Синеглазый сон императора

«Теперь они будут искать Айро? — размышлял Лао Цинь, толкая телегу по скользкой дороге. — Что ему от меня нужно?» Он не ощущал тяжести — мысли заняли всё свободное пространство в голове, вытеснив усталость и холод. Телега двигалась сама собой, ноги переставлялись механически, а взгляд был устремлен куда-то внутрь, в пугающий и волнующий мир, который открылся перед ним всего несколько часов назад. Внимание императора. Сын Неба спросил его имя. Сын Неба смотрел ему в глаза. Сын Неба... Лао Цинь поймал себя на том, что губы его растягиваются в глупой улыбке, и тут же одернул себя. Это внимание будило в нём что-то тягучее и волнительное. Что-то, что хотелось спрятать глубоко-глубоко, но оно вылезало наружу, как ростки весной — упрямо, вопреки всему. Сердце билось быстрее, когда он вспоминал тот миг — их взгляды встретились, и мир на секунду остановился. Император смотрел на него — на простого разнорабочего в грязном халате — и в этом взгляде было... что-то. Что-то, что заставило Лао Циня забыть о страхе. Но одновременно это внимание мешало. Путало планы, сбивало с цели, заставляло сомневаться в том, ради чего он пришел сюда полгода назад. Кто знает, что будет потом? Ему могут велеть покинуть Запретный город и никогда не возвращаться. А как тогда выполнить задуманное? Все труды — коту под хвост. Все знакомства, вся собранная по крупицам информация, все бессонные ночи в холодных кладовках, вся боль в спине от тяжелой телеги — всё окажется напрасным. Или того хуже — закрепят на одном месте, решат, что он подходит для какой-то более важной работы, и тогда... тогда могут потребовать сделать евнухом. Лао Цинь поежился. Лишаться части тела совсем не хотелось. Да что там, совсем не хотелось! Он помнил, как в детстве в портовом городе видел мальчиков, которых увозили в столицу для посвящения. Их крики... их лица... он не хотел повторять их судьбу. «Император как Солнце, — подумал он, глядя на бледный зимний диск, пробивающийся сквозь облака. — Если слишком близко — может обжечь». Но момент, когда они встретились взглядами, был приятным. Это была правда, которую не спрятать за слоем сажи. «Куда мне, развозчику, до императора», — вздохнул Лао Цинь и сильнее налег на ручки телеги. Путь его вел на склад за новой порцией угля, а дальше — ко дворцам дальних районов. Принцу Сяну и его матушке, вдовствующей супруге Джэ. Туда, где можно было перевести дух, потому что в тех краях император бывал редко, а значит, и встречаться с ним снова не придется. По крайней мере, сегодня. Тем временем во дворце Небесной чистоты император вернулся к своим отчетам, но мысли его были далеко. Он сидел над свитками, делал пометки, подписывал бумаги — всё как обычно. Но Ли Чжунь, наблюдавший за господином, видел: что-то изменилось. Взгляд Чжу Цзина то и дело уходил в сторону, пальцы замирали на полпути к чернильнице, и на лице появлялось выражение — не то задумчивости, не то нетерпения. «Ищет его, — понял главный евнух. — Даже не глядя, ищет». В этот момент в дверь тихо постучали. Ли Чжунь вышел и через мгновение вернулся вместе с Дэ. — Ваше величество, — доложил главный евнух, — Дэ вернулся. Чжу Цзин поднял голову. На лице его не отразилось ничего, но внутри всё напряглось. — Говори, — велел он. Евнух Дэ поклонился и начал доклад: — На угольных складах ситуация разная, ваше величество. На одном — угля мало, едва хватает на текущие нужды. На другом — напротив, гораздо больше, чем следует по документам. — У евнуха Чэна, — уточнил Ли Чжунь. — Да, у евнуха Чэна, — подтвердил Дэ. — Зато нет лошадей. Совсем нет. Развозчики таскают телеги пешком. Чжу Цзин нахмурился. Это была не та новость, которую он ждал, но тоже важная. — А по документам лошади положены? — спросил он. — Положены, ваше величество. На каждый склад — две лошади, на корм — отдельная статья расходов. — Значит, деньги уходят на что-то другое, — Чжу Цзин отложил кисть. — На уголь? — Видимо, так, — кивнул Дэ. — Евнух Чэн покупает уголь за те деньги, что выдают на лошадей и корм для них. Экономит на людях, чтобы создать запас топлива. — Он своими действиями привлекает внимание, — заметил император. — Не думал, что кто-то заметит? Дэ и Ли Чжунь переглянулись. — Полагаю, он не думал, что ваше величество видит настолько глубоко, — осторожно сказал Дэ. — Правитель замечает любую мелочь, — отрезал Ли Чжунь, и в его голосе прозвучало неодобрение — обращенное не к императору, а к Чэну. «Нет, — мысленно хмыкнул главный евнух, — привлекающий внимание — не в таком смысле. Совсем не в таком». Он покосился на императора, который снова взял кисть, но не писал — просто держал в руке, глядя куда-то в сторону. — Дэ, — сказал Чжу Цзин, не поднимая глаз, — есть еще одно дело. — Слушаю, ваше величество. — Проверь развозчика угля по имени Айро. Того, кто работал сегодня. Того, кого мы видели у склада. Дэ внутренне застонал. Вот что ударило в голову императору? Теперь ни покоя, ни еды, ни партии в го после обеда, пока его величество за бумагами сидит. Знай себе бегай как собака по следу, да еще и неизвестно зачем. Но вслух он сказал: — Слушаюсь, ваше величество. И, поклонившись, вышел. Ли Чжунь остался с императором. Он видел, как Чжу Цзин снова углубился в свитки, но пальцы его сжимали кисть сильнее, чем нужно, и взгляд то и дело возвращался к двери, за которой только что скрылся Дэ. «Найдет ли? — думал главный евнух. — И что тогда?» Ответов не было. Евнух Дэ, покинув дворец Небесной чистоты, направился прямиком к угольным складам. Мороз кусал щеки, ветер задувал за воротник, настроение было хуже некуда. Он нашел Чэна в его каморке — старый евнух грелся у жаровни, попивая горячий чай. — Чэн, — без предисловий начал Дэ, — развозчик по имени Айро. Кто такой? Чэн удивленно поднял брови. — Под моим началом все склады с углём, наставник Дэ. И там десятка два рабочих, которые развозят уголь. Я посмотрю. — Он задумался, почесал подбородок. — Правда, такое имя не слышал. Не китайское вроде. Неужели иностранец? — Не болтай лишнего, Чэн, — оборвал его Дэ, и глаза его сузились. — Ты и так проворовался с углём. Твои дела будут проверены. Разницу себе в карман кладёшь? Чэн побледнел, чашка в его руках дрогнула. — Нет, что вы, наставник! — воскликнул он, забыв о чае. — Я всё ради Запретного города! Всё ради экономии! Угля много не бывает, а лошади... лошади кушают, болеют, их нужно лечить... я думал, так будет лучше... — Твои думы не интересуют императора, — отрезал Дэ. — Айро. Где он? — Я правда не знаю никакого Айро, наставник! — Чэн всплеснул руками. — У меня все рабочие записаны под китайскими именами! Может, он у меня под другим именем числится? Я сейчас посмотрю! Он метнулся к столу, зашуршал бумагами, вытащил толстую амбарную книгу. Перелистал страницы, водя пальцем по строкам. — Вот! — сказал он наконец. — Евнух Лю. Он самый? Молодой, невысокий, работает с осени. Развозит уголь. Но Айро... такого имени в документах нет. Евнух Дэ забрал книгу, пробежался глазами по записям. Евнух Лю. Поступил полгода назад. Рекомендаций нет — простой разнорабочий, взяли за усердие. Отметки о хорошей работе. Ничего особенного. — Он евнух? — спросил Дэ, хотя знал, что на такой работе это не обязательно. — Ну... — Чэн замялся. — В документах написано «евнух». А проверял ли кто... не знаю. Кто ж проверяет разнорабочих? Он не в гарем ходит, не к госпожам. Пусть работает. Дэ захлопнул книгу. — Приведи его ко мне. Завтра утром. Живым и здоровым. — Слушаюсь, наставник! — И Чэн... — Дэ уже вышел за дверь, но обернулся. — Если он сбежит или с ним что-то случится, ты ответишь. За всё. И за лошадей, и за уголь, и за этого Айро. Старый евнух рухнул на лавку, когда Дэ ушел. Лицо его покрылось потом, руки тряслись. Он налил себе еще чаю, но пить не мог — мысли лихорадочно метались. «Айро... кто такой Айро? — думал он. — Евнух Лю? Да чем же он провинился? И почему его ищут?» Он не знал ответов. Но знал одно: завтра утром этот парень должен быть здесь. Живой. Здоровый. И с объяснениями. А Лао Цинь тем временем ехал по более пустынной дороге к дальним районам города, где располагался дворец принца Сяна. Здесь было тихо и безлюдно. Стены ниже, стражи меньше, снега больше. Дворец брата императора стоял в стороне, без доступа к гарему — так полагалось по правилам. Принц не мог пересекаться с госпожами, его удел — храмы, мать, вдовствующая императрица, да административные дворцы по работе. Никаких наложниц, никаких женщин. Только служанки, евнухи и редкие визиты к родственникам. Лао Цинь толкал телегу и думал о своем. О встрече с императором. О том, как их взгляды встретились. О том, как внутри всё перевернулось. — Император как Солнце, — повторил он вслух, эхом отражаясь от пустых стен. — Но Солнце бывает разным. Иногда оно греет. Иногда — обжигает. Каким было Солнце для него? Он пока не знал. Но почему-то хотелось верить, что греет. Телега скрипела, снег хрустел под ногами, и где-то вдалеке, за высокими стенами, император снова брал в руки свиток, но видел перед собой не иероглифы, а лицо — смуглое, обветренное, с темными глазами и странным именем. Айро. «Кто ты? — думал Чжу Цзин. — Почему я не могу выбросить тебя из головы?»  Он не знал ответа. Но знал одно: завтра он узнает больше. Солнце садилось за стены Запретного города, окрашивая снег в розовый цвет. День подходил к концу, полный событий, встреч и невысказанных вопросов. Где-то на дороге к дворцу принца Сяна Лао Цинь остановился перевести дух. Он достал из-за пазухи ленту — императорскую ленту, шелковую, с золотыми нитями — и посмотрел на нее. — Что ты со мной делаешь? — прошептал он. — И что я делаю с тобой? Ответа не было. Только снег падал на лицо, и где-то далеко, за стенами, его ждали. Оба — ждали. Оба — не знали друг о друге. Но что-то в воздухе — может быть, сам ветер, принесший запах ладана, — говорило: скоро. Скоро всё изменится. Дни зимой короткие. Солнце, едва перевалив за полдень, начинает клониться к закату, и уже к вечеру за окнами дворца Небесной чистоты сгущаются синие сумерки, снег кажется голубоватым, а тени становятся длинными и причудливыми. Чжу Цзин отложил последний свиток и потер переносицу — глаза устали, даже при том, что сегодня он чувствовал себя лучше обычного. Годовые отчеты были нудными, цифры путались, доклады из провинций пестрели жалобами и просьбами. Но он справился. Без привычной тяжести в голове, без борьбы со сном, без раздражения, которое раньше накапливалось к концу дня. Он откинулся на спинку трона и прикрыл глаза. Хотелось быстрее отправиться назад, в свой дворец, поужинать, а потом — в баню? Или просто лечь? Или... Мысли его снова свернули к утренней встрече. Тот разнорабочий — Айро — не выходил из головы. Чжу Цзин уже прокрутил их разговор десятки раз, вспоминая каждое слово, каждый жест, каждый взгляд. И чем больше он думал, тем больше убеждался: что-то в этом парне было не так. Что-то, что не давало покоя. «Слишком прямо держал спину, — размышлял император. — Слишком спокойно смотрел. Не так, как смотрят на правителя простые слуги». Он уже открыл рот, чтобы позвать Ли Чжуня и потребовать ускорить поиски, когда дверь тихо отворилась и главный евнух шагнул внутрь. — Ваше величество, — Ли Чжунь поклонился, — евнух Ван прибыл. Просит принять. Чжу Цзин вздохнул. Вздох получился тяжелым — не от усталости, а от нежелания. Он знал, зачем приходит Ван каждый вечер. И каждый вечер это был один и тот же разговор. Одно и то же. Одна и та же повинность, от которой он, император, не мог отказаться, но которая давно перестала приносить хоть какое-то удовольствие. Из-за бессонницы гарем он посещал редко. Реже, чем предписывалось традициями и долгом. Когда сил с трудом хватает на государственные дела, откуда взяться ещё для дам? Для разговоров, которые нужно поддерживать. Для улыбок, которые нужно дарить. Для... всего остального, что ожидалось от него как от мужа и правителя. Он устал. Не физически даже — морально. От обязанности быть хорошим мужем для нескольких женщин, которых он выбрал не по зову сердца, а по велению разума. От ритуала выбора таблички, который каждый вечер напоминал ему: ты не просто человек, ты — инструмент династии. Твои чувства не важны. Важны наследники. Важен покой в гареме. Важно, чтобы ни одна из супруг не чувствовала себя обделенной. — Пусть войдет, — сказал Чжу Цзин, и голос его прозвучал устало — более устало, чем ему хотелось бы. Он выпрямился на троне, принимая подобающий вид. Правитель не должен показывать слабость. Даже такую — нежелание идти к женам. Евнух Ван влетел в зал с такой скоростью, словно за ним гнались демоны. Невысокий, круглый, как колобок, он умудрялся быть одновременно и проворным, и неуклюжим — его животик покачивался при ходьбе, щеки тряслись, но ноги перебирали так быстро, что уследить было невозможно. Ван отвечал за гарем. Был он не главным евнухом — нет, Ли Чжуня он побаивался и уважал, — но заместителем, и его обязанность была самой щепетильной: каждый вечер приносить императору поднос с табличками, на которых были вырезаны имена супруг и наложниц. И каждый вечер молить правителя выбрать кого-нибудь, чтобы потом не выслушивать упреки от обиженных дам. Они пилили его, бедного. Супруги клевали, как курицы, за то, что император не приходит. А что он мог сделать? Не тащить же государя силком? — Ваше величество! — воскликнул Ван, вбегая в зал. Он низко поклонился, коснувшись лбом пола, и протянул перед собой поднос с табличками. — Падаю к вашим ногам! Прошу, окажите милость бедному слуге! Голос его дрожал от подлинного отчаяния. Щеки раскраснелись от быстрого бега и холода, на лбу выступили капельки пота. Он выглядел так, словно только что спасся от разъяренных наложниц, и это было недалеко от истины. Чжу Цзин посмотрел на поднос. Шесть табличек. Шесть имен. Шесть женщин, которые ждали его сегодня вечером. И все они имели право на его внимание. Все они заслуживали его. Все они были частью его долга. Он не хотел ни одну. И это чувство — это «не хотел» — преследовало его уже давно. С того самого момента, как бессонница начала высасывать из него силы. С того момента, как каждое посещение гарема стало не радостью, а обязанностью. С того момента, как он начал воспринимать своих жен не как женщин, а как пункты в расписании. — Ваше величество, — осторожно повторил Ван, не поднимая головы. — Супруги будут очень рады... — Я знаю, — перебил Чжу Цзин. Он взял с подноса первую табличку, повертел в пальцах. Имя императрицы. Лихуа Чэнь из клана Чэнь — той самой семьи, что поддержала его в первые дни правления, когда трон шатался под ним. Женщина спокойная, рассудительная, экономная. Образец для подражания. Никогда не жаловалась, не капризничала, не требовала лишнего. Родила ему второго принца — смышленого мальчугана шести лет, который уже сейчас радовал учителей своими успехами. Чжу Цзин уважал её. Ценил. Даже, наверное, испытывал что-то вроде привязанности. Но была ли это любовь? Тот огонь, о котором пишут поэты? Та страсть, от которой захватывает дух? Нет. Он отложил табличку императрицы и взял следующую. Благородная супруга Чжэнь. Из семьи военных — отец и два дяди занимают высокие посты. Яркая, эмоциональная, с характером. Любила своего кота Рыжика больше, чем, кажется, самого императора. С ней было весело — когда у неё было хорошее настроение. Но когда нет... Чжу Цзин не любил скандалов, а Чжэнь умела их устраивать виртуозно. Он положил её табличку обратно. Супруга Ли. Из более простой семьи. Он встретил её до своего воцарения, когда был ещё принцем, и она была... тихой. Очень тихой. Мягкой. Любила печь торты и булочки — и делала это лучше любой поварихи в Запретном городе. Мать третьего принца, которому сейчас два года. Чжу Цзин не знал, любит ли он её. Знал только, что с ней спокойно. И что иногда этого достаточно. Пять наложниц. Две из них — из последнего набора, произведенного впервые после его воцарения. Молодые, красивые, полные надежд. Они смотрели на него так, словно он был богом, спустившимся на землю. Это льстило. Но быстро надоедало. Чжу Цзин смотрел на таблички и не видел ни одной, к которой хотел бы прикоснуться. Не так, как вчера в бане. Не так, как когда подумал о синеглазом банщике. Он вдруг поймал себя на том, что сравнивает. Сравнивает своих жен — красивых, знатных, желанных для любого мужчины — с каким-то безвестным слугой, которого видел всего раз. И это сравнение было не в пользу жен. — Ваше величество, — голос Вана задрожал еще сильнее, — может быть, императрица? Она давно не жаловала вас своим обществом. А маленький принц спрашивал об отце... — Я навещу сына завтра утром, — сказал Чжу Цзин, откладывая табличку императрицы. — До завтрака. — Тогда, может быть, супруга Чжэнь? У неё сегодня именины кота! Она устроила маленький праздник, будет очень рада... — Кота? — Чжу Цзин поднял бровь. — Я должен идти в гарем ради кота? Ван смешался, залепетал что-то невнятное, и император махнул рукой. — Супруга Ли, — сказал он, беря третью табличку. — Передай, что я приду на чай. Но без ночлега. У меня много дел. Ван просиял — но только наполовину. Без ночлега — это не совсем то, о чем мечтают супруги. Но хотя бы чай. Хотя бы визит. Хотя бы надежда. — Слушаюсь, ваше величество! — он поклонился, принимая обратно поднос с отвергнутыми табличками. — Супруга Ли будет в восторге! Я передам ей приготовить свои фирменные булочки! Он попятился к двери, сияя, как начищенный медный таз. Но у порога задержался, бросив на императора быстрый, почти отчаянный взгляд. — Ваше величество... — начал он. — Что еще? — Может быть... может быть, когда-нибудь вы почтите вниманием и других дам? Супруга Чжэнь вчера плакала. Говорит, вы её разлюбили. А наложницы из нового набора... они ведь ещё ни разу... — Ван, — голос Чжу Цзина стал холодным. — Не учи меня, как управлять гаремом. Евнух мгновенно съежился, поклонился так низко, что живот коснулся пола, и вылетел за дверь быстрее, чем император успел моргнуть. В зале снова стало тихо. Чжу Цзин откинулся на спинку трона и закрыл глаза. «Супруга Ли, — думал он. — Мягкая, тихая, удобная. Не спросит лишнего, не потребует невозможного. Просто чай, просто разговор, просто... долг». Почему-то мысль о долге вызывала теперь только усталость. Раньше он принимал его как данность — долг перед страной, перед династией, перед предками. Но после вчерашнего вечера... после того, как он уснул без снотворного, без страхов, без метаний... после того, как его касались руки, в которых не было подобострастия... Чжу Цзин вдруг остро, почти болезненно захотел не идти к супруге Ли. Захотел остаться один. Или пойти в баню. Или... или найти того, кто подарил ему этот сон. — Ли Чжунь, — позвал он. Главный евнух, стоявший у двери, шагнул вперед. — Да, ваше величество? — Дэ нашел что-нибудь об этом Айро? — Пока нет, государь. Но поиски продолжаются. — Ускорь. — Чжу Цзин открыл глаза и посмотрел на главного евнуха. В его взгляде было что-то, чего Ли Чжунь не видел уже очень давно. — Я хочу знать о нём всё. К утру. — Слушаюсь, ваше величество. Ли Чжунь поклонился и вышел, оставив императора одного в огромном зале, где тени от свечей плясали на стенах, а за окном сгущалась зимняя тьма. Чжу Цзин сидел на троне и думал о том, как же так вышло, что он, владыка Поднебесной, не может выбрать женщину из шести, но готов искать какого-то безвестного слугу по всему Запретному городу. Он не знал ответа. Знал только, что табличка с именем супруги Ли лежит перед ним, а в голове — совсем другое лицо. Смуглое. Обветренное. С темными глазами. Айро. — Кто же ты? — прошептал император в пустоту. Ответа не было. Только свечи мерцали, отмеряя время до вечернего чая с женщиной, которая была его женой, но не была той, о ком он думал. Где-то на дальних складах Лао Цинь заканчивал последний рейс. Он сгружал уголь во дворец вдовствующей супруги, когда его окликнул знакомый евнух: — Эй, Айро! Тебя завтра утром Чэн ждёт. Сказал, важный разговор. Лао Цинь замер. — Зачем? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Не знаю. Но вид у него был... нервный. Ты чего натворил? — Ничего, — ответил Лао Цинь, хотя сердце его ухнуло в пятки. Он закончил разгрузку, вытер руки и пошел обратно к телеге. Снег скрипел под ногами, дыхание вырывалось белыми клубами, а в голове билась одна мысль: «Завтра. Меня ждут завтра. И это не к добру». Он нащупал за пазухой ленту и сжал её в кулаке, словно ища защиты. Лента молчала. Только шелк холодил пальцы, напоминая о том, чье тепло она хранила. И где-то там, в императорском дворце, человек, которому принадлежала эта лента, готовился к вечернему чаю с женой, но думал о другом. Они оба думали друг о друге. Оба — не зная этого. Оба — боясь признаться себе, что это значит. Завтра всё изменится. Снег падал на Запретный город, укрывая его белым одеялом, и под этим снегом зрело что-то новое — хрупкое, опасное, неизбежное. Вечер с супругой Ли прошёл спокойно и даже уютно — именно так, как он и ожидал. Чжу Цзин не любил неожиданностей в гареме, и супруга Ли никогда их не устраивала. Она была предсказуема, как восход солнца, и это успокаивало. Он вошёл в её покои, скинул верхнюю накидку, и сразу почувствовал знакомый запах — корицу, имбирь, свежеиспечённое тесто. В углу тихо потрескивала жаровня, на столе дымился чайник, а на подносе золотились только что вынутые из печи булочки с начинкой из красных бобов. — Ваше величество, — супруга Ли поклонилась, придерживая рукой рукав платья. Скромно, без лишней торжественности. — Я так рада, что вы пришли. Она не врала — в её глазах действительно светилась радость. Но не та лихорадочная, отчаянная, какой блестели глаза у других супруг, когда он изредка появлялся в гареме. Спокойная, тихая радость. Как от долгожданного, но не удивительного гостя. — Я обещал, — ответил Чжу Цзин, садясь на предложенное место у окна. — Где принц? — Здесь, ваше величество. Я позову. Она хлопнула в ладоши, и из соседней комнаты, спотыкаясь на пороге, выбежал третий принц. Мальчику было всего два года, но он уже твёрдо стоял на ногах и смотрел на отца с тем особенным выражением, которое бывает у маленьких детей — смесь страха и обожания. — Папа, — сказал он, не выговаривая половину звуков, и протянул к императору пухлые ручки. Чжу Цзин взял сына на колени, и мальчик тут же начал вертеться, пытаясь дотянуться до золотой вышивки на халате отца. — Не балуйся, — тихо сказала супруга Ли, но в её голосе не было строгости. Она смотрела на них с такой теплотой, что императору стало почти неловко. Они поужинали — скромно, без излишеств. Супруга Ли сама накладывала еду в тарелки, сама подливала чай, сама следила, чтобы принц не испачкался. Её движения были плавными, неторопливыми, без той суетливой услужливости, которая так раздражала Чжу Цзина в других. Потом мальчика увели няньки, и они остались вдвоём. — Вы выглядите лучше, ваше величество, — заметила супруга Ли, наливая ему ещё чаю. — Глаза яснее, лицо не такое бледное. Я рада. — Да, — кивнул Чжу Цзин, принимая чашку. — Получил то, в чём давно нуждался. Он не стал уточнять — что именно. Сон? Отдых? Прикосновение чужих рук, в котором не было расчёта? Супруга Ли не стала спрашивать. Она вообще редко задавала лишние вопросы, за что он ценил её больше других. — Всего ли у вас тут достаточно? — спросил император, оглядывая комнату. — Теплых вещей, игрушек, угля? При слове «уголь» он невольно вспомнил ту фигуру разносчика, которую видел днём. Синий халат, пустая телега, удаляющаяся по снегу. И странное чувство, что он уже где-то видел этого человека. — Более чем достаточно, ваше величество, — улыбнулась супруга Ли. — Благодаря вашей внимательности к нам. Она опустила глаза, и Чжу Цзин вдруг подумал: а что он вообще о ней знает? Супруга Ли не одевалась вычурно. Придерживалась в нарядах лёгкости и простоты — минимум украшений, платья пастельных оттенков, волосы убраны в аккуратную причёску без лишних шпилек и заколок. Внешне она не бросилась бы в глаза — ни яркой красотой благородной супруги Чжэнь, ни величественной статью императрицы. Обычная. Скромная. Незаметная. Но он же что-то в ней увидел когда-то. Что-то, что заставило выбрать её в жёны ещё до воцарения. Он вспомнил: они встретились в саду. Тогда, несколько лет назад, он был ещё принцем, приехал в гости к её отцу — торговцу редкими растениями. Девушка работала в саду, собирала цветы, ухаживала за ними. Она не знала, кто он такой, и говорила с ним как с равным — о погоде, о почве, о том, какие розы лучше приживаются в тени, а какие — на солнце. Чжу Цзина тогда поразила эта естественность. Он привык, что все женщины перед ним лебезят, заискивают, пытаются понравиться. А эта просто... разговаривала. О цветах. Оказалось, она многое знает о растениях. Могла рассказать, где какой цветок растёт в дикой природе, как его пересаживать, как ухаживать, чтобы цвёл дольше. Её отец, торговец, занимался поставками редких растений со всей Поднебесной, и дочь помогала ему, впитывая знания как губка. Теперь, во дворце, начиная с весны расцветали клумбы, за которыми госпожа следила сама. Император иногда проходил мимо, видел её согнутую спину, руки в земле — и чувствовал что-то вроде умиротворения. Супруга Ли была немногословна. Не лезла в интриги — в отличие от некоторых, — явно довольствовалась своим положением. Высокий ранг, дворец неподалёку от центра, сын, служанки и полное довольство. Даже внимание императора перепадало — пусть не часто, но регулярно. У неё он мог посидеть в тишине, не опасаясь, что его начнут терзать просьбами, жалобами или кокетством. Однажды она попросила научить её играть в Го — слышала, что он любит эту игру. Чжу Цзин удивился, но согласился. Оказалось, у неё есть способности — не гениальные, но достаточные, чтобы составлять ему партию. Иногда они проводили так вечера: молча, сосредоточенно переставляя чёрные и белые камни на доске. Это устраивало обоих. Сегодня она не предложила сыграть — видимо, заметила, что он устал. Или просто не захотела нарушать тишину. — Ваше величество, — тихо сказала супруга Ли, когда чайник опустел. — Вы сегодня не останетесь? Это был не вопрос — вежливая формальность. Она уже знала ответ. — Нет, — мягко ответил Чжу Цзин. — Дела. Она кивнула, не показывая разочарования. Встала, помогла ему надеть накидку, поправила воротник. Её пальцы были тёплыми и пахли тестом. — Я велю собрать вам сладостей с собой, — сказала она. — Вы почти ничего не съели. — Съел, — возразил император, хотя это было не совсем правдой. Супруга Ли только улыбнулась и вышла. Вернулась через несколько минут с большим свёртком, перевязанным бечёвкой. — Булочки, пирожки с мясом, печенье с имбирём, — перечислила она, вручая свёрток Ли Чжуню, который ждал у двери. — И несколько яблок в меду. Вы любите, я помню. Чжу Цзин кивнул, чувствуя странное тепло в груди. Не любовь. Не страсть. Благодарность. И уважение. Он вышел в коридор, и за спиной закрылась дверь. На улице уже совсем стемнело. Температура упала, ветер кусал щёки, снег валил крупными хлопьями, укрывая дворы и дорожки белым пушистым ковром. Ли Чжунь успел принести из дворца тёплый плед — предусмотрительный, как всегда. Когда император забрался в носилки, главный евнух укутал его внутри, заботливо поправив края, чтобы нигде не дуло. Сунул в руки грелку — маленький медный сосуд с горячими углями, обёрнутый тканью. — Не замерзните, ваше величество, — сказал Ли Чжунь, отступая на шаг. — Поднимай! Слуги одновременно подняли носилки, и процессия двинулась в обратный путь. Чжу Цзин сидел внутри, приоткрыв тяжёлую штору на несколько пальцев, и смотрел на снег. Огоньки фонарей мерцали сквозь метель, тени плясали на стенах, и было тихо — только скрип снега под ногами носильщиков да редкие окрики стражников. Супруга Ли дала с собой много сладостей — свёрток был тяжёлым, почти не помещался на сиденье. Император подумал, что надо будет раздать их слугам — сам он столько не съест. «Стоит проверить первого принца», — подумал он вдруг. Старший сын, семилетний мальчик, воспитывался у вдовствующей императрицы. Его мать умерла в родах, получив в благодарность посмертно титул благородной супруги Бао. Чжу Цзин редко видел его — не потому, что не любил, а потому, что мать требовала, чтобы мальчика не баловали. «Будущий император должен расти в строгости», — говорила она. Но сегодня, после визита к двухлетнему сыну, он вдруг остро почувствовал, что хочет увидеть и старшего. Завтра. Или послезавтра. Носилки покачивались, грелка грела руки, плед укутывал плечи. Тепло, уютно, безопасно. И всё равно чего-то не хватало. «Холодно, — думал Чжу Цзин, глядя на снег за окном. — Интересно, где он сейчас?» «Он» — без имени, без лица. Синеглазый банщик. Призрак из пара. Вдруг греется в бане? Сейчас, когда по улицам гуляет ледяной ветер, может ли он искать пристанища среди влажного жара? Чжу Цзин представил: клубы пара, мраморные скамьи, медные тазы. И он — синеглазый, белокожий, с родинкой под глазом — сидит в углу, греет руки о горячие камни и не знает, что о нём думает сам император. Невольно вспомнилась их встреча. Как парень вошёл из глубины пара — уверенный, почти наглый в своей простоте. Как смотрел прямо, не опуская глаз, как будто не было перед ним сына Неба, а был просто уставший человек, которому нужно помочь. Как прикасался — сильно, без трепета, но без фальши. Чжу Цзин коснулся собственного плеча, туда, где впервые ощутили эти руки. И почувствовал — снова — тот электрический разряд. Слабый, как эхо. Но реальный. Носилки приближались к воротам — входу в гарем остался слева, а прямо — дорога к его дворцу. Император смотрел на огни, мерцающие в окнах женских покоев, и не чувствовал ничего. Ни желания свернуть туда. Ни сожаления, что не остался у супруги Ли. Только пустоту. И эту пустоту заполнял один-единственный образ. «Самого императора ждала одинокая ночь в его дворце Небесной чистоты, — подумал Чжу Цзин. — Бессонница придёт сегодня?» Он не знал. Вчера он спал благодаря банщику. Сегодня — банщика не было. Значит, придётся рассчитывать только на себя. Но почему-то он не боялся. Впервые за три года бессонница не казалась ему врагом, которого нужно победить любой ценой. Может быть, потому что теперь он знал: есть кто-то, кто может подарить ему сон. Есть где-то там, в лабиринтах Запретного города, пара рук, способных успокоить его разум. И этот кто-то — не жена, не наложница, не евнух. Просто человек. Просто банщик с синими глазами. Носилки въехали в ворота императорского дворца. Слуги опустили их на землю, Ли Чжунь помог выбраться. — Ваше величество, вы устали? Прикажете готовить спальню? — Нет, — Чжу Цзин посмотрел на заснеженное небо. — Я хочу в баню. Ли Чжунь на мгновение замер. — Ваше величество, сегодня не банный день. И уже поздно... — Я знаю. Но я хочу в баню. Главный евнух поклонился, скрывая выражение лица. — Слушаюсь. Я велю приготовить. — И Ли Чжунь... — император повернулся к нему. В глазах его горел странный огонь. — Тот банщик... если он придёт сегодня... не прогоняй. Ли Чжунь поклонился ещё ниже. — Слушаюсь, ваше величество. Чжу Цзин направился к банному комплексу, чувствуя, как внутри поднимается что-то, похожее на надежду. Снег падал на лицо, холод кусал щёки, но в груди было тепло. Он не знал, придёт ли тот парень сегодня. Не знал, работает ли он вообще по вечерам. Не знал даже, как его зовут на самом деле. Но он шёл. Потому что вчера, в этой бане, он впервые за долгое время почувствовал себя живым. И хотел почувствовать это снова. Баня встретила его теплом и полумраком. Ли Чжунь уже распорядился — топили печи, нагревали воду, готовили полотенца и мыло. Но главное — искали того банщика. Чжу Цзин разделся, вошёл в парилку и сел на скамью, прислонившись спиной к нагретым камням. Ждал. Пар клубился, окутывая его белыми облаками. Тишина. Только потрескивают угли в печи да изредка капает вода. И вдруг — шаги. Лёгкие, почти неслышные. Кто-то вошёл в парилку, замер на пороге. — Ваше величество, — раздался голос. — Вы звали? Чжу Цзин открыл глаза. Перед ним стоял не синеглазый банщик. Один из тех троих — красивый, ухоженный, с родинкой на подбородке. Он смотрел на императора с надеждой, с трепетом, с желанием угодить. И Чжу Цзин вдруг понял: не тот. Совсем не тот. — Помоги помыться, — сказал он, потому что не мог прогнать его просто так. Но в голосе его не было того тепла, что вчера. И когда руки евнуха коснулись его плеч — мягко, нежно, почтительно — он не почувствовал ничего. Ни электрического разряда. Ни успокоения. Ничего. Просто чужие руки на чужом теле. «Где же ты?» — думал император, закрывая глаза. — «Почему тебя нет, когда ты так нужен?» Снег падал за окнами бани, и где-то в угольных складах Лао Цинь, закончивший работу, сидел в холодной кладовке и грел руки о кружку с горячей водой. Он не знал, что император ждёт его в бане. Не знал, что его ищут. Не знал, что завтра утром всё изменится. Он просто сидел и смотрел на огонёк свечи, думая о том, что лента за пазухой стала тяжелее, чем угольная телега. И ждал утра. Оба ждали. Оба — не зная друг о друге. Но где-то там, в белой пелене снега, их судьбы уже переплетались в узел, который нельзя было распутать. Ночь опускалась на Запретный город. И она обещала быть долгой. «Вот как знал, что она снова придёт, — с горечью подумал Чжу Цзин, открывая глаза. — Незваной гостьей проберётся внутрь, в личные покои, усядется на кровать и будет полноправной хозяйкой. Чёртова бессонница!» Над головой высился резной потолок — драконы, облака, символы долголетия, искусно вырезанные из драгоценного дерева. Вокруг — балдахин из тяжёлого шёлка, скрывающий большую кровать от посторонних глаз, заодно создающий уютную приватность. Когда-то Чжу Цзину нравилось это чувство защищённости — стены, занавеси, охрана снаружи. Безопасность. Вот только сейчас эта приватность не помогала. Как и одеяло. Ретивые слуги перестарались с отоплением — в спальне было душно и жарковато. Жар, который обычно помогал заснуть, сегодня душил, давил, не давал вздохнуть полной грудью. Одеяло сбилось в ком под ногами — он отшвырнул его ещё часа два назад, но остатки тяжёлой ткани всё равно давили на ступни. Подушка казалась камнем — он перевернул её несколько раз, но ни одна сторона не давала прохлады. Простыни впивались в спину и бока комками, напоминая о каждом часе бесполезного лежания. Чжу Цзин сел на кровати, зарылся пальцами в распустившиеся волосы. Коса весь день была без ленты — той самой, что потерялась в бане, — и к ночи расползлась совсем. Тяжёлые пряди падали на плечи, на спину, лезли в глаза. Он откинул их назад, но они тут же вернулись, непослушные, словно издеваясь. Посмотрел в окно — темно. Глубокая ночь. Третий страж, а то и четвёртый. Спят все. Даже Ли Чжунь ушёл, оставив дежурного евнуха, который сейчас, судя по звукам, тихонько похрапывал в коридоре. Не спит только он. Сын Неба. Ирония судьбы: он, владыка Поднебесной, которому подчиняются миллионы, не может подчинить себе собственный сон. Захотелось от обиды пнуть бедолагу дежурного. Разбудить — как он смеет спать на посту, когда не спит правитель?! Нога уже дёрнулась, но Чжу Цзин остановил себя. Какой смысл? Шум поднимать не хотелось — тишина и полумрак хоть как-то успокаивали. Если бы ещё не было так душно! Он откинул балдахин, спустил ноги на пол. Босые ступни коснулись холодного дерева — приятно, освежающе. Встал, прошёлся по комнате, разминая затёкшие мышцы. Простыня на ночной рубахе свисала до пят, волосы струились по спине, и в тусклом свете ночника он казался привидением — бледным, усталым, потерянным. Подошёл к окну, приоткрыл тяжёлую створку на несколько пальцев. Впустил прохладный зимний воздух — тот хлынул внутрь, пахнущий снегом и морозом. Чжу Цзин глубоко вздохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются холодом. На улице стоял стражник из ночной охраны — тёмный силуэт на фоне белого снега. Дышал паром в варежку, переминался с ноги на ногу, чтобы не замёрзнуть. Больше никого не видно. Запретный город погружён в сонную дремоту — только ветер гуляет по пустым дворам да снег скрипит под редкими шагами. Красиво. И тоскливо. Чжу Цзин отошёл от окна, подошёл к столику, на котором стоял кувшин с водой. Налил себе, выпил залпом — вода была комнатной температуры, почти тёплой, не освежила. Он налил ещё, выпил снова. Бесполезно. Поставил чашку, провёл рукой по лицу. Глаза слипались — но это было обманчивое ощущение, он знал. Стоило лечь — и они снова распахнутся, и мысли поползут, одна за другой, как муравьи по стволу дерева. «Баня с евнухом не помогла, — подумал он, садясь на край кровати. — Потому что это был не он». Тот красивый, ухоженный евнух с родинкой на подбородке старался изо всех сил. Мыл мягко, почти нежно, касался осторожно, словно боясь сделать больно. Всё правильно. Всё по правилам. Всё — как положено. Но от этого не было ни электрического разряда, ни расслабления, ни сна. Чжу Цзин потёр глаза кулаками, как обиженный ребёнок. Взывал мысленно к Будде, чья статуэтка стояла в алькове: пусть пришлёт сон! Крепкий, без сновидений. Пусть время пройдёт быстрее. Пусть он проснётся утром и... и, может быть, завтра найдут того Айро. «Или он, стервец, именно сейчас проник в баню? — мелькнула мысль. — И сидит там в тепле, вернее, спит?» Чжу Цзин представил эту картину: полумрак, клубы пара, мраморные скамьи. И он — синеглазый, белокожий — спит, свернувшись калачиком на тёплом полу, прижавшись спиной к нагретым камням. Дышит ровно, спокойно. Ему тепло. Ему хорошо. Ему не нужно бороться за каждую минуту сна. Император вдруг остро, почти болезненно позавидовал этому незнакомцу. Конечно, идти проверять сейчас, посреди ночи, было бы полным безумством. Будить слуг? Или выскальзывать незаметно, прятаться от стражи? Да чёрт побери. Он — император, от кого ему прятаться? Но... Будить Ли Чжуня, отдыхающего после тяжёлого дня, будет неудобно. Даже ради своей прихоти. Старый евнух и так не спал почти двое суток — сначала искал банщика, потом сопровождал императора к супруге Ли, потом организовывал вечернюю баню, потом укладывал господина спать. Он заслужил отдых. А идти одному? Без сопровождения? По ночному Запретному городу, где в любом тёмном углу может прятаться опасность? Чжу Цзин вспомнил покушение в первую неделю правления. Кровь на полу. Мёртвые стражники. Холодный блеск клинка в темноте. Нет. Не сейчас. Не один. Он тяжело вздохнул и откинулся на подушки — снова твёрдые, снова неудобные. Закрыл глаза. «Завтра, — сказал он себе. — Завтра я найду его. Или Дэ найдёт. Или Ли Чжунь. Кто-то найдёт. Обязательно». Бессонница сидела рядом, невидимая, но осязаемая. Она ждала. Она знала, что никуда не денется. Она была терпеливее его. Чжу Цзин лежал с открытыми глазами, смотрел на резной потолок, считал драконов, и ждал рассвета. Рассвет должен был принести ответы. Не банный день для императора был таким же и для Лао Циня. Он не пошёл в баню. Во-первых, потому что устал — десять тележек угля вымотали до предела. Во-вторых, потому что после того, как император спросил его имя, он чувствовал себя слишком заметным. Слишком уязвимым. Слишком... на виду. Вдруг кто-то следит? Вдруг кто-то смотрит? Лучше не рисковать. Он смог умыться нагретой водой из ведра — единственное ведро, которое ему выделили на день. Вода была тёплой, почти горячей, и когда он плеснул её на лицо, сажа потекла чёрными ручьями, обнажая белую кожу. Лао Цинь быстро вытерся, оглянулся — не видит ли кто? — и снова нанёс слой грязи на щёки и лоб. На всякий случай. Для маскировки. Потом он поужинал остатками сладкого картофеля — служанка из гарема дала целых два корнеплода, один он съел днём, второй оставил на вечер — и запил горячей водой с кусочком сахара, который выменял у знакомого евнуха за мелкую услугу. Сытный ужин по меркам разнорабочего. И лёг спать. Рано. Очень рано — солнце только село, а он уже забрался в свою каморку, маленькую клетушку без окна, где стояла лежанка, накрытая тонким тюфяком, и висела одежда на гвоздиках. Печки не было — угольщикам не полагалось. Только стены, только холод, только тонкое одеяло, которое грело хуже, чем бумага. Лао Цинь лёг, накрылся с головой, попытался согреться. Но холод пробирал до костей. Он лежал, дрожа под одеялом, и думал о завтрашней встрече с евнухом Чэнем. Старый хрыч вызвал его — значит, что-то случилось. Может быть, императорские поиски добрались и до угольных складов? Может быть, кто-то донёс? Может быть, он выдал себя чем-то? Мысли метались, холод кусал тело, и сон не шёл. Тогда Лао Цинь сел, натянул на себя халат — синий, грубый, но хоть немного тёплый. Потом штаны — те, в которых работал днём, пропитанные угольной пылью и потом. Потом накинул сверху плащ — дырявый, старый, но плотный. И только после этого снова лёг, укутавшись в одеяло поверх всей этой одежды. Стало чуть теплее. Не хорошо — терпимо. Он свернулся калачиком, прижал колени к груди, спрятал лицо в воротник халата. Лента, спрятанная на груди, холодила кожу — напоминала. «Что ты со мной делаешь?» — подумал он снова, чувствуя, как веки тяжелеют. Усталость взяла своё. Холод отступил — не победил, но сдал позиции. Дыхание выровнялось, мысли стали вязкими, медленными. Он засыпал. Не в бане, не в тепле, не в роскоши. В каморке, на лежанке, под тонким одеялом — но засыпал. Потому что организм требовал отдыха, несмотря на холод. «Завтра, — подумал он сквозь дрёму. — Завтра всё решится». Лента прижалась к сердцу, и он почувствовал — тепло. Настоящее тепло, не от одежды, не от одеяла. Откуда-то изнутри. Он не знал, что в эту же ночь, в нескольких ли от него, в императорской спальне, другой человек тоже не спал. Тоже метался. Тоже думал о нём. Они были разделены стенами, дворами, стражами, статусами. Но соединены чем-то, что не имело названия. Снег падал на Запретный город, укрывая белым одеялом и богатые дворцы, и бедные каморки. Не делая различий. Не зная, что такое император и что такое разнорабочий. Просто снег. Просто ночь. Просто двое мужчин, которые не спали и думали друг о друге. Рассвет должен был принести ответы. Но будет ли он добрым — никто не знал.