Иллюзия 가상

Утро встретило Криса тяжёлой, мокрой мглой — над Сеулом повис настоящий тайфун. Ливень хлестал в окна, превращая город в размытую акварель. Внутри него бушевала своя буря. Прикосновение губами к бедру, холодное пламя серьги в ухе, властный взгляд — всё это крутилось в голове, создавая вихрь из стыда, ярости и неотвязного, назойливого возбуждения. Архитекторы. Встреча в одиннадцать. Он взглянул на часы — те самые, — лежавшие в бархатном мешочке. Надел их почти на автомате, почувствовав привычный уже холодок металла. Серьгу не снял. Это было его маленькое, приватное противостояние — носить лишь одну. Наполовину принятый дар. Наполовину оставшаяся свобода. «Гасан» в свете дня, без музыки и людей, выглядел сиротливо. За длинным столом в бывшем кабинете Чжэнь Ли сидели трое — поджарый японец с идеальным пробором и два корейских архитектора в одинаковых чёрных очках, несмотря на пасмурную погоду и Бом Ён. Он был безупречен. Тёмно-синий костюм, идеально сидящий на его могучих плечах, белоснежная рубашка, галстук из шёлка цвета воронова крыла. Волосы были собраны в низкий тугой узел. Он излучал спокойную, почти скучающую мощь. Его взгляд скользнул по Крису, задержался на серьге в одном ухе, и в уголке его рта дрогнула невидимая нить — не улыбка, а мгновенное признание. — Господа, это Кристоффер Чан, — представил он Криса, не вставая. — Творческое сердце «Иллюзии». Все ваши блестящие идеи будут проходить через его… эстетический фильтр. Он лучше всех понимает душу этого места. Японец, господин Ито, вежливо кивнул. Архитекторы уставились на Криса с плохо скрываемым любопытством — длинные платиновые волосы, серьга-подвеска, бросающая вызов строгому офисному столу. Ито разложил чертежи. Речь шла о радикальной перепланировке: снос части внутренних стен, строительство второго яруса с приватными ложами, новая система световых и звуковых инсталляций, даже маленький музей «истории клуба». — Мы хотим сохранить ауру, но облечь её в современную, технологичную форму, — объяснял Ито на ломаном корейском. Крис молча слушал, изучая линии на бумаге. Его внутренний адвокат, та самая часть, что училась в Мадриде, сразу увидела подводные камни. —Nikai-dan,(Второй ярус,) — заговорил он наконец на чистом японском, заставляя Ито вздрогнуть от неожиданности. — Sore wa ima no onkyō o kowashite shimau. Oto ga ue e nigete, shuyō-hōru o pechanko ni shite shimau. Sore ni kuwaete, anata no kankyō-sōchi ga. (Он разрушит нынешнюю акустику. Звук будет уходить вверх, оставляя основной зал плоским. Кроме того, ваша система вентиляции), — он ткнул пальцем в схему, — Sumōku mashin kara no kemuri to yuge no mitsudo ga kangaerarete imasen. Yo-ji made ni wa, hitobito wa go-gyō de iki ga kurushiku natteiru deshō (не учитывает плотность дыма и пара от дым-машин. К четырём часам утра люди будут задыхаться, как в парилке.) А это, — он перешёл на корейский, обращаясь уже к архитекторам, — «музей». Вы хотите превратить живую историю в чучело под стеклом. Глупо. В комнате повисла тишина. Архитекторы переглянулись. Ито покраснел. Бом Ён, подперев подбородок рукой, смотрел на Криса с непроницаемым лицом, но в его глазах горел странный огонёк. — У вас есть альтернативные предложения? — спросил он мягко. — Да, — Крис взял карандаш. Его движения были резкими, уверенными. Он начал набрасывать на полях чертежа: оставить высоту, но добавить подвижные звукопоглощающие панели на стенах; перенаправить вентиляционные потоки; вместо музея — интерактивную световую инсталляцию в фойе, которая будет реагировать на движение, создавая уникальный «порог» в «Иллюзию». Он говорил быстро, переключаясь между корейским и японским, технические термины мешая с образами: «атмосфера должна не давить, а обволакивать», «свет должен ласкать, а не бить по глазам». Когда он закончил, воцарилась тишина. Затем Ито медленно кивнул. — Это… нестандартно. Но технически осуществимо. И, должен признать, более тонко. — Сделайте так, как говорит господин Чан, — без колебаний распорядился Бом Ён. — Его видение — закон. Бюджет пересмотрите. Когда архитекторы и Ито, оживлённо обсуждая новые идеи, удалились, в кабинете остались они вдвоём. Дождь стучал в окно. — Вы их уничтожили, — констатировал Бом Ён, не сводя с Криса глаз. — И оживили одновременно. Вы видели их лица? Они пришли рисовать картинку для богатого клиента, а столкнулись с соавтором. Вы потрясающи. В его голосе звучала не просто похвала. Звучало обладание. Гордость коллекционера, нашедшего редкий, капризный, но безумно ценный экземпляр. — Я просто не хочу, чтобы из «Гасана» сделали очередной безликий дорогой бордель, — буркнул Крис, отводя взгляд. Ему было жарко под этим пристальным вниманием. — И не сделают, пока вы здесь. — Бом Ён встал и подошёл к окну, глядя на потоки воды. — Вы доказали свою ценность не только как украшение. Вы — стратег. Мне это нравится ещё больше. Он повернулся, облокотившись о подоконник. — В субботу вечером у меня дома частный ужин. Будут гости из Гонконга. Им нужно продемонстрировать… широту моих возможностей. Вы придёте. Это не было предложением. Это был приказ, завёрнутый в шёлк. — В качестве кого? Украшения? Стратега? – с вызовом спросил Крис. — В качестве моей самой неожиданной и ценной инвестиции, — ответил Бом Ён. Его взгляд упал на руку Криса, лежавшую на столе рядом с карандашом. — И, возможно, в качестве чего-то большего. Но это мы определим позже. Сейчас идите. У вас, кажется, репетиция с вашими мальчиками. И… прошу не снимайте серьгу. Она вам идёт. Крис вышел, чувствуя смесь триумфа и раздражения. Он отстоял клуб. Но сделал это, играя по правилам Бом Ёна. И теперь его ждал частный ужин в логове зверя.

***

Субботний вечер. Ливень стих, но небо оставалось свинцовым. Машина с Докё за рулём мчала его не в пентхаус над рекой Хан, а в другой район, на склоны холма, где среди высоких стен и вековых деревьев прятались особняки. Дом Бом Ёна оказался не футуристической коробкой, а традиционным ханоком, но переосмысленным — огромные панорамные окна сочетались с тёмным деревом и серым камнем, внутри царила минималистичная, но тёплая атмосфера. В воздухе витал запал сандала и чего-то пряного. Гостей было пятеро: четверо - пожилые, важные китайцы, и один мужчина лет сорока с холодными глазами и шрамом на шее — глава одной из гонконгских триад, господин Ван. Жён не было. Это был мужской, деловой ужин. Бом Ён встретил Криса в холле. На нём был простой чёрный шёлковый костюм-смокинг без галстука, обнажавший крепкую шею и начало татуировок. Он окинул Криса оценивающим взглядом. Тот выбрал нечто среднее между дерзостью и элегантностью: узкие чёрные кожаные брюки, белая рубашка с высоким воротником, но с глубоким вырезом на груди. Волосы были распущены. В обоих ушах теперь сверкали обе чёрно-синие подвески. Бом Ён заметил это, и его взгляд на мгновение стал тяжёлым и тёмным. — Идеально, — прошептал он. — Помните, Ван ценит прямоту и… красивые жесты. Он любит, когда его немного боятся, но уважают ум. Говорите на английском и смотрите ему в глаза. Ужин проходил в столовой с видом на освещённый сад. Еда была изысканной, разговор — скользящим по острым темам: новые маршруты, «логистика», конкуренция с якудза. Крис сначала молчал, слушая. Ван несколько раз бросал на него беглые, оценивающие взгляды — не как на человека, а как на диковинную вещь в коллекции хозяина. И вот, когда речь зашла о сложностях «коммуникации» с вьетнамскими группировками, один из китайцев, усмехнувшись, сказал: — Они как дикие кошки. Говорить с ними бесполезно. Нужен кнут. Бом Ён мягко улыбнулся: — Иногда нужна не палка, а правильная игра. Крис, вы как думаете? Вы ведь знаете, как говорить с теми, кто… думает иначе. Все взгляды устремились на него. Крис отпил вина, почувствовав лёгкое головокружение от смеси алкоголя и напряжения. Он посмотрел прямо на Вана. — С дикими кошками, господин Ван, нужно говорить на языке территории. Не пытаться их приручить. Дать понять, что ваша территория больше, ваша тень — длиннее, а ваша миска — полнее. Но при этом оставить им их кусочек леса. Уважение, а не покорность. И всегда иметь в руке не только кнут, но и кусок мяса. И показывать и то, и другое. Он говорил на английском с австралийским акцентом, Ван замер, его холодные глаза сузились. Затем он медленно кивнул. — Мудро. Неожиданно мудро для… — он жестом обозначил внешность Криса. — Для стриптизёра? — закончил за него Крис, улыбнувшись. В его улыбке не было ни капли унижения, только холодная уверенность. — Иногда чтобы понять дикую кошку, нужно самому иметь когти, знать, когда их выпустить, а когда спрятать. Бом Ён наблюдал, не вмешиваясь. На его лице была та же непроницаемая маска, но Крис уловил в его позе лёгкое, почти незаметное напряжение — готовность в любой момент вступиться, если что-то пойдёт не так. Разговор после этого потеплел. Ван начал обращаться к Крису напрямую, спрашивая его мнение по отвлечённым темам — об искусстве, о модных тенденциях в Сеуле. Крис отвечал легко, остроумно, иногда на грани дерзости, но никогда не переходя черту. Он стал не просто украшением, а активным участником, живым доказательством того, что Бом Ён окружает себя не просто сильными, а разносторонними людьми. После ужина, когда гости переместились в библиотеку, на сигары и коньяк, Бом Ён тихо сказал Крису на ухо, его губы почти касались кожи: — Идите в зимний сад. Подождите меня там. Вы заслужили… частную аудиенцию. Зимний сад был стеклянной колыбелью, полной орхидей, папоротников и тишины, нарушаемой только шелестом листьев и тихим жужжанием вентиляции. Крис стоял, глядя на огромный тёмный лист одного из тропических растений, чувствуя, как коньяк и адреналин пульсируют в висках. Он услышал шаги. Тяжёлые, уверенные. Бом Ён вошёл, закрыв за собой стеклянную дверь. На нём не было пиджака, рубашка была расстёгнута, и в мягком свете садовых фонарей были видны извилистые чёрные линии татуировок, уходившие под пояс брюк. Он подошёл вплотную, не оставляя пространства для манёвра. — Вы были великолепны, — сказал он, и его голос был низким, хриплым от сигары и чего-то ещё. — Ван впечатлён. Он сказал, что у меня есть не только кулаки, но и… изящное перо, имея в виду вас. — Я рад, что принёс пользу, — формально ответил Крис, глядя куда-то в область его ключицы. Быть так близко к нему без зрителей, без деловой необходимости, было невыносимо интенсивно. — Польза, — Бом Ён усмехнулся. Он поднял руку и взял прядь платиновых волос Криса, медленно перебирая её пальцами. — Это слишком недостаточное слово. Вы сегодня не принесли пользу. Вы заявили о себе, как о силе. Моей силе. Его пальцы переместились к уху Криса, коснулись холодного металла, затем мочки уха. — Вы надели обе серьги. Почему? — Потому что захотел, — выпалил Крис, чувствуя, как дрожь пробегает по спине от прикосновения. — Врёте, — прошептал Бом Ён, наклоняясь так близко, что его губы почти касались кожи Криса у виска. Его дыхание было горячим, пропитанным коньяком и дымом. — Вы надели их, потому что поняли, что они — часть доспехов. Часть новой роли. И потому что… вам понравилось, как я смотрел на вас, когда вы их надели. Крис не нашёлся что ответить. Это была правда. Голая, неудобная правда. Бом Ён опустил руку, но не отстранился. Его ладонь легла на бок Криса, чуть выше талии, большой палец прочертил дугу по рёбрам, чувствуя тело под тонкой тканью рубашки. — Я хочу свою награду, Чан. За сегодня. За всё. — Я не… — начал Крис, но слова застряли в горле, когда Бом Ён наклонился и прижался губами к пухлым губам Чана, потом к его шее, чуть ниже линии челюсти. Это были не поцелуи. Это было присвоение. Долгий, влажный, жгучий контакт, в котором не было нежности, только чистое, концентрированное желание обладать. Крис зажмурился, его руки инстинктивно впились в предплечья Бом Ёна. Он пытался оттолкнуть, но его собственное тело предало его, выгнувшись навстречу этой грубой ласке. В ушах звенело. Бом Ён оторвался, оставив на коже влажное, пылающее пятно. Его глаза в полумраке горели адским огнём. — Скажите «нет», — прошептал он, его губы были влажными и распухшими. — Скажите, и я остановлюсь. Я дам вам уйти. Прямо сейчас. Их взгляды скрестились. Крис видел в этих глазах не просто похоть. Видел вызов. Бом Ён жаждал не просто тела. Он жаждал капитуляции и признания. И Крис понял, что самое страшное — он сам этого хочет. Хочет сдаться этой неумолимой силе, сбросить груз постоянного контроля, хоть на мгновение. Чан не сказал «нет». Он просто выдохнул, и его веки дрогнули. Этого было достаточно. Бом Ён издал низкий, похожий на рык звук и снова набросился на его губы. Это был поцелуй был грубый, требовательный, лишённый всякой романтики. Зубы стукнулись, языки сплелись в борьбе за доминирование. Крис ответил с такой же яростью, впиваясь пальцами в волосы Бом Ёна, распуская тугой узел. Тёмные пряди рассыпались по широким плечам. Бом Ён, не отрывая губ, сорвал рубашку Криса. Пуговицы, звякая, отскочили и покатились по каменному полу. Его ладони, шершавые и горячие, прижались к обнажённой груди, к плоским соскам с пирсингом. Боль от сжатия смешалась с пронзительным удовольствием. Крис вскрикнул в его рот. Затем Бом Ён опустился на колени. Его руки резко расстегнули пряжку ремня и молнию штанов, Крис, опираясь о стеклянную стену, опуская голову, видел только тёмную массу волн, почти чёрные глаза Бом Ёна и плечи перед ним. Он чувствовал, как его штаны и нижнее бельё стаскивают вниз до середины бедра, как прохладный воздух сада касается обнажённой кожи. А потом — горячее, влажное прикосновение рта. Это не было лаской. Это был акт поклонения и унижения одновременно. Настойчивый, требовательный, почти яростный. Бом Ён владел им ртом с той же абсолютной уверенностью, с какой вёл бизнес. Крис вскрикивал, его пальцы впились в волосы Бом Ёна, не зная, то ли отталкивая, то ли притягивая ближе. Мир сузился до этого острого, невыносимого ощущения, до хриплого дыхания у его паха, до влажных звуков в тишине зимнего сада. Он чувствовал на себе взгляд — даже здесь, на коленях, Бом Ён смотрел на него снизу вверх, его потемневшие глаза не отрывались от его лица. Контроль испарялся с каждым движением. Крис чувствовал, как подкашиваются ноги. Он что-то бормотал — то ли ругательства на испанском, то ли бессвязные мольбы. Бом Ён, казалось, только этого и ждал. Его руки вцепились в бёдра Криса, прижимая его к стеклянной стене, не оставляя возможности для отступления. Оргазм был сокрушительным, болезненным в своей интенсивности. Крис крикнул, его тело выгнулось, а затем обмякло, сползая по прохладному стеклу. Бом Ён медленно поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони. На его лице не было удовлетворения. Было голодное, ненасытное торжество. Он подхватил Криса, не дав ему упасть, и прижал к себе. Их тела соприкоснулись — разгорячённое, дрожащее тело Криса и твёрдое, напряжённое тело Бом Ёна. Он прошептал ему на ухо, его голос был густым, как смола: — Теперь ты официально моя собственность. Самая ценная. И я не отдам тебя никому. Он подобрал с пола сорванную рубашку, накинул её Крису на плечи, поправил нижнее белье и штаны, а затем просто взял его на руки, как самое ценное и понёс вглубь дома, прочь из зимнего сада, оставляя за собой след из сорванных пуговиц и тяжёлого, сладкого запаха возбуждения, власти и тропических растений. В какой-то дальней спальне, обитой тёмным деревом, он опустил Криса на огромную кровать. Тот лежал, не в силах пошевелиться, глядя в полог из тёмного шёлка. Бом Ён стоял рядом, смотря на него. — Спи, — приказал он мягко. — Завтра новый день. И новая игра. Он вышел, закрыв дверь. Крис лежал, прислушиваясь к тиканью часов на своём запястье и к отдалённому, нарастающему гулу в своих ушах. Он был сломлен. И впервые за последние года — по-настоящему жив. Стеклянные стены его старой клетки разбились, и он оказался в новой, где решётки были невидимы, но ощущались в каждом прикосновении, в каждом взгляде, в каждом тике дорогих часов на его коже. Игра, как и предупреждал Бом Ён, только начиналась. Но правила теперь диктовал только он.

***

Дни, последовавшие за той ночью в зимнем саду, слились в единый, напряженный поток. Больше не было томных игр, двусмысленных взглядов, растянутых во времени соблазнов. Теперь была ясность. Грубая, неудобная, электризующая. Бом Ён обращался с ним как с дорогой, но привычной вещью. Приказы отдавались коротко, через смс или через безмолвного Докё. «Прибыть в офис к 10. Китайские партнёры ». «Встреча в порту. Нужен твоц японский». «Принести контракты в клуб к полуночи». Крис выполнял безупречно. Его ум работал как отлаженный механизм, языки лились легко, шарм действовал безотказно. Но внутри всё кипело. Унижение от того, как его взяли — быстро, почти без сопротивления, смешивалось с животным удовлетворением и странным, новым чувством защищенности. Его «мальчики» процветали. Клуб реконструировали по его планам. Деньги текли рекой. И над всем этим нависала тень Бом Ёна — огромная, неоспоримая, вездесущая. Однажды вечером, во время выступления Криса в «Гасане», всё изменилось снова. Он был на сцене, в самом разгаре своего номера — томного, агрессивного танца под индастриал, где каждый сброшенный предмет одежды был похож на вызов. Публика, более солидная, чем при Чжэнь Ли, замерла. И в первом ряду он увидел его. Бом Ён сидел один за столиком, откинувшись на спинку стула. Он не пил. Просто смотрел. Его взгляд был тяжёлым, как свинец, и прожигал кожу сквозь сценический дым и свет софитов. Крис почувствовал прилив адреналина, более сильный, чем когда-либо. Это было не просто выступление. Это был отчёт. Демонстрация того, что купили. Или завоевали. Он сделал движение резче, взгляд — вызывающее, прямо в эти тёмно-карий глаза. Он видел, как челюсти Бом Ёна напряглись и пальцы сжали край стола. И тогда случилось непредвиденное. Из толпы, подвыпившей и разгорячённой, вывалился крупный мужчина в дорогом, но мятом костюме. Видный бизнесмен, новый клиент. Он, видимо, решил, что его статус позволяет больше, чем просто смотреть. – Эй, блондинчик! – гаркнул он по-корейски, перекрывая музыку. – Хватит крутиться! Давай сюда, я тебе настоящие деньги покажу! Он сделал неуверенный и пьяный шаг к сцене, протягивая пачку банкнот. Охрана клуба, новые люди Бом Ёна, зашевелилась, но было уже поздно. Мужчина схватил Криса за лодыжку, когда тот проходил у самого края. Всё произошло за секунды. Крис, не прерывая движения, резко дёрнул ногой, пытаясь высбодится от противных рук. Его лицо исказилось не гневом, а холодным, абсолютным презрением. Он наклонился, и его шёпот, усиленный микрофоном на груди, прокатился по залу ледяной волной: – Suéltame, pedazo de mierda, antes de que te arranque la mano. (Отпусти меня, кусок дерьма, прежде чем я оторву тебе руку.) Но пьяница не понимал по-испански. Он засмеялся и потянул сильнее. И тут движение стало размытым. Бом Ён встал. Он не побежал. Он просто пошёл через зал, и толпа перед ним расступалась, как вода перед ледоколом. Его лицо было спокойным, почти скучающим. Он подошёл к сцене, взглянул на охранников – и те замерли на месте. Затем он посмотрел на пьяного бизнесмена. – Вы отпустите его, – сказал Бом Ён тихо, но так, что было слышно в внезапно наступившей тишине. Музыка умолкла. – Сейчас. Или я сам отниму у вас не только руку. В его голосе не было угрозы. Была констатация факта. Пьяница, встретившись с этим взглядом, мгновенно протрезвел. Он отпустил Криса, как обжёгшись, и отшатнулся, бормоча извинения. Но Бом Ён не смотрел на него. Он смотрел на Криса, всё ещё стоящего на сцене, с взъерошенными волосами, почти голого и гневно блестящими глазами. Потом, не говоря ни слова, Бом Ён легко, почти небрежно, взошёл на сцену. Он был в дорогих туфлях, но движался с грацией большого хищника. Он подошёл к Крису, взял его за подбородок – нежно, но неотвратимо – и повернул его лицо к залу. – Смотрите все, – голос Бом Ёна гремел без микрофона, заполняя пространство. – Это лицо. Этот человек. Он – не товар. Он – достояние этого места. Моё достояние. Кто тронет его снова – тронет меня. И мы выясним, надолго ли хватит ваших денег, чтобы оплатить ваше лечение. Продолжайте господин Бан. Он отпустил Криса, спустился со сцены и вернулся к своему столику, как ни в чём не бывало. Музыка грянула снова, но атмосфера в зале переломилась. Было ощущение, что все только что стали свидетелями чего-то важного, архаичного – демонстрации прав собственности, вырезанной на камне. Крис дотанцевал номер на автомате. Его тело горело – от ярости, от стыда, от дикого, неконтролируемого возбуждения. Этот публичный, унизительный и в то же время невероятно мощный жест вскрыл что-то в нём глубокое, тёмное. После шоу его ждали. Не в ложе, а в новом, сверкающем кабинете управляющего. Бом Ён сидел за столом, наливая минеральной воды в стаканы для себя и для Чана. – Садись, – сказал он. Крис остался стоять. Его руки дрожали. – Я не твоё «достояние». Я не вещь для публичной демонстрации. – Нет? – Бом Ён поднял брови. – А кто тогда? Наёмный работник? Партнёр? – Он отхлебнул воды. – Ты мой. С того момента, как позволил мне коснуться тебя в зимнем саду. Сегодня я просто напомнил об этом остальным. И, что более важно, – тебе самому. Он встал и подошёл. Запах «Back to Black» был особенно силён. – Ты думал, можно играть в эту игру наполовину? Получить защиту, деньги, стабильность, но сохранить иллюзию свободы? Нет, милый. Не в моём мире. Теперь ты отмечен мной. Все это знают и это защищает тебя лучше, чем десяток Докё. Он протянул руку и провёл большим пальцем по щеке Криса, смазывая остатки сценического блеска. – И перестань дрожать. Это мне не нравится. Злиться – можно. Ненавидеть – пожалуйста. Но дрожать… это для жертв. А ты – не жертва. Ты – моя самая большая роскошь. И моя самая большая головная боль. А теперь выпей воды и иди домой. Завтра у нас тяжёлый день – летим в Осаку на переговоры. Ты нужен свежим. И снова приказ. Чёткий, не терпящий возражений. Крис выпил минералку залпом, чувствуя, как влага растекается по желудку, пытаясь заглушить внутренний огонь. ... В Осаке всё было по-другому. Не было клуба, сцены, зрителей. Был строгий офис, переговоры с дочерней компанией якудза, которая контролировала порт. Бом Ён хотел получить эксклюзивные права на логистику через их терминалы. Крис был там не просто как переводчик. Он был частью стратегии – живое доказательство того, что у Бом Ёна есть доступ к уникальным ресурсам, к людям, которые могут говорить на любом языке и с любыми людьми. И Крис работал. Безупречно. Он переводил, смягчал формулировки, улавливал нюансы, которые ускользали от официальных переводчиков. Когда один из японских боссов, старый, с лицом, как у высушенной груши, попытался пренебрежительно отозваться о Бом Ёне, намекая на его «нечистое» корейско-австралийское происхождение, Крис, не повышая голоса, парировал на идеальном, почти архаичном японском диалекте Кансая: – Sensei, samurai no homare wa chi no jundo de hakaru mon to chigaimasu ka? Soretomo kokoro no tsuyosa to yaiba no kireaji? Wai no yatoinushi wa, chi ya nōte hagane o sashidashiman nen. Soshitara, anata ga yume miteharu kamo shirehen shijō e no akusesu mo. Kotchi no hō ga, shusshutsu bakari no mudabanashi yori neuchi aru n to chigaimasu ka?(Сенсэй, разве самурайская честь измеряется чистотой крови? Или силой духа и остротой клинка? Мой работодатель предлагает вам не кровь, а сталь. И доступ к рынкам, о которых вы, возможно, только мечтаете. Разве это не достойнее, чем пустые разговоры о происхождении?) В комнате повисла тишина. Старик смотрел на него выжидающе, потом медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение. Сделка была заключена. На обратном пути, в лимузине по пути в аэропорт, Бом Ён нарушил молчание: – Ты сегодня спас мне, вероятно, пару миллионов долларов и полгода времени. – Я просто делал свою работу, – сухо ответил Крис, глядя в ночное окно. – Нет. Ты защитил меня. Даже когда я не просил. Почему? Крис обернулся. В полумраке салона лицо Бом Ёна было скрыто тенями. – Потому что если уж я… принадлежу кому-то, – слово далось ему с трудом, – то этот «кто-то» не должен выглядеть слабым перед такими старыми уродами. Это бьет и по моей репутации. Бом Ён рассмеялся – низко, искренне. – Практично. Мне нравится. – Он помолчал. – Завтра вечером свободен, отмени свои планы. – У меня нет планов. – Тем лучше. Я хочу видеть тебя у себя. Не для работы. Не для отчёта. Без грима, без каблуков, без этих… – он махнул рукой в сторону костюма Криса, – доспехов. Хочу видеть того человека, который сегодня говорил с якудза как равный. Того, кто дрожал от ярости на сцене. Хочу тебя. Это было не предложение. Это было требование, но впервые окрашенное чем-то, отдаленно похожим на… признание как человека. Крис не ответил. Он просто кивнул, чувствуя, как спадает напряжение последних дней, сменяясь новой, более глубокой тревогой. И предвкушением. Чёрный лимузин скользил по ночной Осаке, увозя их в новую фазу этой опасной, грязной, ослепительной игры, где границы между рабством и партнёрством, между ненавистью и страстью, между Бом Ёном и Крисом окончательно стерлись. Оставалась только голая, неумолимая реальность. И тиканье дорогих часов на запястье, отсчитывающих время, которое они теперь проводили вместе.