говорят, разбилось у берегов Фуцзяни судно с чужеземцами. Женщина по имени тетушка Лань вырастила его вместе со своими пятью сыновьями, не делая различий. Зимой Лао Цинь страдал особенно сильно. Ледяной ветер, гуляющий меж дворцовых стен, пробирал до глубин души и тела. Северный климат был для него пыткой — казалось, кровь в жилах застывала, превращаясь в ледяную крошку. Спасала только физическая работа: таскать воду, расчищать дорожки, колоть лед для погребов. Но лучше всего было в бане. Парень работал разнорабочим уже вторую неделю, когда один из ребят-банщиков вдруг получил повышение — возможно, не без участия друга повыше чином. Место освободилось, и не без труда туда смог устроиться Лао Цинь. Не без труда, потому как евнухи в бане славились своим чванством — они одевались более нарядно, ухаживали за собой, всегда были чистыми, убирали все волоски на своих телах. И не без причины — ведь они помогали императору мыться, были с ним в тесном контакте, а значит, имелся шанс стать доверенным лицом или кем-то большим. Парни показались Лао Циню забавными, он не забывал о своей «сажевой конспирации» и нарочно одевался бедно и просто, показывая, что не конкурент лощёным «коллегам». Охотно выполнял грязную работу, подменял их на ночных дежурствах, так что вскоре его перестали замечать. Ночные же дежурства стали раем для парня — можно, отмыв помещения бани, поспать там в тепле! На деревянном полу или в уголке за полками. Над полом в парилке стелется легкий туман, а когда жарко, Лао Цинь просто задирал штанины до икр и, довольно насвистывая, ходил со своей тряпкой. Он уже мысленно называл баню своим раем, уголком тепла и безопасности. В тот день Лао Цинь договорился подменить нового знакомого евнуха по прозвищу Сяо Вань — тот боялся начальства и не хотел лишний раз попадаться на глаза, а наш герой, наоборот, искал любой повод погреться. В парную, куда иногда заходил сам император, допускались только евнухи. Но сегодня был не банный день — шанс встретить кого-то важного стремился к нулю. Ему разрешили просто убраться. — Вот красота! — не мог нарадоваться Лао Цинь, расхаживая по теплому холлу с метелкой для уборки, зажатой подмышкой. Он закатал штаны до икр, скинул верхнюю куртку и наслаждался. В клубах белого пара, среди мраморных скамей и медных тазов было так хорошо, что хоть оставайся тут жить. За стенами выл ледяной ветер, бросал в окна пригоршни снега, а здесь влажный жар окутывал, проникал под кожу, выгонял холод из костей. Лао Цинь убирался старательно: смывал подтеки и лужи, натирал скамьи, вытаскивал прочь засохшие цветы из ваз, заменяя их свежими ветками сосны. Увлекшись, ушел вглубь помещения, в самый дальний зал с небольшим бассейном. Там он задержался, с наслаждением проводя тряпкой по теплым камням, и совершенно не заметил, как в главном зале послышались шаги. *** Император Чжу Цзин, правитель Поднебесной, вошел в баню, оставив стражу снаружи. Ему было двадцать шесть. Он был статен, красив той строгой, точеной красотой, что высекают из лучшего нефрита — высокие скулы, прямые брови, четкая линия губ. На трон взошел три года назад, после внезапной смерти отца. Первый период правления — самый трудный, так говорят. Для Чжу Цзина он был труднее, чем для других, и причина крылась не в кознях врагов или шаткости власти. Он не спал. Бессонница пришла к нему после покушения в первую же неделю правления — тогда ночью во дворец пробрался убийца, перерезал двух стражников и чуть не добрался до спальни. С тех пор подсознательный страх вцепился мертвой хваткой: спать — значит быть уязвимым. Быть уязвимым — значит умереть. Он спал только в своей постели, в своем дворце, но даже там сон приходил с боем. Часами он ворочался на шелковых простынях, вглядываясь в тени на потолке. Лекари поили его снотворным — помогало, но оставляло тяжесть в голове. Благовония — от них першило в горле. Он не наедался на ночь, гулял перед сном до изнеможения, слушал монотонное чтение свитков — всё едино. Сон не шел до утра, лишь урывками дремал, а потом выключался на скучных заседаниях Совета, ловил на себе тревожные взгляды министров, нервничал, принимал поспешные решения, злился на себя — и по кругу. О его тайне знали только трое: матушка, старый придворный лекарь и главный евнух Ли Чжунь, который был при нем с детства. Ли Чжунь видел эти бесконечные ночи, видел темные круги под глазами господина и молча страдал вместе с ним. Сегодня погода выдалась особенно мерзкой. Северный ветер выл так, что, казалось, стены дворца дрожат. Чжу Цзин отменил послеобеденные доклады и решил — впервые за долгое время — нарушить распорядок. Баня. Там тепло. Там можно хоть ненадолго забыть, что ты — центр империи, мишень для тысяч стрел. Он вошел, ступая по теплым плитам. Тишина. Пар клубится мягко, уютно. Ни души. — Странно, где все? — буркнул император. — Сейчас поищу, ваше величество, — отозвался Ли Чжунь, шагнув вперед, но Чжу Цзин остановил его жестом. — Нет. Пусть. Побуду один, даже лучше. Он прошел дальше, и вдруг замер. Из глубины пара показалась фигура. Молодой парень, в простой одежде, с мокрой тряпкой в руках, шел прямо на него, насвистывая что-то — и резко застыл, увидев золотое одеяние. Лао Цинь узнал императора мгновенно. Не по лицу — он никогда не видел его так близко. По одежде: тяжелый золотой халат с вышитыми драконами, который не мог носить никто другой. И по человеку рядом — главного евнуха Ли Чжуня он видел издалека несколько раз, эту важную осанку и брезгливо поджатые губы не спутаешь ни с кем. Парень упал на колени быстрее, чем успел подумать. Тряпка выскользнула из рук, шлепнулась в лужицу. Сердце ухнуло куда-то в пятки. — Встань, — голос императора прозвучал устало. — Ты из банщиков? Помоги помыться. «Вот чёрт, влип так влип!» — пронеслось в голове у Лао Циня. Дело в том, что сегодня он работал один и не стал заморачиваться нанесением на лицо сажи. Лишь повязал косынку на голову, чтобы не перегреваться, и всё. Теперь несколько прядей падало на лоб. «Ладно, вряд ли он будет засматриваться на какого-то слугу. Помогу помыться — и всё, буду преимущественно позади или сбоку, вдобавок в парилке полумрак». Он умел помогать с мытьём, проходил обучение. И знал основы этикета, без этого в баню не приняли бы. — Слушаюсь, ваше величество, — ответил тихо. К счастью, этого оказалось достаточно. Ли Чжунь помог правителю снять одежду и ушёл, а император, скинув почти всё, обвязал талию белой тканью и прошёл дальше, к парилке. Лао Цинь проводил его до купальни, сам метнулся к печам, закидывая угля, чтобы протопить. Сегодня не банный день, и в парилке было холоднее, чем нужно. Но достаточно тепло, чтобы сидеть почти обнажённым. Вернувшись к императору уже с набором для мытья, Лао Цинь осторожно взялся за дело. Едва он коснулся плеча Чжу Цзина, убирая его длинную косу, чтобы та не мешалась, император напрягся. Мышцы под пальцами парня стали твердыми, как натянутая тетива — неожиданная реакция на простое прикосновение. Что за… — мелькнуло в голове у Чжу Цзина. По его телу словно пробежала странная волна — не холодная, нет, скорее... электрическая. Как удар молнии, только мягкий, глубокий, пронзивший что-то внутри, о чем он сам не знал. Император на миг замер, прислушиваясь к себе. Пальцы незнакомого банщика были теплыми, уверенными, без той трепетной дрожи, к которой он привык от прислуги. В этом прикосновении не было страха. Не было подобострастия. Было просто... дело. «Странно, — подумал император. — Он же просто евнух, видимо, из новеньких». Чжу Цзин знал, что местные евнухи мечтают о внимании правителя. Каждый их жест, каждое слово, каждый взгляд были рассчитаны на то, чтобы понравиться, угодить, выделиться. Особенно в бане, где доступ к телу императора открывал невероятные возможности. Они становились мягкими, почти женственными, копировали манеры наложниц, полагая, что это понравится государю. Чжу Цзин ненавидел это. Ненавидел притворную нежность, навязчивую услужливость, то, как они заглядывали в глаза, выискивая малейший знак расположения. Это напоминало ему о том, что он — не просто человек, а мишень. Что каждое прикосновение может быть расчетом, каждое слово — лестью, каждый взгляд — западней. «Видимо, этот тоже скоро начнет вести себя вольно», — с усталым раздражением подумал он, ожидая, что сейчас банщик начнет жеманно улыбаться, слишком медленно водить руками, намекая на что-то большее. Но ничего не произошло. Пальцы парня продолжали работать: они ловко расплели тяжелую косу, освобождая длинные черные волосы, затем нанесли мыльный раствор — и вдруг... Чжу Цзин вздрогнул. Это было не похоже ни на что, что он испытывал прежде. Пальцы банщика впились в кожу головы с такой силой и уверенностью, что император на мгновение потерял нить мыслей. Это был массаж. Настоящий, тщательный, глубокий — пальцы продавливали кожу, круговыми движениями разминали виски, затылок, двигались вдоль черепа с какой-то методичной, почти профессиональной жестокостью. Что он делает?! — опешил Чжу Цзин. Никто — слышите, никто — никогда не прикасался к нему так. Евнухи касались нежно, боясь причинить боль, боясь сделать не так, боясь вообще что-либо делать без постоянных вопросительных взглядов. Наложницы и вовсе едва касались кончиками пальцев, изображая томную покорность. Даже мать в детстве расчесывала ему волосы осторожно, боясь дернуть. А этот... этот мыл его так, словно он был обычным человеком. Пальцы двигались уверенно, без колебаний. Они продавливали мышцы, разгоняя кровь, и странное тепло начало растекаться от затылка по всей голове, спускаясь к шее, к плечам. Чжу Цзин почувствовал, как непроизвольно расслабляются мышцы, которые он так долго держал в напряжении, что уже и забыл, как это — отпустить контроль. Затем руки переместились ниже. Мочалка, смоченная в ароматной воде, прошлась по спине — и снова не нежно, не вкрадчиво, а сильно, с нажимом. Словно стирали грязь, а не прикасались к телу императора Поднебесной. Чжу Цзин открыл было рот, чтобы сделать замечание — о том, что слуги должны быть почтительнее, мягче, — но слова застряли в горле. Потому что это было... приятно. Нет, не так. Это было хорошо. Так хорошо, как не было очень давно. Может быть, никогда. Рука с мочалкой прошлась по плечам — Чжу Цзин непроизвольно опустил их, позволяя снять напряжение, которое копилось неделями, месяцами. По лопаткам — и он выпрямил спину, почувствовав, как позвонки встают на место. По пояснице — и он выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. В этом не было ничего интимного. Ни намека на флирт, ни попытки приблизиться больше, чем дозволено. Парень просто... мыл его. Тщательно, сосредоточенно, с какой-то странной самоотдачей, словно чистота тела императора была для него важнее всего остального. Руки скользнули ниже, к ногам, и Чжу Цзин, расслабившийся настолько, что почти забыл, где находится, вдруг заметил: банщик ловко миновал область ниже талии, не задержавшись там ни на мгновение. Перешел сразу к коленям, икрам, пяткам. Неужели застеснялся? — мелькнула мимолетная мысль, но тут же исчезла, потому что парень начал растирать его ступни, и император понял, что способен думать только об одном: как же хорошо. Пальцы вдавливались в свод стопы, проходили вдоль каждого пальца, разминали пятку, и Чжу Цзин почувствовал, как напряжение уходит даже из тех мест, о существовании которых он не подозревал. Его веки отяжелели. Дыхание выровнялось. Мысли, вечно роящиеся в голове, как потревоженный улей, начали замедляться, терять четкость, тонуть в тепле, которое поднималось от нагретых камней. В бане было тихо. Только потрескивали угли в печи да изредка плескалась вода, когда банщик ополаскивал мочалку. Никто не трепал нервы, не улыбался жеманно, не ходил, покачивая бедрами. Наоборот, этот банщик старался будто бы держаться менее заметно. Он не смотрел в лицо императору, не пытался поймать его взгляд, не искал одобрения каждым движением. Он просто делал свою работу. И эта работа была чертовски хороша. — Потри мне спину ещё, — услышал Чжу Цзин собственный голос, прежде чем успел осознать, что говорит. Он придержал руку слуги, когда тот уже занес ковш, чтобы смыть мыло. Это было нелогично — обычно он торопился закончить мытье, избавиться от чужих рук на своем теле, вернуться в безопасное одиночество своих покоев. Но сейчас... сейчас он не хотел, чтобы это заканчивалось. Банщик замер, и Чжу Цзин наконец повернул голову, чтобы взглянуть на него. И замер сам. Из-под косынки выбивались пряди черных волос, обрамляя лицо такой безупречной красоты, что у императора на мгновение перехватило дыхание. Белоснежная, гладкая кожа, которой позавидовала бы любая наложница. Точеные скулы, правильные, почти античные черты. Маленькая родинка под глазом, придающая лицу что-то неуловимо трогательное. И глаза. Ярко-синие, редкие, как сапфиры в короне, они смотрели на него спокойно и прямо, без страха и подобострастия. В этом взгляде не было вызова, но не было и раболепия. Только внимательность. Только вопрос: «Что прикажете?» Кто он? — пронеслось в голове у Чжу Цзина. Откуда такие глаза? Такое лицо? Император вдруг осознал, что все еще держит руку парня. Его пальцы сжимали тонкое запястье, и под кожей он чувствовал ровный, спокойный пульс. Не учащенный. Не испуганный. Просто... живой. — Как скажете, ваше величество, — отозвался Лао Цинь. Ни улыбки. Ни трепета. Ни намека на то, что он понимает, какой невероятной красотой наградила его природа. Только деловитость: — Повернитесь, пожалуйста. Чжу Цзин повиновался. Это было странно — повиноваться слуге, но сейчас он чувствовал себя слишком расслабленным, чтобы возражать. И снова руки принялись за работу, втирая мыло, разминая мышцы, снимая напряжение. Пальцы двигались вдоль позвоночника, надавливая на каждую позвонку, и Чжу Цзин почувствовал, как из него словно выпускают воздух. Все тревоги, все страхи, все бессонные ночи, все напряжение последних трех лет — всё это вытекало из него, растворялось в теплом пару, уходило в каменный пол. Он не заметил, как закрыл глаза. Не заметил, как голова его опустилась на сложенные на бортике руки. Не заметил, как дыхание стало глубоким и ровным, как мышцы обмякли, как сознание начало проваливаться в темноту — не тревожную, не пугающую, а мягкую и уютную, как перина в детской спальне. Он не слышал, как с него смыли мыло, как убрали мочалку и тазы. Он не чувствовал, как его осторожно, почти не касаясь, укрыли чистой тканью. Он не знал, что банщик, закончив работу, замер на мгновение, глядя на спящего императора, а потом бесшумно исчез в клубах пара, словно видение, словно дух, пришедший из другого мира. Чжу Цзин спал. Спал глубоко, без снов, без метаний, без того полубессознательного состояния, в котором он обычно пребывал, когда бессонница наконец отпускала его ненадолго. Он спал так, как не спал много лет. Очнулся он от тишины. Император открыл глаза и несколько мгновений не мог понять, где находится. Это была не его спальня — слишком влажно, слишком тепло, пахнет ароматным мылом и нагретым камнем. Потом память вернулась: баня. Он пришел помыться. Приказал... Чжу Цзин резко сел, оглядываясь. Купальня была пуста. На каменных скамьях аккуратно разложены чистые полотенца, в медных тазах остыла вода, на углях в печи догорали последние красные огоньки. И никого. Ни банщика с синими глазами, ни Ли Чжуня, ни стражников. — Ли Чжунь! — позвал император, и голос его прозвучал хрипло после долгого сна. Дверь тут же отворилась, и главный евнух скользнул внутрь, низко кланяясь. — Ваше величество, вы проснулись! — Сколько я... — Чжу Цзин запнулся, взглянув на свет за окном. Было темно. Совсем темно. — Который час? — Уже третий страж, государь, — осторожно ответил Ли Чжунь. — Вы проспали почти шесть часов. — Шесть? — император не поверил своим ушам. Шесть часов подряд? Без снотворного? Без благовоний? Без мучительного ворочания? Он медленно поднялся, и тут же почувствовал странную легкость во всем теле. Голова была ясной, мышцы — расслабленными, даже глаза не слипались, как обычно по утрам, когда он наконец проваливался в забытье на пару часов перед рассветом. — Кто был тот банщик? — спросил Чжу Цзин, принимая из рук Ли Чжуня шелковый халат. Главный евнух замер, не донеся второй рукав до плеча императора. — Банщик, ваше величество? — Тот, что помогал мне мыться. Молодой. С синими глазами. Ли Чжунь медлил с ответом, и Чжу Цзин почувствовал, как внутри поднимается раздражение. — Я жду. — Государь, я... я не приставлял к вам сегодня банщика, — наконец произнес евнух. — Когда я уходил, в бане никого не было, кроме вас. Я проверил все помещения. Чжу Цзин замер, обернувшись к нему. — Ты хочешь сказать... — Я не знаю, кто это был, ваше величество, — голос Ли Чжуня дрогнул. — Возможно, кто-то из разнорабочих нарушил запрет. Я прикажу... — Нет, — перебил император. Слово вырвалось быстрее, чем он успел подумать. Ли Чжунь удивленно вскинул брови. — Не надо никого искать, — добавил Чжу Цзин, отворачиваясь. — И не наказывать. Он подошел к окну, вглядываясь в темноту за стеклом. Снег перестал, ветер утих, и ночь стояла тихая, ясная, усеянная звездами. Синие глаза, — думал император. Белая кожа. Родинка под глазом. Руки, которые касались так, словно я — обычный человек. Чжу Цзин коснулся собственного плеча, туда, где впервые прикоснулись пальцы незнакомца. Странное ощущение — то самое, электрическое — снова пробежало по телу, но уже слабее, как эхо. — Ли Чжунь, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Я спал. По-настоящему спал. В голосе императора прозвучало такое удивление, что старый евнух, служивший ему с детства, вдруг почувствовал, как защипало в глазах. Он низко поклонился, скрывая лицо. — Это радостная весть, ваше величество. — Да, — Чжу Цзин все еще смотрел на звезды. — Радостная. Он помолчал, потом добавил, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно: — Завтра... я, возможно, снова приду в баню. Пусть всё будет готово. — Слушаюсь, государь. Чжу Цзин не сказал больше ни слова, но всю дорогу до своих покоев думал об одном: о странном парне с синими глазами, который исчез, словно призрак, оставив после себя только тепло, тишину и первый за три года глубокий сон. Кто ты? — мысленно спрашивал император, глядя на луну, плывущую над Запретным городом. Ответа не было. Но Чжу Цзин вдруг понял, что впервые за долгое время ему есть, кого искать. И это ощущение — острое, почти болезненное — было гораздо приятнее, чем он мог себе представить. Вернувшись в свои покои, император не стал сразу ложиться. Он сидел у окна, рассматривая свои руки — те самые, которыми сегодня касались чужие, сильные, уверенные пальцы. Он мыл меня как... — Чжу Цзин не мог подобрать слово. Не как слуга. Не как евнух. Не как подчиненный. Как человека. Мысль была странной. Он был императором, сыном Неба, и к нему никогда не относились как к обычному человеку. Даже мать, когда он был ребенком, кланялась ему в пояс, обращаясь «ваше высочество». Слуги падали ниц, не смея поднять глаз. Министры говорили, глядя в пол. Наложницы приходили к нему с дрожью в коленях — от страха или желания, не важно, это было одно и то же: преклонение. А этот... этот мыл его, как моют уставшего путника, как моют брата, как моют друга. И это было так невыносимо хорошо, что Чжу Цзин вдруг испугался. — Ли Чжунь, — позвал он. Старый евнух тут же появился на пороге. — Завтра узнай, кто из банщиков работает сегодня. Всех. До единого. — Слушаюсь, ваше величество. А как я узнаю того, кого вы ищете? Чжу Цзин на мгновение задумался. — У него синие глаза, — сказал он, и голос его дрогнул — впервые за весь день. — И он не похож на евнуха. Ли Чжунь поклонился, ничего не сказав, но в его глазах мелькнула тревога. Он хорошо знал своего господина. Слишком хорошо. И понимал: то, что случилось сегодня в бане, — не просто случайность. Это начало чего-то, что может изменить всё. А император снова смотрел в темноту, и впервые за три года бессонница отступила не потому, что он был слишком измотан, чтобы бодрствовать, а потому, что его мысли были заняты не страхами и тревогами, а одним-единственным лицом. Белая кожа. Синие глаза. Родинка под глазом. И руки, которые касались его как равного. — Вернись, — прошептал Чжу Цзин в пустоту. — Я приказываю тебе вернуться. Но это была не приказ. Это была мольба. И император, сын Неба, владыка Поднебесной, впервые за долгое время чувствовал себя просто человеком, который ждет утра, чтобы снова увидеть того, кто подарил ему покой. Он не знал имени. Не знал происхождения. Не знал, кто этот парень на самом деле и что он делает в Запретном городе. Он знал только одно: он должен увидеть его снова. Луна за окном медленно плыла по небу, отмеряя часы до рассвета, и Чжу Цзин ждал, впервые не засыпая не от страха, а от нетерпения. А где-то в темных переходах Запретного города Лао Цинь, прижимаясь спиной к холодной стене, пытался унять бешено колотящееся сердце. Он только что мыл императора. Собственноручно. И тот... уснул. Что я наделал? — думал парень, глядя на свои дрожащие руки. Если узнают, что я не евнух... Он не закончил мысль. Потому что в голове вдруг всплыло другое: лицо императора, когда тот смотрел на него. Спокойное, расслабленное, без той вечной усталой маски, которую носил на людях. И в груди у Лао Циня что-то странно сжалось. — Нет, — сказал он себе вслух, встряхнув головой. — Мне нужно совсем другое. Я здесь для другого. Но синие глаза его смотрели в темноту, и в них, как в зеркале, отражалось что-то новое, пугающее и манящее, от чего не спрятаться за сажей и не убежать по темным коридорам. Где-то в императорских покоях Чжу Цзин в тот же миг коснулся своей груди, чувствуя странное тепло, которое никак не хотело остывать. В Запретном городе наступала ночь, полная тайн и обещаний. И ни один из них еще не знал, что эта случайная встреча изменит всё. Той ночью к императору не заглянула непрошеная гостья — та единственная, кто не спрашивал разрешения и всегда захватывала полностью. Бессонница. Возможно, мытье в бане так повлияло, а возможно, дело было в чем-то другом, но Чжу Цзин едва вернулся в свои покои, рассеянно проглотил несколько кусков, которые подал Ли Чжунь, и удалился во внутренние комнаты. Он лег на шелковые простыни, еще хранившие дневное тепло, и вместо привычного ворочания из угла в угол, вместо бесконечного перебирания тревог и завтрашних дел, вместо ненавистной бессонной бодрости... Он думал о синеглазом банщике. О том, как уверенно двигались эти руки. О том, как сильно, без тени сомнения, они разминали его затекшие плечи. О странном электрическом разряде, пробежавшем по коже при первом прикосновении. О лице, возникшем из клубов пара, — белом, точеном, с родинкой под глазом и глазами цвета глубокой осенней воды, какие не встретишь в Поднебесной. Кто он? Откуда взялся? Почему работает в бане, если обладает такой внешностью? Чжу Цзин вдруг поймал себя на том, что его веки тяжелеют. Мысли текли медленно, вязко, теряя очертания, превращаясь в смутные образы. Он попытался бороться — так привык, так было всегда, — но тело не слушалось. Мышцы, впервые за долгое время расслабленные, тянули вниз, в мягкую темноту. И он снова не заметил, как уснул. Дыхание выровнялось, лицо разгладилось, исчезла привычная складка между бровями. Чжу Цзин спал спокойно, без метаний, и даже тени на потолке, которые обычно пугал его, казались теперь просто тенями — не более. Ли Чжунь, войдя тихонько в спальню, чтобы проверить, все ли в порядке, замер на пороге. Он видел спящего господина, и сердце его наполнилось такой благодарностью, что он не удержался — подошел к алькову, где стояла небольшая статуэтка Будды, подаренная еще покойной императрицей, и зажег перед ней тонкую свечу. Благодарю, — мысленно произнес он. — Если это тот самый юноша помог моему господину обрести покой, пусть Небо вознаградит его. Если же это случайность... пусть она повторится. Он постоял немного, глядя на мерцающий огонек, затем, оставив помощника дежурить у двери, вышел в коридор. Холодный ночной воздух ударил в лицо, отрезвляя. Ли Чжунь запахнул плотнее теплый плащ и быстрым шагом направился к восточным воротам, где располагалось управление императорскими банями. В голове уже созрел план: пока государь спит, нужно найти этого загадочного банщика. Утром император непременно спросит — а Ли Чжунь должен быть готов ответить. Он вошел в низкое здание, где ютились смотрители и служители бань, и громко окликнул дежурного: — Чэна ко мне. Немедленно. Старый евнух Чэн, главный по всем баням Запретного города, явился в считанные минуты — заспанный, в наспех накинутом халате, но уже настороженный. Такой вызов в неурочный час не предвещал ничего хорошего. — Наставник Ли, — поклонился он, — что случилось? — Собери всех, кто работает в центральной бане. Выстрой их во дворе. Я посмотрю. Чэн вытаращил глаза: — Сейчас? — А когда еще? Конечно сейчас! В голосе главного евнуха прозвучала такая сталь, что Чэн, не задавая больше вопросов, исчез за дверью. Ли Чжунь остался ждать, обдумывая, сколько сможет сказать, а сколько — скрыть. Подробности разглашать незачем. Чем меньше подчиненные знают о делах императора, тем лучше выполнят поручение и тем меньше языков будет молоть лишнее. Через четверть часа он уже стоял во внутреннем дворике перед выстроившимися в два ряда людьми. Все они были в простых синих одеяниях, многие — в легких куртках, накинутых прямо на ночные рубахи. Кто-то зябко кутался, кто-то украдкой зевал, кто-то с тревогой косился на начальство. Все — евнухи. По крайней мере, так должно было быть. — Головные уборы снять! — велел Ли Чжунь. Повинуясь приказу, слуги сняли шапки и повязки. Ли Чжунь не спеша прошелся вдоль обоих рядов, заглядывая в лицо каждому. Да, банные евнухи действительно выглядели лучше других. Они следили за собой, ухаживали за кожей, и не без причины — их работа требовала близкого контакта с высокопоставленными особами. Особенно выделялись трое из личной помывочной — те, кто обычно помогал мыться императору и другим знатным гостям. Говорили, кто-то из родственников предыдущего императора любил такие забавы, посещая баню с евнухами чаще, чем своих жен, и с тех пор в помывочную отбирали самых привлекательных. Трое красивых парней от двадцати до двадцати пяти лет смотрели более смело, чем остальные. Они привыкли к вниманию, и вызов в неурочный час, казалось, их скорее взволновал, чем испугал. У одного даже нашлась родинка — правда, на подбородке, а не под глазом. У другого были большие темные глаза, в полумраке казавшиеся почти черными. У третьего — правильные, точеные черты, которые могли бы соперничать с нефритовой статуэткой. Но ни у кого не было синих глаз. Ли Чжунь прошел по рядам дважды. Нет. Темные глаза, карие, черные, даже у одного — светло-карие, почти янтарные. Но ни одного — синего. Может, в полумраке парильни император ошибся? — с сомнением подумал главный евнух. — Может, ему показалось? Он остановился перед Чэном, который стоял в стороне, нервно теребя рукав. — Чэн, ты всех тут собрал, кто работает в бане? — Да, наставник Ли! Все до единого, кто числится в штате центральной бани! — отозвался тот с готовностью. — А что случилось? — раздался голос одного из «красавчиков» — того, с родинкой на подбородке. В его тоне слышалась плохо скрытая надежда. Ли Чжунь помедлил, взвешивая слова. — Некто сегодня прислуживал императору в купальне, — наконец сказал он. — О, сегодня был только Сяо Вань, — тут же отозвался другой, тот, что с янтарными глазами. — Он убрался быстро и ушел. Я сам его подменял на вечерней смене. Вызвали Сяо Ваня — тощего, вечно испуганного паренька, который трясся так, что у него зубы стучали. Он подтвердил: да, он убирался в бане после обеда, но к вечеру ушел, никого не видел, императора точно не видел, упаси Небо, он бы умер на месте от страха. Ли Чжунь смотрел на дрожащего юношу и понимал: не врет. Этот и мухи не обидит, не то что к императору подойти. — А кто-нибудь еще был в бане сегодня? — спросил он у Чэна. — Никак нет, наставник. Расписание мы строго соблюдаем. Сегодня был не банный день, только уборка. — И никто из посторонних не заходил? — Посторонним вход воспрещен, сами знаете. Ли Чжунь потер переносицу, чувствуя, как начинает болеть голова. Ну не мог же императору примерещиться призрак? Он видел кого-то. Он велел помыть себя. Это не мог быть сон — я сам видел, как он вошел в баню, а вышел оттуда... другим. Он оглядел собравшихся еще раз, внимательно, медленно. Синие глаза. Белая кожа. Родинка под глазом. Ничего. Ни одного человека такой редкой внешности, кто мог бы привлечь внимание. — Ладно, — сказал он наконец. — Вы трое, — он указал на самых красивых евнухов из помывочной, — завтра с утра будьте готовы предстать перед императором. Лица троих осветились такой радостью, что Ли Чжунь едва сдержал вздох. Они явно подумали, что кому-то удалось привлечь внимание правителя, и теперь их ждет повышение, а возможно, и нечто большее. — Ступайте, — махнул он рукой. — Остальные — спать. Когда двор опустел, Ли Чжунь еще долго стоял, глядя на луну, поднимающуюся над крышами Запретного города. В его голове вертелась одна мысль: Если его нет среди банщиков, значит, он вообще не евнух. А если он не евнух и работает в бане... Он не закончил мысль. Ответ был слишком опасным. *** Утро Чжу Цзина началось куда лучше, чем многие предыдущие. Он выспался. Это уже составляло восемьдесят пять процентов залога успешного дня. Не восемьдесят — он знал эту цифру точно, потому что давно научился измерять свое состояние в процентах, как аптекарь отмеряет снадобья. Восемьдесят пять — это когда глаза открываются сами, без усилий. Когда в теле чувствуется сила, а в голове — ясность. Когда не нужно заставлять себя встать и сделать первый шаг, потому что первый шаг получается сам собой. Он потянулся в шелковых простынях — и вдруг поймал себя на том, что улыбается. Просто так, без причины. А может, и с причиной: вчерашние события всплывали в памяти одно за другим, как драгоценные камни из воды: баня, влажный жар, умелые руки... и лицо, возникшее из пара. Он лежал с закрытыми глазами, позволяя воспоминаниям течь свободно. Пальцы, разминающие плечи. Мочалка, скользящая по спине с такой силой, что, казалось, смывает не только грязь, но и годы усталости. Теплые руки на затылке, на висках, на шее. И этот странный электрический разряд при первом прикосновении — он помнил его до сих пор, как помнят вкус редкого вина или звук любимой мелодии. В дверь тихо постучали. — Войдите, — сказал Чжу Цзин, садясь в постели. Ли Чжунь скользнул в комнату с платьем, которое было приготовлено с вечера. Он помог императору встать, подал теплую воду для умывания, затем принялся одевать господина — привычные, отработанные движения, которым не один десяток лет. И тут Чжу Цзин вдруг ощутил разницу. Пальцы Ли Чжуня были аккуратными, привычными, надежными. Он помогал ему одеваться с детства, и в этих прикосновениях было всё: забота, преданность, глубокая привязанность. Но от них не шло того... как это назвать? Заряда, — подумал император. — Электрического заряда. Вчера, когда банщик коснулся его плеча, по коже словно пробежала молния — мягкая, теплая, живая. Сегодня же пальцы Ли Чжуня были просто пальцами. Умелыми, но обычными. Чжу Цзин поймал себя на том, что ждет этого ощущения снова, и тут же одернул себя: глупость. Император не должен ждать прикосновений слуги как мальчишка — первого свидания. — Ты нашел того банщика? — спросил он как можно равнодушнее, завязывая пояс халата. Ли Чжунь помедлил, и эта пауза была красноречивее любых слов. — Я просмотрел всех, кто работает в центральной бане, ваше величество, — осторожно начал он. — Никто из них не подходит под описание. Я велел троим из помывочной, кто обычно помогает мыться, прийти сегодня — возможно, в дневном свете вы... — он запнулся, подбирая слова, — ...вспомните кого-то. — Вспомню? — бровь Чжу Цзина приподнялась. — Ты думаешь, я мог забыть? В голосе императора прозвучала нотка, которую Ли Чжунь не слышал уже очень давно. Не гнев. Не раздражение. Что-то другое... нетерпение? — Я только хотел сказать, государь, что вчера был вечер, в бане царил полумрак, возможно, вы не рассмотрели лицо достаточно хорошо... — Я рассмотрел его достаточно хорошо, — перебил Чжу Цзин. — У него синие глаза, белая кожа и родинка под левым глазом. Таких лиц не забывают, Ли Чжунь. Главный евнух низко поклонился, скрывая выражение своего лица. — Тогда, ваше величество, я должен доложить: среди банщиков центральной бани человека с такими приметами нет. Чжу Цзин замер с рукой, протянутой к гребню. Мгновение он смотрел на Ли Чжуня, потом медленно опустил руку. — Нет? — Я собрал всех, государь. От разнорабочих до старших смотрителей. Ни у кого нет синих глаз. — Но он был там. Я его видел. Я с ним говорил. Он мыл меня, Ли Чжунь! — в голосе императора прорезалась резкость, которой он сам от себя не ожидал. — Ты хочешь сказать, что мне всё привиделось? — Не приведи Небо, ваше величество, — Ли Чжунь поклонился еще ниже. — Я только говорю, что среди штатных работников бани такого человека нет. Возможно, кто-то из посторонних... — Посторонних в императорскую баню? Повисла тишина. Ли Чжунь молчал, понимая, что каждое его слово может усугубить ситуацию. Чжу Цзин отошел к окну, глядя на заснеженный двор, где слуги уже расчищали дорожки. — Приведи этих троих, — сказал он наконец. — Тех, кто обычно моет. Я хочу на них взглянуть. Они вошли в тронный зал, куда их велел привести главный евнух, — трое лучших банщиков Запретного города. Шли они с замиранием сердца, но и с надеждой: слух о том, что император ищет кого-то среди банной прислуги, разнесся быстро, и каждый из них надеялся, что это его ищут. Они низко поклонились, коснувшись лбами холодного пола. — Поднимите головы, — раздался голос сверху. Они подняли. Три пары глаз уставились на императора с разной степенью подобострастия, надежды и трепета. Чжу Цзин смотрел на них внимательно, изучая каждое лицо. Первый — тот, что с родинкой на подбородке, — был красив той яркой, вызывающей красотой, которая сразу бросается в глаза. Большие миндалевидные глаза, полные губы, изгиб бровей, который казался почти кокетливым. Он смотрел смело, даже чуть вызывающе, и в его взгляде читалось: «Я знаю, что хорош собой, и знаю, чего от меня хотят». Не он, — сразу отмел его Чжу Цзин. Вчерашний банщик смотрел иначе. В его взгляде не было этого... расчета. Второй — с янтарными глазами — был красив мягче, утонченнее. Тонкие черты, бледная кожа, длинные ресницы, которые он то и дело опускал, изображая скромность. Но в том, как он это делал, чувствовалась наигранность — жест, отточенный перед зеркалом. Тоже не он. Не тот взгляд. Не та энергия. Третий — самый старший из троих, лет двадцати пяти — был красив строгой, почти суровой красотой. Высокий лоб, четкая линия скул, прямой нос. Он держался с достоинством, без заискивания, но и без той странной свободы, которая была во вчерашнем незнакомце. Чжу Цзин смотрел на них, и чувство разочарования росло с каждой секундой. Да, они были красивы. Возможно, даже очень красивы. Но это была та красота, к которой он привык — ухоженная, отточенная, искусственная. Красота людей, которые знают себе цену и умеют торговаться. Вчерашний банщик был другим. Его красота казалась случайной, непреднамеренной — как если бы природа, создавая его, просто увлеклась и забыла остановиться. Белая кожа, синие глаза, родинка под глазом — всё это не было рассчитано на чужое внимание. Наоборот, он словно пытался спрятать свое лицо, сделать его незаметным. И это — Чжу Цзин вдруг отчетливо понял — было самым привлекательным в нем. — Вы работали вчера в бане? — спросил император, хотя уже знал ответ. — Я был в помывочной до полудня, ваше величество, — ответил первый. — Я менял цветы и проверял печи после обеда, — сказал второй. — Я весь день сопровождал смотрителя Чэна по инспекции, — доложил третий. Никто из них не был в бане вечером. Никто не видел императора. Никто не мыл его. Чжу Цзин кивнул, давая знак, что аудиенция окончена. Когда троица удалилась, он повернулся к Ли Чжуню. — Их нет, — сказал он. — Среди банщиков его нет. — Ваше величество, возможно, это был кто-то из разнорабочих? — осторожно предположил главный евнух. — Я не осматривал их вчера, только штатных банщиков... — Осмотри, — велел Чжу Цзин. — Всех, кто имеет доступ в баню. Разнорабочих, уборщиков, истопников, садовников, кто меняет цветы. Всех. — Слушаюсь, государь. Но... — Ли Чжунь запнулся. — Если его нет среди них? Чжу Цзин замер. Этот вопрос он задавал себе всю ночь, но ответа не находил. — Если его нет, — медленно произнес он, — значит, он тот, кто не должен там находиться. А это уже совсем другая история. В его голосе не было угрозы. Было что-то другое — любопытство? Нетерпение? Или странное, щемящее чувство, похожее на то, как если бы он нашел редкую драгоценность и тут же потерял ее в толпе. — Найди его, Ли Чжунь, — сказал император, отворачиваясь к окну. — Я хочу знать, кто он и откуда взялся. — А если он не евнух, ваше величество? Что тогда? Чжу Цзин не ответил сразу. Он смотрел, как за окном падает редкий снег, белыми хлопьями ложась на красные стены. И в его груди зарождалось странное, давно забытое чувство — смесь любопытства, предвкушения и... надежды? — Тогда, — сказал он наконец, — тем интереснее будет с ним познакомиться. Ли Чжунь поклонился, и в его поклоне было что-то от вздоха облегчения. Он вышел, оставив императора одного. Чжу Цзин стоял у окна и думал о парне с синими глазами. Где он сейчас? Что делает? Знает ли, что его ищет сам император? Ищет, — повторил он про себя это слово и вдруг усмехнулся. Впервые за три года правления ему было что искать. Впервые за три года утро началось не с докладов и проблем, не с бесконечной череды обязанностей и масок, а с простого человеческого чувства. Ему было интересно. И это было так неожиданно, так ново, что он не мог нарадоваться этому ощущению, как ребенок — новой игрушке. — Где же ты? — прошептал он, глядя, как снег за окном засыпает следы на дорожках. — Кто ты? Ответа не было. Но Чжу Цзин вдруг понял, что не хочет быстрого ответа. Впервые за долгое время ему нравилось само ожидание. А где-то в дальних переходах Запретного города Лао Цинь, натирая до блеска медные тазы в маленькой кладовой, услышал от пробегавшего мимо евнуха, что ночью главный евнух собирал всех банщиков и что-то искал. Парень замер, сжимая в руках тряпку, и сердце его пропустило удар. Ищут, — понял он. — Ищут меня? Руки его дрожали, когда он продолжил работу, но в груди билось не только чувство страха. Там было еще что-то — тепло, разлившееся где-то под ребрами, — которое он не мог объяснить. Он вспомнил лицо императора, расслабленное во сне. Вспомнил, как тот вцепился в его руку, не желая отпускать. Вспомнил электрический разряд, пробежавший между ними при первом прикосновении. — Глупости, — прошептал он себе, яростно натирая медь. — Я здесь совсем не для этого. Но синие глаза его смотрели в темноту кладовой, и в них, как в зеркале, отражалось то же нетерпение, что и во взгляде императора у окна. В Запретном городе начинался новый день, полный поисков и ожиданий. И никто не знал, чем закончится эта игра в прятки между правителем Поднебесной и странным парнем с пиратского корабля, который пришел в Запретный город с определенной целью... но теперь уже не был уверен, что эта цель — единственная. Причина, почему Лао Цинь не попал в число тех, кого вызвал главный евнух Ли Чжунь той памятной ночью, была проста: евнух Чэн, управляющий банями, решил перестраховаться. Он вызвал устоявшийся состав — тех, кто работал в центральной бане не один месяц, чьи имена были у него на слуху, чьи лица он знал. Повышение же нового работника произошло буквально накануне, и подробностей о нем управляющий еще не узнал. К тому же, этот парень числился разнорабочим, лишь изредка подменял банщиков, и Чэн просто о нем забыл, когда составлял список для ночного смотра. Лао Цинь же и не приходил в баню постоянно. Там не настолько много работы в небанные дни, чтобы держать лишнего человека. Основные его обязанности были другими — он числился помощником в кладовой отдела угля. Натирал полки, следил за порядком, мыл тазы и другую утварь. На лице у него снова была сажа — это считалось нормальным для слуги из угольного отдела, где вечно коптили печи, грузили черные брикеты, возили тяжелые телеги. Он помогал нагружать повозки углем, а потом развозил их на тачке по всему Запретному городу. Лао Цинь был вынослив — сказывалось детство, проведенное в портовом городе, где приходилось таскать ящики и мешки с товарами. Он работал лучше многих евнухов, которые быстро выдыхались под тяжестью нош, и пользовался этой возможностью, чтобы осмотреться. Каждый раз, толкая телегу по новому маршруту, он внимательно вглядывался в стены, ворота, переходы. Запоминал, где какой пост, в какую смену стоят стражи, куда ведет та или иная калитка. Заодно знакомился с младшими слугами — слово там, слово тут, налаживал контакты мелкими услугами. Придержать дверь, поделиться лепешкой, помочь донести тяжелое. Маленькие узелки человеческой благодарности, которые со временем могут развязаться в нужную сторону. Моя цель. Это единственное, что имеет значение, — думал он, стирая с лица угольную пыль и снова нанося ее, как маскировку. А вчерашнее... вчерашнее было как сон. Многие люди здесь, в Запретном городе, не видели императора никогда, даже издалека. А он вот увидел. И даже помыл. Собственными руками прикасался к телу сына Неба, растирал его спину, массировал голову, чувствовал, как под его пальцами расслабляются мышцы, как затихает тревога, как тяжелеют веки. Лао Цинь отогнал эти мысли, едва они начали принимать опасную форму. Стоит остановиться на этом, — приказал он себе. — У правителя целый гарем прекрасных женщин, опытных наложниц. С ним не сравниться. Да и не нужно. Он еще раз твердо напомнил себе, зачем пришел сюда. И почему нельзя отвлекаться. Но где-то глубоко, под слоями угольной пыли и решимости, теплилось маленькое, глупое, опасное чувство: ему хотелось, чтобы император проснулся. И проснулся хорошо. Чтобы те несколько часов сна, которые он подарил правителю своими руками, стали для того началом чего-то хорошего. Глупости, — одернул он себя, засыпая очередную порцию угля в телегу. — Я здесь для другого. *** В то утро, едва Солнце показалось над крышами Запретного города, окрасив их золотисто-розовым светом, Лао Цинь уже вез свою телегу по расчищенной дорожке. Уголь сегодня требовался во многие дворцы — холода стояли лютые, печи топили не жалея сил. Он уже сделал два рейса к императорскому дворцу — там закончились запасы, и старший распорядитель велел привезти еще одну телегу. Лао Цинь покорно загрузил уголь и покатил тяжелую тачку по знакомому маршруту, минуя боковые ворота, пересекая внутренний двор, где обычно выстраивалась стража. Когда он подъехал к главному входу во второй раз, у крыльца уже собралась небольшая толпа. Лао Цинь остановил телегу в стороне, как велели правила, и опустил голову, делая вид, что проверяет, не рассыпался ли груз. В этот момент из дворца вышел император. Чжу Цзин появился на крыльце в сопровождении главного евнуха Ли Чжуня и двух помощников. На нем был темно-синий халат, расшитый золотыми драконами, поверх накинута меховая накидка — утро выдалось морозным. Император выглядел... иначе, чем вчера в бане. Тогда он был уставшим, расслабленным, почти домашним. Сейчас же, в полном облачении, с прямой спиной и холодным, сосредоточенным взглядом, он казался воплощением власти — недосягаемым, величественным, чужим. Носилки с шестью слугами в нарядной форме уже ждали у крыльца. — Поднимай! — крикнул Ли Чжунь, и слуги, действуя одновременно, слаженно подняли носилки, когда правитель сел. В это время Лао Цинь стоял в стороне со своей телегой, низко склонив голову. Рядом замерла целая группа слуг в таких же синих форменных халатах — они несли воду, тазы, корзины с благовониями. Все опустили головы, никто не смел поднять глаз на императора. Лао Цинь тоже опустил голову. Но взгляд его из-под опущенных ресниц скользнул по свите — по слугам императора, по стражникам, по чиновникам, столпившимся у входа. Казалось, он выискивает что-то — лица, знаки, детали. Но смотрел незаметно, пользуясь тем, что все взгляды прикованы к правителю. Он уже знал, кто из старших евнухов в какую смену дежурит, кто из стражников стоит на южных воротах, кто из поваров имеет доступ к императорской кухне. Каждый день добавлял новые крупицы информации. Кортеж тронулся. Носилки плавно поднялись и двинулись вперед в сопровождении стражи. Лао Цинь проводил их взглядом, уже не скрываясь — все равно никто не смотрел в его сторону. — Эй! Заходи! Кортеж уже уехал! — раздался резкий окрик. Лао Цинь обернулся. К нему направлялся евнух Дэ — худощавый, даже сухой, с вечно недовольным лицом, заместитель Ли Чжуня. Этот славился своим скверным характером и умением придираться к мелочам. — Слушаюсь, — поклонился Лао Цинь и направил тележку к боковым воротам, куда велено было доставлять уголь. Он уже почти доехал до ворот, когда взгляд его упал на землю. Что-то темнело на утоптанном снегу, мелкое, почти незаметное. Лао Цинь на мгновение замер, потом наклонился, делая вид, что поправляет рассыпавшийся уголек, и поднял находку. Это была лента. Шелковая, темно-синяя, с тонкими золотыми нитями, вплетенными в узор. На конце — маленькая кисточка из шелковых нитей, закрепленная нефритовым кольцом. — Это ведь для косы, да? — прошептал он, вертя ленту в пальцах. Он хорошо помнил такие. Вчера, когда расплетал императорскую косу, он аккуратно снял с конца точно такую же ленту — может быть, эту самую — и положил на скамью рядом. Потом, когда мыл императора, когда тот уснул, когда сам спешно покидал баню... он забыл ее завязать обратно. Лао Цинь поднял глаза. Кортеж уже скрылся за поворотом, но он еще видел дальнюю фигуру носилок, покачивающихся на плечах слуг. — Эй, чего встал?! — снова крикнул евнух Дэ. — Уголь вези, бездельник! — Иду, — отозвался Лао Цинь и сунул ленту за пазуху, под рубаху. Он покатил телегу дальше, к угольным складам, но мысли его были уже не здесь. Лента жгла кожу через ткань, напоминая о том, что случилось вчера. О том, что он не просто мыл императора — он прикасался к нему, дышал одним воздухом, видел его лицо расслабленным и уязвимым. Выбрось, — приказал он себе. — Выбрось эту ленту, забудь, что было. Ты здесь не для этого. Но пальцы сжали шелк сильнее. Императорские носилки мерно покачивались, когда Чжу Цзин откинулся на мягкие подушки и прикрыл глаза. Внутри было тепло — слуги заранее поставили жаровни с углями, и ароматный дымок ладана щипал ноздри. Он ехал на утренний совет, который сегодня должен был быть особенно долгим — доклады из трех провинций, жалобы на неурожай, споры о налогах. Чжу Цзин уже прокручивал в голове основные темы, когда его рука машинально потянулась к косе. Это была привычка — теребить конец, перебирать шелковые нити ленты, успокаивая себя перед трудными разговорами. Пальцы скользнули по волосам... и не нашли ничего. Коса кончалась просто так, без закрепления. Шелковая лента, которая должна была держать волосы в порядке, отсутствовала. Несколько прядей уже начали выбиваться, расплетая аккуратное плетение. Чжу Цзин замер. — Ли Чжунь, — позвал он, не открывая глаз. — Я здесь, ваше величество, — тут же отозвался главный евнух, шедший рядом с носилками. — Кто меня причесывал сегодня утром? — Вань-цзы, государь. Что-то не так? Чжу Цзин открыл глаза, посмотрел на распускающуюся косу и вдруг... не рассердился. Он ожидал от себя раздражения — небрежность прислуги всегда выводила его из себя, особенно по утрам. Но сейчас вместо гнева он почувствовал что-то другое. Он вдруг вспомнил, где видел эту ленту в последний раз. Вчера. В бане. Когда синеглазый банщик расплел его косу, он снял ленту и положил на скамью. А потом... потом Чжу Цзин уснул. И никто, видимо, не догадался завязать ее обратно. — Ничего, — сказал император, и в голосе его прозвучало что-то, заставившее Ли Чжуня удивленно поднять бровь. — Просто лента потерялась. — Я пришлю кого-нибудь в баню, может, она там... — Не надо, — перебил Чжу Цзин. — Не надо никого посылать. Он снова закрыл глаза, но мысли о докладах и налогах улетучились. Вместо них перед внутренним взором вставала картина: клубы пара, теплый камень, уверенные руки, разминающие затекшие плечи. И лицо, возникшее из белой пелены, — синие глаза, родинка под глазом, волосы, выбившиеся из-под косынки. Лента потерялась. Та самая лента, которую снял он. Может быть, она до сих пор лежит там, на скамье в бане. А может быть... Чжу Цзин вдруг представил, как банщик заканчивает работу, замечает забытую ленту, поднимает ее, вертит в пальцах. Его пальцы. Те самые, что только что касались императорского тела. Они держат шелк, и, может быть, на мгновение задумываются — а не сохранилось ли на ленте тепло рук того, кто ее носил? Император поймал себя на том, что улыбается. Улыбается в носилках, на пути к утреннему совету, где его будут ждать министры с мрачными лицами и тяжелыми докладами. Это было так неуместно, так непозволительно — и так приятно. Где же ты? — снова подумал он о синеглазом банщике. — Кто ты? Лента. Если она действительно осталась в бане, ее могли выбросить. Или... или кто-то мог забрать. Может быть, он. Тот, кто мыл императора. Чжу Цзин вдруг остро, почти болезненно захотел, чтобы эта лента оказалась у него. Чтобы она лежала у него за пазухой, как украденное сокровище, напоминая о том, что было. Чтобы он носил ее с собой, как... Как талисман, — закончил за себя император и тут же одернул себя. О чем он думает? Он — правитель Поднебесной, сын Неба, владыка всего сущего. А ведет себя как влюбленный мальчишка, который ищет взглядом предмет своей страсти. Но слово «влюбленный», мелькнувшее в голове, заставило сердце биться чаще. Чжу Цзин не знал, что это — любовь, увлечение, благодарность за подаренный сон, простое любопытство. Он знал только одно: этот парень, этот странный, красивый, синеглазый призрак, пробрался туда, куда не проникали ни министры с их интригами, ни враги с их стрелами, ни время с его тяжестью. Он пробрался под кожу. Чжу Цзин потянулся к косе, поймал выбившуюся прядь и накрутил ее на палец, задумавшись. Ленты нет. Вместо нее — пустота. Но эта пустота почему-то не раздражала, а, наоборот, наполняла чем-то новым, неизведанным. — Ли Чжунь, — снова позвал он. — Да, государь? — То, что я искал вчера... найди. Кем бы он ни был. Где бы ни прятался. Найди. Главный евнух поклонился, не показывая удивления. Но про себя отметил: никогда еще его господин не говорил о поиске человека таким голосом. В этом голосе не было приказа. В нем была... мольба. — Слушаюсь, ваше величество, — тихо сказал Ли Чжунь и ускорил шаг, чтобы по прибытии во дворец сразу отдать распоряжения. А Чжу Цзин снова закрыл глаза и представил себе парня с синими глазами. Каким он был сейчас? Нанес ли снова сажу на лицо? Работает ли в бане или таскает уголь, как простой разнорабочий? И лежит ли у него за пазухой шелковая императорская лента — украденная, подобранная, сохраненная? Сохрани, — мысленно попросил Чжу Цзин, хотя знал, что тот его не слышит. — Сохрани эту ленту. И однажды... Он не закончил мысль. Но где-то в груди, там, где еще недавно была только усталость и пустота, затеплилось маленькое, теплое, опасное пламя. Он будет искать. Он найдет. А когда найдет... Чжу Цзин улыбнулся своим мыслям, не замечая, что Ли Чжунь, бросивший быстрый взгляд в окошко носилок, увидел эту улыбку и чуть не споткнулся на ровном месте. Три года — три долгих года — он не видел своего господина таким. Пусть Небо поможет нам найти этого юношу, — подумал главный евнух. — Кем бы он ни был. Где бы ни прятался. Потому что, кажется, от этого сейчас зависит больше, чем от всех докладов министров вместе взятых. А где-то в угольных складах Запретного города Лао Цинь высыпал последнюю порцию угля и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, достал из-за пазухи шелковую ленту. Она пахла ладаном и еще чем-то — неуловимым, сладковатым, чужим. Императорским, — понял парень, и сердце его пропустило удар. — Выбрось, — прошептал он, глядя на переливающиеся золотые нити. — Выбрось, пока не поздно. Но пальцы сжались так сильно, что ногти впились в ладонь. Лента осталась у него. — Я верну ее, — сказал он себе, пряча находку обратно. — При случае. Вежливо верну. Он знал, что врет. И лента, прижатая к сердцу, знала это тоже. В Запретном городе продолжался день, полный забот, интриг, докладов и угольной пыли. Но где-то под слоями всего этого уже зарождалось что-то новое — тонкое, хрупкое, невысказанное. Связь между правителем и слугой, которую они оба еще не осознавали, но уже чувствовали: каждый на своем месте, в разных концах огромного города, но под одним небом. И это небо, казалось, смотрело на них с особой, понимающей усмешкой. Уголь следовало развезти в ключевые места, включая дворец Небесной чистоты, где император принимал посетителей. И раз его носилки уже выехали, стоило поторопиться и доставить уголь туда — пока правитель будет заниматься делами, слуги успеют протопить помещения, чтобы к его возвращению было тепло. Лао Цинь подул на замерзшие пальцы — дыхание вырывалось белым облаком, моментально тая в морозном воздухе — и взялся за лопату. Движения были отработанными до автоматизма: зачерпнуть, поднять, пересыпать в тележку. Черная пыль поднималась в воздух, оседала на одежде, на лице, смешиваясь с сажей, которую он нанес утром. Он быстро накидал угля, наполняя свою тележку почти до краев. Сегодня предстояло много рейсов — холода не шутили, печи требовали топлива каждые несколько часов. «Если бы можно было взять лошадь, — задумался Лао Цинь невольно, вытирая лоб тыльной стороной варежки, — я мог бы отвозить больше угля в телеге больших размеров». Он остановился на мгновение, глядя на свою ручную тележку — деревянную, скрипучую, с одним колесом, которое вечно норовило съехать в сторону. Им нравится ручной труд? Или так дисциплинируют людей? Императора носят на руках, это ладно — традиция, символ того, что вся Поднебесная служит своему правителю. Но неужели для угля нельзя взять лошадь? Тогда бы он вместо трех рейсов до одного дворца делал бы один и меньше торопился. Меньше мерз на ветру. Меньше выматывался до состояния, когда вечером руки трясутся от усталости. Вон, например, евнух, отвозящий ночные горшки, — тот вообще разъезжает на большой телеге, запряженной старой, но выносливой лошадью. И никто не говорит, что это слишком роскошно для такой грязной работы. Лао Цинь даже спросил как-то об этом у старшего евнуха — пожилого, вечно кашляющего мужичка с кислым лицом. Тот лишь отмахнулся, как от назойливой мухи: — Хочешь лошадь? Купи. Нам не выделяют достаточно средств для этого. Купи. На что? На те жалкие монеты, которые платят разнорабочему? Лао Цинь только усмехнулся про себя и больше не задавал глупых вопросов. Сегодня ему особенно не везло — напарник, с которым они обычно развозили уголь вдвоем, простыл. В зимние дни это не редкость: то один слег, то другой. Люди кашляли, чихали, ходили с красными носами, и начальство только отмахивалось — работай, не привередничай. Так что пришлось Лао Циню самому взяться за ручки телеги. Все бы ничего, но больше всего он страдал именно от холода. Пальцы даже в варежках замерзали — толстые, грубые рукавицы, выданные со склада, давно прохудились, и ледяной ветер без труда находил дорогу к коже. По скользким дорогам было сложнее идти, ноги разъезжались на утрамбованном снегу, а тяжелый уголь тянул телегу вниз, заставляя напрягаться каждую мышцу. Лао Цинь перехватил ручки поудобнее и сделал глубокий вдох. «Ничего, — утешил он себя. — Зато я запоминаю маршруты. И так интереснее, чем сидеть в кладовой и натирать полки, пока остальные спят». Это было правдой. Каждая поездка — это новые детали: где какой пост, в какую смену стоят стражи, куда ведет та или иная калитка, кто из слуг с кем дружит, а кто враждует. Информация текла к нему, как вода сквозь пальцы, но он старался удерживать самое важное. «Зато вечером могу умыться в бане», — добавил он про себя, и эта мысль согрела лучше любой печи. Вдобавок за развозку без напарника ему платили чуть больше. Старший евнух, несмотря на свою вечную брюзгливость, оказался не лишен справедливости и поощрял так бедолагу, который подменял собой лошадь. Лишние монеты в кошельке — это лишняя возможность когда-нибудь... Лао Цинь не закончил мысль. Цель была слишком важной, чтобы думать о ней на ходу, посреди людного двора. Он толкнул телегу и двинулся в путь. Дорога до дворца Небесной чистоты была ему уже знакома. Лао Цинь толкал телегу, стараясь не смотреть по сторонам слишком откровенно, но краем глаза отмечал каждую деталь: новые трещины в стене, свежие следы от колес на снегу, стражника, который сегодня стоял не на обычном месте, а на несколько шагов левее. Телега мерно скрипела, колесо постукивало на неровностях, уголь изредка осыпался с горки, и Лао Цинь то и дело останавливался, чтобы подобрать рассыпавшееся добро — уголь в Запретном городе ценился, каждую горстку учитывали. Он уже почти доехал до поворота, когда заметил впереди знакомую процессию. Носилки императора. Они двигались неспешно, в окружении стражи и слуг. Золотые драконы на темно-синем шелке поблескивали на солнце, носилки мерно покачивались на плечах шести носильщиков в нарядной форме. Лао Цинь инстинктивно замедлил шаг, хотя знал, что ему не положено обгонять кортеж. Он и не собирался — просто оказалось, что они движутся в одном направлении, и его телега с углем, как ни странно, шла примерно с той же скоростью. Он увидел императора издали. Правитель остановился перед небольшим храмом, что стоял на пути к дворцу Небесной чистоты. Чжу Цзин вышел из носилок, и слуги тут же опустили их на землю. Он направился к ступеням, явно намереваясь помолиться перед рабочим днем — традиция, которую соблюдали многие императоры, но не все так ревностно, как этот. «Попросите, чтобы теплее стало», — невольно хмыкнул Лао Цинь про себя, глядя, как правитель в своем меховом халате поднимается по каменным ступеням. Но мысли его тут же свернули в другую сторону. Рука сама собой нащупала ленту за пазухой — шелковая, прохладная, с золотыми нитями. Лао Цинь присмотрелся, пытаясь разобрать, что на конце косы императора, но расстояние было слишком большим, да и голова правителя скрылась в тени храмовых ворот. Не видно. Наверно, новая лента. Или вовсе без ленты, как сегодня утром? Или кто-то уже завязал новую, пока император завтракал? Лао Цинь почувствовал странный укол — что-то вроде ревности, хотя чему ревновать? Он всего лишь банщик, который случайно забыл завязать чужую косу. Сейчас у императора есть десятки слуг, которые сделают это лучше и быстрее. А его лента — просто лента, ничего не значащая вещь. Но пальцы все равно сжали шелк сильнее, и Лао Цинь не торопился убирать руку. — Проезжай! — окликнул его один из стражников, стоявших в оцеплении. — Успеешь отвезти, пока император молится. Стражник, молодой парень с румяными от мороза щеками, смотрел без злобы — скорее с пониманием. Видно, сам мерз на посту и не хотел задерживать такого же продрогшего работягу. — Спасибо, — кивнул Лао Цинь, берясь за ручку телеги. Он прошел мимо храма, стараясь не смотреть в сторону императора. Сосредоточиться на дороге, на телеге, на угле. Ничего лишнего. Он здесь — слуга, разнорабочий, человек, который тянет лямку ради своей цели. Но шелковая лента, прижатая к груди, напоминала о том, что вчера все было иначе. Император тем временем поднимался по ступеням храма, теребя свою косу. Это было нервное движение, которого он сам за собой не замечал — пальцы скользили по волосам, накручивали пряди, спускались к концу, где... ничего не было. Новой ленты ему еще не завязали — он отказался, сказав, что сделает это позже сам. Слуги удивились, но перечить не посмели. Пальцы снова и снова натыкались на пустоту. Чжу Цзин знал, почему он не велел завязывать новую ленту. Он хотел, чтобы та, старая, нашлась. Чтобы ее нашли и вернули. Или чтобы тот, кто ее взял, сам пришел и... Что? — спросил он сам себя. — Пришел и вернул? Или пришел и остался? Он вошел в храм, и привычный запах ладана окутал его, успокаивая. Но мысли не уходили. Сегодня утром, когда носилки тронулись, он еще раз проверил косу — никакой ленты. Слуги, одевавшие его, клялись, что лента была на месте, когда они заканчивали. Значит, она потерялась уже по дороге? Или... или ее сняли в бане, и она до сих пор там лежит, забытая в спешке? Чжу Цзин вспомнил, как банщик расплетал его косу. Аккуратно, но быстро, без лишнего благоговения. Лента тогда легла на скамью, и больше император ее не видел. Может быть, он взял ее? — мелькнула мысль. — На память? Или случайно? Почему-то мысль о том, что синеглазый парень мог забрать его ленту, не вызвала гнева. Наоборот — Чжу Цзину стало тепло, почти радостно. Если он взял, значит, он помнит. Значит, я ему не безразличен. Даже если просто как император — но запомнил, не выбросил, сохранил... Он опустился на колени перед алтарем, но молитва не шла. Перед глазами стояло лицо — белая кожа, синие глаза, родинка под глазом. И руки. Теплые, уверенные, сильные руки, которые касались его как равного. Чжу Цзин закрыл глаза и попытался сосредоточиться на молитве. Просил не о победах в битвах и не о богатом урожае — о том, что было важнее всего сейчас. Пусть я найду его. Пусть он не исчез. Пусть... Он не закончил. Потому что понял, что просит не для империи — для себя. И это было непривычно, почти стыдно. Император не должен молиться о таких вещах. Но он все равно прошептал: — Пусть лента найдется. Пусть тот, кто ее взял, будет жив и здоров. И пусть... пусть однажды он придет ко мне сам. Чжу Цзин открыл глаза, поднялся с колен и вышел из храма, щурясь от яркого солнца, отражавшегося от снега. — Ли Чжунь, — позвал он. — Да, государь? — Усиль поиски. Я хочу знать, кто этот банщик, к концу дня. — Слушаюсь, ваше величество. Но... — главный евнух запнулся, — если его нет среди штатных работников, это может занять больше времени. — Тогда найди того, кто знает, кто он. Спроси у слуг, у разнорабочих, у стражников. Кто-то же его видел. Кто-то же с ним говорил. Чжу Цзин сел в носилки, и процессия снова тронулась. Он откинулся на подушки и вдруг почувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Повернул голову — и увидел вдалеке фигуру в синем халате, толкающую телегу, полную черного угля. Парень стоял в стороне, низко опустив голову, но что-то в его осанке, в том, как он держался, показалось Чжу Цзину смутно знакомым. Он присмотрелся внимательнее, но расстояние было слишком велико, а лицо скрыто под шапкой и, кажется, измазано сажей. Просто разнорабочий. Один из многих. Нет, — подумал Чжу Цзин, — мой банщик не мог быть простым угольщиком. У него слишком белая кожа, слишком красивые руки для такой работы. Носилки повернули за угол, и фигура скрылась из виду. Чжу Цзин еще несколько мгновений смотрел туда, где она только что была, потом отвернулся. — Ли Чжунь, — сказал он, — разнорабочих из угольного отдела ты проверял? — Еще нет, ваше величество. Сегодня ночью планировал. — Проверь. Внимательно. — Слушаюсь. Носилки покачивались, унося императора к делам. А где-то позади, толкая тяжелую телегу с углем, Лао Цинь вдруг почувствовал странный холодок — будто кто-то прошелся по его спине невидимыми пальцами. Он обернулся, но за поворотом никого не было. Только снег, стены и далекий звук колокольчиков на императорских носилках. Он снова нащупал ленту за пазухой. — Глупости, — сказал он себе. — Я здесь для другого. Но сердце стучало быстрее, чем нужно при ходьбе с тяжелой телегой. И он знал почему. Он прошел мимо. Всего в нескольких десятках шагов. Я видел его. Он меня — нет. И слава Небу. Лао Цинь не знал, что император, проезжая мимо, бросил взгляд на его фигуру. Не знал, что Чжу Цзин почувствовал то же странное узнавание, что и он сам. Не знал, что их разделяло всего несколько мгновений и несколько десятков шагов. Но лента, прижатая к груди, хранила тепло. И это тепло было ответом на молитву, которую император только что прошептал в храме. Свои накопления сейчас Лао Цинь не тратил на себя. Еду давали — казенная похлебка, рисовая каша, иногда кусок рыбы или соленый овощ. Одежда тоже была — синий форменный халат, ватные штаны, теплая куртка для работы на улице. Не роскошь, но жить можно. Так что серебро, которое он получал за свои труды, парень аккуратно складывал в небольшой кожаный мешочек, зашитый в подкладку куртки. Для своего будущего. Лао Цинь давно понял: продвижение в Запретном городе зависит даже не от того, евнух ты или нет, а от наличия связей и денег. Связи открывают двери. Деньги смазывают петли. А без того и другого можно всю жизнь таскать уголь и утираться сажей. Деньги хотели тут все, особенно на низших постах. Младшие евнухи, разнорабочие, истопники, водоносы — каждый был готов за несколько монет закрыть глаза на то, на что не должен, или сделать то, что не обязан. Лао Цинь уже убедился в этом на собственном опыте. Несколько серебряных монет, вложенных в нужные руки, открыли ему доступ в баню. Еще несколько — и он получил возможность подменять банщиков. И это только начало. Конечно, не евнуху путей меньше — это факт. Но перевестись на более чистую и менее выматывающую работу — почему нет? Он не метил куда-то в императорский двор, не строил иллюзий о высоких должностях. Тем же развозчиком горшков — почему бы и нет? Просто сидеть на повозке, править лошадью и помогать доставлять нужники. Работа не самая благородная, зато открывался путь в те дворцы, куда ему было нужно попасть. Нет, не ради завоевания какой-нибудь красотки. Вот уж гиблое дело — на императорских жен смотреть. Одна неосторожная улыбка в сторону наложницы — и прощай, голова. Нужны были маршруты. План. Новые знакомства. Евнухи и служанки, стражники, работающие во внутренних покоях. Все они — часть большой мозаики, которую Лао Цинь складывал в своей голове уже полгода. Понять, в каком дворце это произошло, — думал он, толкая телегу обратно на склад. — Вернее, в каком — я знаю, но подобраться бы ближе. Узнать, кто там бывает. Кто входит. Кто выходит. Когда и почему. Цель была ясна. Пути к ней — туманны. Но каждый день, каждая поездка, каждый разговор приближали его хоть на шаг. И сегодня должен был случиться еще один маленький шаг. Лао Цинь действовал через младшего распорядителя — снабженца, отвечающего за доставку нужных вещей во дворцы, включая уголь. Евнух Цэ был молод, амбициозен и, что важнее, падок на серебро. Лао Цинь уже несколько раз «благодарил» его за помощь, и тот проникся к угольщику с синими глазами — пусть и спрятанными под слоем сажи — определенным расположением. Сейчас Лао Цинь ждал его у входа во дворец Небесной чистоты, куда только что привез очередную партию угля. Телега была почти пуста — остатки черной пыли на дне. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и грел дыханием замерзшие пальцы. Из боковой двери выскользнул знакомый силуэт. — Приехал! — Евнух Цэ потер руки, довольно улыбаясь. — Вот молодец, давай, грузи. Повезло — императора ещё нет. — Едет он, из храма уже, — отозвался Лао Цинь, хватая лопату. — Слушай, а что там насчет моей просьбы, а? Он работал споро, перекидывая уголь с телеги в плетеные лотки, на которых евнухи заносили топливо внутрь дворца. Каждое движение выверено, каждое — без лишних усилий. Но мысли были не об угле. Евнух Цэ, молодой, сам амбициозный, понятливо кивнул. Он стоял чуть поодаль, следя, чтобы никто из посторонних не приближался — разговор был не для чужих ушей. — Понимаю, — сказал он, понижая голос. — Тебе надоело таскать уголь. Лао Цинь бросил лопату и показал ему свои прохудившиеся перчатки. Пальцы выглядывали наружу, красные от холода, с обломанными ногтями и мозолями. — Сам посмотри, — сказал он. — Еще пара недель — и я останусь без пальцев. Евнух Цэ поморщился — то ли от вида, то ли от сочувствия. — В общем, дело такое, — сказал он, понижая голос еще больше. — Нашел я тебе место. Не развозчика горшков — туда сложнее устроиться. — Почему? — удивился Лао Цинь. — Все же носы воротят от такого! — Именно поэтому, — евнух Цэ потер два пальца между собой, изображая монеты. — Во дворцах развозчику платят. Каждый дворец передает «благодарность», понимаешь? — Вот как? — Лао Цинь замер на мгновение, переваривая информацию. — Поощряют вонючее дело? — А то. Поэтому евнух там и работает столько времени. Хочет передать место своему брату и никому другому. Жирный кусок, никому не отдаст. Лао Цинь наполнил один лоток — его тут же подхватили и унесли внутрь — и начал ссыпать уголь во второй. Работа не прекращалась ни на миг, пока они разговаривали. — А как быть? — спросил он, не поднимая головы. — Есть место развозчика воды, — сказал евнух Цэ. — Да, там тоже тяжести надо таскать, тяжелые бочки, но! — он поднял палец, привлекая внимание. — Послушай, дадут вторую лошадь. Одна уже есть. Будешь возить также ранним утром, иногда вечерами. В банные дни — выходной, в своей бане отдохнешь. Лао Цинь выпрямился, сжимая в руках лопату. — Беру, — сказал он, не раздумывая ни мгновения. Лошадь. Даже две! И вода — чище угля. Чистая работа — по крайней мере, лицо не будет вечно черным от сажи. И главное — лошадь. На лошади можно быстрее, можно больше, можно в те места, куда на ручной телеге не добраться засветло. — А ещё, — добавил евнух Цэ, хитро прищурившись, — можешь возить тот же уголь, когда понадобится, на телеге с лошадьми. Разрешаю. Нам уголь сейчас очень нужен. Он хмыкнул, довольный собой. — Вообще неудобно, что телега у тебя маленькая. Три рейса туда-сюда вместо одного. Неэффективно. — Я просил у управляющего, — вздохнул Лао Цинь, когда телега опустела. — Он сказал: «Купи сам». На какие деньги? Лошади дорогие. — Он старый жмот, — отмахнулся евнух Цэ, оглядываясь по сторонам. — Средства на лошадь выделяются. На каждую телегу положена лошадь или вол, ты что, не знал? Но он на эти деньги покупает еще угля. Перестраховывается, смекаешь? Если зимой не хватит топлива — с него же спросят. А так у него угля в два раза больше, чем нужно. И лошадей — в два раза меньше. Вот оно что, — подумал Лао Цинь. Старый жмот. Экономит на лошадях, покупает уголь. А люди мёрзнут и надрываются на ручной тяге. И никто не жалуется — потому что кто их, простых разнорабочих, слушать станет? — Так что, — евнух Цэ хлопнул его по плечу, — радуйся. Со следующей недели выходишь на новое место. Я скажу, что ты проверенный. И лошадей тебе дадут — старых, правда, но дышат еще. — Спасибо, — искренне сказал Лао Цинь. — Я не забуду. — Знаю, — усмехнулся евнух Цэ. — Ты всегда помнишь. Это я в тебе и ценю. Он уже собрался уходить, когда из-за угла донесся голос: — Император едет! Оба замерли. Лао Цинь инстинктивно выпрямился, хотя они стояли за дворцом, в стороне от главного входа. Сюда процессия не заходила — носильщики и слуги знали свои маршруты. Так что они никак не мешали продвижению. Евнух Цэ метнулся в боковую дверь, бросив на прощание: — Сегодня вечером зайди, бумаги оформим! И исчез. Лао Цинь остался один у пустой телеги. Он слышал, как где-то за стеной звуки шагов, скрип, команды главного евнуха. Носилки императора только что прибыли. Правитель вошел во дворец. Лао Цинь перевел дыхание, поправил шапку и взялся за ручки телеги. Остался еще один рейс сюда — последний перед обедом. Потом можно будет поесть горячего и немного отдохнуть в кладовой, прижавшись спиной к теплой печи. Он толкнул телегу и покатил обратно к угольным складам. Снег скрипел под ногами, дыхание вырывалось белыми клубами, но на душе было неожиданно легко. Вода. Лошади. Новое место. Еще один шаг ближе к цели, — думал он, мерно шагая по дороге. И все же где-то на задворках сознания теплилась другая мысль: Император сейчас там, за стеной. Всего в нескольких десятках шагов. Я мог бы увидеть его снова, если бы... Он оборвал себя. Нельзя. Не сейчас. Не так. Но пальцы сами нащупали ленту за пазухой, и Лао Цинь не убрал руку до самого склада. Император тем временем вошел во дворец Небесной чистоты, и привычная суета придворной жизни тут же поглотила его. Министры ждали с докладами, секретари — с бумагами, слуги — с чаем и благовониями. Чжу Цзин сел на трон, принимая положенную чашу с теплым напитком, и жестом отпустил всех, кто был не нужен. Остались только Ли Чжунь и два секретаря с низко опущенными головами. — Докладывай, — устало сказал император, беря в руки первый свиток. Но мысли его были не здесь. По дороге от храма до дворца он снова видел того разнорабочего с телегой. Синий халат, шапка, надвинутая на глаза, лицо, измазанное сажей. Ничего особенного. Обычный угольщик, каких сотни в Запретном городе. И все же... Что-то было в его осанке. В том, как он держался, когда толкал телегу. Не сутулился, как большинство слуг, не сгибался под тяжестью ноши. Держал спину прямо — почти как... как солдат. Или как человек, привыкший к физическому труду с детства, но не сломленный им. Чжу Цзин поймал себя на том, что смотрит в свиток, но не видит ни одной иероглифы. Перед глазами стояла фигура в синем — и почему-то казалось, что он уже видел ее раньше. Не сегодня, не вчера, а... когда-то. Глупость, — подумал император. — Просто усталость. Или голод. Надо поесть. Он отложил свиток и повернулся к Ли Чжуню: — Принеси завтрак. И скажи... — он запнулся, не зная, как сформулировать. — Тех разнорабочих, что возят уголь, ты проверил? Главный евнух едва заметно напрягся. — Еще нет, ваше величество. Сегодня вечером, как и планировал. — Проверь заодно, — Чжу Цзин сделал паузу, подбирая слова, — не появился ли среди них кто-то новый. В последние недели. Может, перевелся из другого отдела. — Слушаюсь, государь. А есть какие-то особые приметы? Император промолчал. Он не мог сказать Ли Чжуню: «Ищи парня с белой кожей и синими глазами, который мажет лицо сажей, чтобы его не узнали». Это звучало бы безумно. Как бред уставшего человека. — Ничего особенного, — сказал он наконец. — Просто... если увидишь кого-то необычного, доложи. — Слушаюсь. Ли Чжунь поклонился и вышел, оставив императора одного. Чжу Цзин снова взял свиток, но мысли его упрямо возвращались к тому, что было вчера. Баня. Пар. Теплые руки. Сон. И сегодня — фигура в синем, толкающая телегу. Что-то знакомое в том, как он двигался. Может быть, плечи? Или то, как он наклонял голову? Или мне просто кажется? — спросил себя император. — Я хочу его найти — и вижу его там, где его нет? Он не знал ответа. Но знал одно: до вечера, когда Ли Чжунь принесет результаты проверки, он не сможет думать ни о чем другом. Чжу Цзин отложил свиток, подошел к окну и посмотрел на двор, где несколько слуг разгребали снег. Вдали, у самых ворот, он заметил фигуру в синем — тот вкатывал пустую телегу, направляясь к угольным складам. Опять он, — подумал император, вглядываясь в удаляющуюся спину. Фигура скрылась за поворотом, и Чжу Цзин вдруг ощутил странную пустоту — как будто ушло что-то важное, чего он не успел разглядеть. — Ли Чжунь! — позвал он, хотя главный евнух только что вышел. В дверь тут же заглянул помощник. — Передай Ли Чжуню, — сказал император, — пусть начнет с угольщиков. Сегодня. Сейчас. — Слушаюсь, ваше величество. Помощник исчез, а Чжу Цзин остался у окна, глядя на пустой двор. Снег падал редкими хлопьями, белыми точками тая на красных стенах. Где-то там, среди складов и кладовых, ходил человек, который, возможно, держал в руках его шелковую ленту. Император коснулся своей косы — пустой, без украшения — и улыбнулся чему-то, чего сам до конца не понимал. — Найду, — сказал он тихо, так, чтобы никто не услышал. — Где бы ты ни прятался. За окном падал снег, и где-то в угольных складах Лао Цинь, высыпая последнюю порцию угля, вдруг чихнул, не понимая почему. Ему показалось, или в воздухе запахло чем-то знакомым? Ладаном? Или просто показалось? Он покачал головой, взялся за пустую телегу и пошел обедать, напевая себе под нос мелодию, которую когда-то слышал в портовом городе. Ни он, ни император не знали, что их разделяет всего несколько стен и несколько часов ожидания. Но оба чувствовали это — странное, необъяснимое притяжение, которое не имело имени. Пока что. Устроившись в главном зале, император начал приём, и первые же посетители вскоре ощутили разницу. Обычно Чжу Цзин сидел мрачный — тяжелая голова, непослушные мысли, вечная борьба с дремотой, которую нельзя победить, но можно отсрочить. Смотрел он либо прямо перед собой невидящим взглядом, либо тер переносицу, пытаясь прогнать наваждение, либо подпирал щеку ладонью, скрывая, что глаза слипаются. Слушал — и вроде не слушал. Принимал решения нередко в спешке, лишь бы побыстрее закончить, а потом злился, если ошибался при этом. Министры и другие посетители не знали о бессоннице — эта тайна хранилась строже, чем императорская печать, — но чувствовали, что с правителем что-то не так. Он напряжён. Ему трудно сконцентрироваться долго на чём-то рутинном. Взгляд то и дело стекленеет, голос становится тише, паузы — длиннее. Сегодня всё было иначе. Чжу Цзин сидел ровно, не горбясь и не опираясь на подлокотник трона. Его глаза — ясные, живые, без привычных теней под ними — смотрели на каждого входящего с вниманием, которого министры не видели уже очень давно. Он слушал, и в паузах между словами посетителей не проваливался в дремотную пустоту, а обдумывал услышанное, подмечая нюансы, улавливая противоречия, находя ошибки в докладах. Он изучал документы — не скользил по ним взглядом, торопясь перевернуть страницу, а вчитывался, иногда переспрашивал, требовал пояснений. Секретари, привыкшие к тому, что император подписывает бумаги почти не глядя, сегодня растерянно переглядывались. Министры, ожидавшие привычной резкости и поспешности, вдруг получали обстоятельные, продуманные ответы. День покатился гладко и продуктивно. Настолько хорошо, что сам правитель осознал это только тогда, когда принял всех посетителей, запланированных на первую половину дня. А это не случалось почти с момента начала правления — обычно прием затягивался далеко за полдень, посетители накапливались, нервы накалялись, и к концу Чжу Цзин уже с трудом держал глаза открытыми. Сегодня же он закончил до обеда. В распоряжении появилось время — драгоценное, редкое, почти забытое. Время, которое не нужно было тратить восполнение упущенного. Время, которое можно было использовать с умом. Чжу Цзин велел принести стопку годовых отчетов — приближался конец года, все ведомства подбивали итоги и приносили правителю на проверку. Обычно эта гора свитков наводила на него тоску: глаза слипались от цифр, мысли путались, и он либо откладывал проверку на потом, либо просматривал кое-как. Сегодня он взял первый свиток с интересом, почти с азартом. Это всё из-за сна? — размышлял император, когда последний утренний посетитель ушел, явно довольный результатом аудиенции. — Я выспался и полон сил? Неужели всё так просто? Он велел принести обед. И снова — разница. Обычно Чжу Цзин ел торопливо, закидывая в себя как можно больше разной еды, словно компенсируя недостаток сна этим механическим насыщением. Он почти не чувствовал вкуса, не замечал, что ест, — просто выполнял ритуал, необходимый для поддержания тела. Сегодня он ел не спеша. Отщипывал маленькие кусочки, прожёвывал каждый тщательно, чувствуя вкус — риса, рыбы, маринованных овощей, прозрачного бульона. Пил чай маленькими глотками, любуясь из окна на снежинки, которые медленно кружились в воздухе, падая на красные стены и желтую черепицу крыш. Было тихо, спокойно, хорошо. И он знал, кому обязан этим состоянием. Тот банщик, — думал Чжу Цзин, отставляя пустую чашку. — Выходит, он помог мне помыться, и это дало возможность выспаться? Мне что, теперь каждый вечер в баню ходить? Он усмехнулся собственной мысли. Конечно, можно было бы изменить расписание, добавить банные дни. Ради крепкого сна он готов на многое — на всё, если честно. Но... Но в баню император ходил и раньше. Его мыли те самые красивые евнухи — умелые, почтительные, старательные. Это не давало подобного эффекта. После банных дней он, может быть, чувствовал себя чуть лучше, но ненамного. Бессонница никуда не уходила. Выходит, дело всё же в том незнакомце. В его руках. В его прикосновениях. В том, как он мыл — сильно, уверенно, без подобострастия. В том, как он молчал — не трепал нервы, не лебезил, не пытался угодить сверх меры. В нём самом. Чжу Цзин вдруг почувствовал, что хочет увидеть его снова. Не просто найти — увидеть. Посмотреть в эти синие глаза, услышать его голос, почувствовать его руки на своем теле. Он поймал себя на этой мысли и не испугался. Только удивился — как быстро привыкаешь к тому, что раньше казалось невозможным. — Ли Чжунь, — позвал он. Главный евнух, всё это время стоявший у двери, шагнул вперед. — Поиски идут? — Всё в процессе, ваше величество, — отозвался Ли Чжунь. — Я отправил на поиски Дэ. Он проверяет угольные склады — таких в Запретном городе несколько. Заодно просматривает разнорабочих. — Угольные склады? — Чжу Цзин поднял бровь. — Ты думаешь, он мог быть среди угольщиков? — Не знаю, государь. Но если он не числится среди банщиков, значит, он имеет доступ к бане каким-то другим способом. А угольщики часто приходят топить печи. Возможно, он один из них. Чжу Цзин кивнул, хотя в душе сомневался. Тот парень — с белой кожей, с ухоженными руками — не мог быть простым угольщиком. Но он не стал спорить. Пусть ищут. Может быть, они найдут то, что он упустил. — Доложи, как будут новости, — сказал он и вернулся к свиткам. Но мысли его то и дело возвращались к тому, что происходило сейчас за стенами дворца. Где-то там, в холодных складах и кладовках, его искали. Не зная, кого ищут. Не зная, зачем. Просто исполняли приказ. А он — император, владыка Поднебесной — сидел и ждал вестей, как простой смертный, как влюбленный мальчишка. И это ожидание было сладким. Поиски усложнялись тем, что ищущие не знали, кого они ищут и зачем. Слова «найди странного рабочего, который привлёк бы внимание» не слишком помогали. Евнух Дэ, получив инструкции от Ли Чжуня, лишь пожал плечами и отправился выполнять поручение. Странного рабочего. В Запретном городе, где каждый второй — странный. Где у евнухов высокие голоса и гладкие лица, у стражников — тяжелые взгляды, у служанок — быстрые ноги. Что значит «странный»? Слишком красивый? Слишком молчаливый? Слишком умный для своего положения? Дэ решил действовать просто: обойти все угольные склады, посмотреть на разнорабочих, задать пару вопросов. Если никто не привлечет внимания — значит, не привлечет. Император, может, сам не знает, кого ищет. Он пришел на склад, где работал Лао Цинь, к тому моменту, когда парень сидел в кладовке и ел. Обед был скудным — миска рисовой каши с кусочком соленой редьки, кружка горячей воды. Лао Цинь жевал медленно, грея руки о кружку, когда в дверь громко постучали. — Все на выход! Проверка! Он вышел вместе с остальными — четверо слуг, двое отсутствовали по болезни. Построились в ряд, опустив головы, как положено. Лао Цинь стоял вторым с краю, сложив руки перед собой, глядя в землю. Лицо его было измазано сажей, синий халат — в угольной пыли, шапка надвинута на глаза. Он выглядел как все. Именно так, как и нужно. Евнух Дэ прошелся по рядам, вглядываясь в лица. Ничего примечательного. Обычные мужики, обветренные, грязные, усталые. Ни белой кожи, ни синих глаз, ни родинок. Только сажа, морщины и покрасневшие от холода носы. — Ну как работа идёт? — спросил Дэ, останавливаясь перед евнухом Чэном, управляющим складом. В его голосе слышалась легкая угроза — хотелось на ком-то сорвать напряжение, кому нравится по холоду бегать в поисках неизвестно кого? — Слышал, уголь поставляют медленнее, чем нужно. Чэн, старый прохвост, тут же вытянулся и засуетился: — Всё хорошо, наставник Дэ! — Он цыкнул на своих, чтобы поклонились ниже. Те послушно склонили головы. — Угля достаточно, вот смотрите! Он распахнул двери склада. Запасы топлива действительно впечатляли — горы черных брикетов, аккуратно сложенных вдоль стен, занимали почти всё помещение. «Ну да, — подумал Лао Цинь, не поднимая головы. — Ты же тратишь деньги на лошадь и её корм на приобретение угля. Экономишь на людях, чтобы отчитаться перед начальством». Другие слуги, стоявшие в ряду, думали о том же. Но молчали. Кто ж роптать будет? Дэ заметил другое: — По документам тут должно быть шесть человек. Почему стоят лишь четверо? — Двое заболели, наставник Дэ. Зима, холодно, — Чэн развел руками. — Развозят уголь на телегах и болеют? — Так пешком, — неожиданно для самого себя отозвался Лао Цинь. Он не хотел говорить. Слово вырвалось само — может быть, от усталости, может быть, от глупой надежды, что этот строгий евнух что-то изменит. Но сказанного не воротишь. Дэ резко повернулся к нему. — Пешком? — глаза его сузились. Он вспомнил, как утром видел развозчика с телегой — тот действительно тягал её пешком, в одиночку, по скользкой дороге. И тогда это показалось ему странным, но он не придал значения. — Тут же положены лошади. Повисла тишина. Чэн побледнел. — Чэн? — голос Дэ стал тихим и опасным. — Эм... есть лошадь, она просто... — старый евнух замялся, перебирая в голове оправдания. — Ну? Дэ шагнул к нему, и Чэн попятился. Остальные слуги замерли, боясь пошевелиться. Лао Цинь тоже стоял не дыша, понимая, что сейчас начнется что-то, во что лучше не ввязываться. — Пойдем, поговорим, — Дэ схватил Чэна за локоть и оттащил в сторону. Они долго шептались в углу склада — жестикулировали, спорили, что-то доказывали друг другу. Лао Цинь не слышал слов, но видел, как меняется лицо евнуха Дэ — от гнева к холодному спокойствию, от спокойствия к деловой расчетливости. Наконец Дэ кивнул, бросил последнюю фразу и вышел, даже не взглянув на выстроившихся слуг. Он торопился доложить Ли Чжуню — и о том, что странного рабочего не нашел, и о том, что на угольном складе творится безобразие с лошадьми. Чэн остался один посреди склада — бледный, злой, униженный. Он проводил Дэ взглядом, полным ненависти, потом медленно повернулся к слугам. Взгляд его упал на Лао Циня. — Ты, — сказал он тихо, но так, что мороз пробежал по коже. — Ты, значит, язык распустил? — Я только ответил на вопрос, — спокойно сказал Лао Цинь, хотя внутри всё сжалось. — Правду сказал. — Правду? — Чэн шагнул к нему. — Хочешь правду? Получи. Он оглядел склад, прикидывая что-то, и злая усмешка тронула его губы. — Отвезешь ещё десять тележек угля. В разные дворцы. Включая дворец Небесной чистоты. Лао Цинь молчал. — Император будет работать и после обеда, — продолжал Чэн с плохо скрываемым злорадством. — Топливо нужно. А ты у нас такой разговорчивый. Значит, и поработаешь за двоих. — Но мы уже развезли всё на сегодня, — осторожно сказал один из слуг. — А теперь развезут ещё раз! — рявкнул Чэн. — Я сказал — десять тележек! И не смотреть на меня так! Будешь возить, пока колеса не отвалятся! Лао Цинь сжал зубы. Он понимал: это месть. Старый хрыч решил отыграться на том, кто посмел открыть рот. Неважно, что правда — правда никому не нужна. Важно, кто сказал и кому. — Слушаюсь, — сказал он ровно, поклонился и пошел к телеге. «Вот старый хрыч, — ворчал он про себя, закидывая уголь в тележку. — Решил отыграться на мне. Ну и ладно. Я и не такое выдерживал». Он работал быстро, методично, наполняя телегу до краев. Пальцы мерзли, спина болела, в животе урчало — он не доел свой обед. Но жаловаться было некому. Да и незачем. Придется поесть в пути. Схватить лепешку, зажевать на ходу, запить снегом — и дальше, по новым маршрутам. Дворец Небесной чистоты. Опять туда. Где сейчас, наверное, император сидит над свитками и не знает, что его уголь везет тот самый банщик, который мыл его вчера. Лао Цинь толкнул телегу к выходу, и на мгновение ему показалось, что он чувствует на себе чей-то взгляд. Он обернулся — Чэн стоял в дверях склада, провожая его злыми глазами. — Работай, — бросил тот. — Работаю, — ответил Лао Цинь и вышел на мороз. Снег падал, укрывая дороги, и где-то там, за высокими стенами, император допивал чай и думал о синеглазом незнакомце. А синеглазый незнакомец толкал тяжелую телегу, и лента, спрятанная у сердца, грела его лучше любой печи. Они не знали, что скоро увидятся снова. Оба — не знали. Но что-то в воздухе — может быть, сам снег, может быть, ветер, принесший запах ладана, — говорило: скоро. Чжу Цзин стоял в тени колонны, наблюдая за фигурой в синем халате. Парень возился с телегой, засыпая уголь в плетеные лотки, и не подозревал, что за ним следят. «Конечно, может, мне кажется, — раздумывал император, вглядываясь в незнакомца. — В этом парне нет ничего особенного. Чёрная коса, средний рост, синий пыльный халат. Таких сотни в Запретном городе». И всё же что-то не давало ему покоя. Что-то в том, как двигался этот разнорабочий — плавно, экономно, без лишних движений. Что-то в осанке — прямая спина, поднятая голова, необычные для простого слуги, который привык кланяться и сгибаться. Что-то в том, как он держал лопату — уверенно, словно делал это тысячи раз, но без той тупой механистичности, которая отличала давно сломленных работой людей. Император заметил и евнуха, который стоял рядом с рабочим, — тот явно следил за процессом. Не помогал, просто стоял со скучающим видом, поглядывая по сторонам. Видимо, провожал разнорабочего до склада и теперь ждал, когда тот закончит. Момент истины приближался. Парень уже наполнил последний лоток, выпрямился, вытер лоб тыльной стороной варежки. И вдруг — словно почувствовал чужой взгляд — начал поворачиваться. Чжу Цзин замер. Сердце забилось где-то в горле. Неужели? Неужели это он? Парень повернулся... И замер. Увидел невдалеке фигуру в золотом халате с вышитыми драконами, и глаза его расширились. Но он не упал на колени — он просто застыл, как олень, застигнутый охотником. И в этот миг император успел разглядеть его лицо. Обычное лицо. Смуглое, обветренное, с глубокими морщинками вокруг глаз. Брови густые, нос с горбинкой, щетина на подбородке. Ни белой кожи. Ни синих глаз. Ни родинки под глазом. Не он. Чжу Цзин почувствовал, как внутри что-то обрывается — глухо, больно, неожиданно. Он не знал, что так сильно надеялся, пока не понял, что надежда была. — Ваше величество! — раздался звонкий голос, и мимо парня в синем метнулась другая фигура. — Евнух Фэн служит вам! Это был тот самый скучающий евнух, который стоял в стороне. Он упал на колени, коснулся лбом холодного каменного пола, и в его голосе слышалось и удивление, и страх, и плохо скрытое желание угодить. Чжу Цзин перевел взгляд на него. Да, он узнал этого евнуха — один из младших слуг, постоянно занятый на хозяйственных работах. Фэн. Кажется, он занимался жаровнями и доставкой топлива. — Поднимись, — сказал император, и голос его прозвучал ровно — без раздражения, но и без тепла. Евнух Фэн поднялся, дрожа мелкой дрожью. Его лицо — худощавое, с натруженными руками, которые он нервно теребил подол халата — было хорошо знакомо Чжу Цзину. Этот человек попадался ему на глаза почти каждый день: то с углями для жаровен, то с водой для омовений, то с каким-нибудь поручением. — Ты здесь зачем? — спросил император, хотя ответ был очевиден. — Принимаю уголь, ваше величество, — ответил Фэн, кланяясь. — Развозчик привёз дополнительную партию. — Развозчик? — Чжу Цзин снова посмотрел туда, где только что стоял парень в синем. Но телега уже отъезжала. Пустая, громыхающая на неровностях. Парень толкал её перед собой, низко опустив голову, и удалялся к служебным воротам. — Эй! — окликнул его император. Парень замер, обернулся, но не поднял головы. Так и стоял, согнувшись в поклоне, не смея взглянуть на правителя. — Подойди, — велел Чжу Цзин. Разнорабочий сделал несколько шагов вперед — неуверенно, словно каждое движение давалось ему через силу. Остановился в десяти шагах, по-прежнему не поднимая головы. — Имя? — спросил император. — А... Айро, ваше величество, — ответил парень, и голос его был хриплым от холода и, может быть, от страха. Чжу Цзин смотрел на него. Синий халат, перепачканный угольной пылью. Шапка, надвинутая на лоб. Варежки с дырами, из которых торчали покрасневшие пальцы. Лица не разглядеть — только скулы да подбородок с редкой щетиной. — Подними голову, — приказал император. Парень медленно, очень медленно поднял лицо. Чжу Цзин всмотрелся в него внимательно. Смуглая кожа — не белая. Глаза темные — не синие. Под правым глазом — шрам, а не родинка. Обычное лицо простого рабочего, каких сотни. Не он. Сердце императора, ещё минуту назад бившееся так часто, успокоилось. И в этой тишине вдруг стало слышно, как что-то внутри сжимается — разочарование, которого он боялся, но не ждал с такой силой. — Продолжай работать, — сказал Чжу Цзин, отворачиваясь. Парень поклонился и, пятясь, вернулся к телеге. Евнух Фэн тоже низко поклонился и попятился к складу. — Ли Чжунь, — позвал император, когда они отошли достаточно далеко. — Да, ваше величество? — Тот разнорабочий... Айро. Проверь его. — Слушаюсь. Но... — Ли Чжунь запнулся. — Что именно проверять? Чжу Цзин не ответил сразу. Он смотрел вслед удаляющейся телеге — пустой, громыхающей, одинокой. И думал о том, что лицо этого парня показалось ему странно знакомым. Не внешностью — чем-то другим. Осанкой. Движениями. Тем, как он держал лопату. Тем, как он замер, когда император окликнул его. — Проверь, откуда он взялся, — сказал Чжу Цзин наконец. — Как давно работает. Кто его нанимал. И где он был вчера вечером. — Вчера вечером? — переспросил Ли Чжунь, и в его голосе прозвучало удивление. — Да. Вчера вечером. Когда я был в бане. Ли Чжунь понял. Кивнул, ничего не сказав, и мысленно добавил в список дел ещё один пункт. Чжу Цзин повернулся и пошел обратно в свои покои. Прогулка не удалась — вместо отдыха он получил лишь новую пищу для размышлений и новую загадку. Айро, — повторил он про себя имя. — Странное имя. Не китайское. Он вспомнил лицо парня — смуглое, обветренное, с темными глазами. И вдруг подумал: а что, если это маскировка? Что, если под слоем сажи и грязи скрывается совсем другое лицо? — Ли Чжунь, — снова позвал он. — Я здесь, государь. — Когда будешь проверять этого Айро... посмотри на его руки. И на шею. Кожа там такая же темная, как на лице? Главный евнух на мгновение задумался, потом понимающе кивнул. — Я понял, ваше величество. Чжу Цзин кивнул и вернулся к свиткам, но мысли его были далеко от годовых отчетов. А Лао Цинь — тот самый Айро, который только что стоял перед императором с низко опущенной головой — катил пустую телегу к угольным складам, и сердце его колотилось так, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. «Он смотрел на меня, — думал парень, сжимая ручки телеги побелевшими пальцами. — Император смотрел прямо на меня». Он вспомнил, как поднимал голову по приказу, как встречался взглядом с правителем — и как внутри всё оборвалось от страха. Если бы Чжу Цзин узнал его... если бы присмотрелся чуть внимательнее... Но не узнал. И не присмотрелся. Потому что сажа, надвинутая шапка, опущенные плечи и хриплый голос сделали своё дело. Лао Цинь сейчас был не тем синеглазым красавцем, который мыл императора в бане. Он был Айро — простым угольщиком, грязным, усталым, незаметным. И всё же... Он спросил моё имя, — подумал Лао Цинь, и от этой мысли по спине пробежал холодок. — Император спросил имя простого разнорабочего. Зачем? Ответов не было. Было только чувство, что он стоит на краю пропасти и не знает, прыгнуть или отступить. — Осталось ещё две, — вслух сказал он, чтобы отвлечься от тревожных мыслей. Две тележки угля. Два рейса. И можно будет вернуться на склад, сдать остатки и пойти в баню — мыться, отдыхать, прятаться. Он толкнул телегу вперед, стараясь не думать о золотом халате, о пронзительном взгляде, о том, как близко он был к разоблачению. Но лента, спрятанная за пазухой, жестоко напоминала: ты уже не просто угольщик. Ты тот, кто прикасался к императору. Тот, кто подарил ему сон. Тот, кого ищут. И рано или поздно — найдут. Снег падал на лицо, таял на щеках, смешиваясь с сажей. Лао Цинь шёл, опустив голову, и не видел, что из окна дворца за ним наблюдают две пары глаз. Одна — императорская, полная разочарования и надежды. Вторая — главного евнуха, полная подозрений и расчетливости. Оба они смотрели на одну и ту же фигуру — синий халат, тяжелая походка, пустая телега. И оба думали об одном: Этот парень — не тот, кем кажется.