Французское предательство

2 часть  Наказание Карета остановилась у особняка маркиза далеко за полночь. Мэнди вышла, пошатываясь. Губа распухла, под глазом начинал расцветать синяк — подарок Честера. Она знала: дома её ждёт не постель, не отдых. Дома её ждёт мать. Риен сидела в гостиной при свечах. Бокал с коньяком давно опустел, но она продолжала сжимать его в пальцах, словно это было оружие. Рядом стоял дворецкий — тот самый, сухой и безликий. А за спиной маркизы замерли два лакея с широкими, ничего не выражающими лицами. — Ну? — спросила Риен, даже не подняв головы. — Рудник уже его, — тихо сказала Мэнди, остановившись у порога. — Он сказал, что задушит вас корсетом, если вы ещё раз сунетесь в его дела. Риен медленно поставила бокал. Тишина в комнате стала вязкой, как смола. Затем она поднялась — неторопливо, даже грациозно — и подошла к дочери. — Ты жалкая, никчёмная дрянь, — произнесла маркиза спокойно, почти ласково. — Я послала тебя на бал. Я дала тебе лучшее платье. Я велела тебе улыбаться, танцевать, виться вокруг этого человека. А ты вернулась с разбитой мордой и пустыми руками. — Он знал, зачем я пришла, — попыталась оправдаться Мэнди. — Матушка, он знал всё с самого начала. Он... Пощёчина обожгла лицо — туда же, куда утром ударила Бэкки. Из носа снова потекла кровь. — Молчать, выродок, — Риен схватила её за волосы и рванула вниз, заставляя встать на колени. — Я не просила твоих оправданий. Я просила результат. Ты не принесла результата. Значит, ты не моя дочь. Ты — кусок дерьма, которое я подобрала на дороге. Она отпустила волосы и отошла к креслу. — Двадцать ударов, — бросила она лакеям. — Не розгами. Плетью. Чтобы в следующий раз думала, прежде чем проваливать мои поручения. Мэнди попыталась встать, но лакеи уже схватили её за руки. Один заломил их за спину, второй развернул её лицом к стене. — Мама, прошу... — прошептала она. — Начали, — сказала Риен, беря в руки бокал с новым коньяком. Первый удар пришёлся на спину — тонкая ткань платья не защищала. Плеть была кожаной, с металлическим наконечником. Мэнди вскрикнула, но тут же закусила губу, чтобы не закричать снова. Она знала: если будет кричать — добавят. Второй удар. Третий. Платье треснуло по шву, и сквозь разорванную ткань показалась полосатая рана, из которой сочилась кровь. На десятом ударе Мэнди потеряла сознание. Её тело обмякло, и лакеи едва удержали её на коленях. — Приведите в чувство, — равнодушно сказала маркиза. На лицо плеснули ледяной водой. Мэнди закашлялась, открыла глаза — и тут же получила одиннадцатый удар. Она больше не кричала. Она просто тихо, по-звериному скулила, вцепившись ногтями в деревянный пол. Когда всё кончилось, Риен подошла и наступила ей на пальцы каблуком. — Это лёгкое наказание, — сказала она. — В следующий раз я отдам тебя лакеям на потеху. А потом вышвырну на улицу, как дохлую кошку. Поняла? — Поняла... — прошептала Мэнди, не поднимая головы. Её отволокли в комнату и бросили на кровать лицом вниз. Кровь пропитала простыни. Бэкки даже не пришла перевязать раны. Мэнди лежала в темноте, сжимая зубы, и слушала, как за окном воет февральский ветер. Она не плакала. Слёзы кончились три года назад. Вместо них в груди росло что-то другое. Твёрдое. Чёрное. Острым комком, который мешал дышать. — Вы все сдохнете, — прошептала она в подушку. — Клянусь вам. Вы все сдохнете. Три дня Мэнди пролежала в постели. Спина превратилась в сплошной кровоточащий месив. Ей не приносили еду — только воду раз в день. Никто не заходил, кроме Бэкки, которая молча ставила кружку на тумбочку и так же молча уходила. На четвёртый день Мэнди встала. Ноги дрожали, спина болела так, что темнело в глазах, но она встала. Она подошла к зеркалу и посмотрела на себя: синяк под глазом, разбитая губа, спина в запёкшейся крови. Она была похожа на труп, который забыли похоронить. — Красивая, — прошептала она, вспоминая слова Честера. — Твоя красота — единственное, ради чего ты ещё жива. Она улыбнулась. В этой улыбке было что-то страшное. В ту же ночь она украла из кабинета отца немного денег — монет двадцать, не больше. На рассвете, когда слуги спали, она накинула плащ и выскользнула через чёрный ход. На улице она наняла извозчика. — В графство Честера, — сказала она. — Я знаю, это далеко. Поезжай. Извозчик, грязный и кривой на один глаз, усмехнулся: — Девка, ты спятила? Туда полдня ехать. И граф тот — зверь, говорят. — Вези, — сказала Мэнди, сунув ему половину монет. — Или я найду другого. Он повёз. Графство Дорога заняла почти шесть часов. Мэнди трясло в телеге, каждый ухаб отдавался болью в спине. Но она терпела. Она научилась терпеть. Графство Честера встретило её серым небом и голыми деревьями. Замок стоял на холме — мрачный, каменный, с острыми шпилями, похожими на когти. Мэнди попросила доложить о себе. Ждать пришлось недолго. Честер вышел сам — в домашнем халате, накинутом на рубашку. Его малиновые волосы были растрёпаны, а бледное лицо казалось ещё бледнее от утреннего света. Увидев Мэнди, он усмехнулся. — О, моя любимая шлюха маркиза, — сказал он, облокотившись о дверной косяк. — Ты приехала жаловаться? Или просить добавки? — Я приехала пригласить вас на прогулку, — твёрдо сказала Мэнди, глядя ему прямо в глаза. — В городе есть кафе. Говорят, у них отличный шоколад. Честер прищурился. Его серые глаза скользнули по её синякам, по её бледному лицу, по её сжатым кулакам. — Ты либо безумна, либо у тебя есть яйца, — сказал он. — Хотя у тебя их быть не может. Ладно. Я заинтригован. Он переоделся за десять минут —Мэнди ждала у ворот, дрожа от холода и боли. — Поехали, — бросил он, садясь в свою карету. — Ты будешь платить за шоколад. Кафе Кафе оказалось маленьким, уютным, с мраморными столиками и запахом корицы. Они сели в углу, у запотевшего окна. Честер заказал два горячих шоколада и тарелку пирожных. — Ну, говори, — сказал он, откинувшись на спинку стула. — Зачем приехала? Мстить? Соблазнять? Убить меня вилкой? Мэнди молчала несколько секунд, глядя в свою чашку. Потом подняла глаза. — Вы сказали, что моя красота — единственное, ради чего я ещё жива, — тихо сказала она. — Вы правы. Дома меня никто не любит. Меня бьют. Морят голодом. Используют как пешку. — И что с того? — Честер отпил шоколад, не сводя с неё глаз. — Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел? — Нет, — Мэнди покачала головой. — Я хочу, чтобы вы научили меня быть жестокой. Честер поперхнулся. Он уставился на неё так, будто увидел привидение. — Ты серьёзно? — Я никогда не была серьёзнее, — сказала Мэнди. — Я хочу выжить. А для этого мне нужно стать такой же, как вы. Или хуже. Честер долго молчал. Потом отодвинул чашку и наклонился вперёд, положив локти на стол. — Знаешь, девочка, — сказал он тихо, почти ласково, — я в своей жизни сломал много людей. Мужчин, женщин, детей — неважно. Но никто, ни одна живая душа не приходила ко мне с такой просьбой. — И что вы ответите? — спросила Мэнди, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Честер улыбнулся. В его улыбке было что-то волчье, опасное — и в то же время восхищённое. — Я подумаю, — сказал он. — А пока... ешь пирожное. Ты похожа на скелет. Он подвинул к ней тарелку. Мэнди взяла пирожное дрожащими пальцами и откусила маленький кусочек. Сладко. Так сладко, что у неё закружилась голова. Она не знала, чему её научит Честер — убивать, выживать или ненавидеть. Но она знала одно: обратной дороги нет. — Ваше сиятельство, — сказала она, облизывая пальцы от крема. — Я согласна на любые условия. Даже если вы меня убьёте — это будет лучше, чем та жизнь, которую я веду сейчас. Честер рассмеялся — громко, искренне, впервые за много лет. — Девочка, ты мне нравишься, — сказал он. — Приезжай через три дня. Я покажу тебе кое-что. — Что именно? — Как не бояться боли, — ответил он, и его серые глаза блеснули в полумраке кафе. — А потом — как причинять её другим. Они допили шоколад в тишине. За окном падал снег. Февраль кончался, но зима не собиралась уходить. Так же, как и тьма в душе Аманды де Монфор.