Данковский, отсос!

Туфли Даниила Данковского из столицы — начищенные до зеркального блеска — выбивали раздражающе-ритмичное цоканье по коридорам их городской больницы. Весь день Артемий наблюдал за этим представлением. Не то чтобы специально — просто мимо проходил. Несколько раз. Туда-сюда. И ещё раз туда. И ещё раз сюда. Посмотреть было, на что. Надо сказать, уже к обеду весь персонал больницы тихо ненавидел Данила Осиповича благоговейной ненавистью, какую вызывают только очень красивые, очень умные и очень, очень неприятные люди. Спина прямая, подбородок вздёрнут, руки сцеплены за спиной. Данковский останавливался у стендов, висящих тут чёрт знает, с какого года, поджимал губы, качал головой и шествовал себе дальше — цок-цок-цок. Медсёстры при его приближении замирали, как суслики, и делали вид, что страшно заняты. Вера, ещё вчера спокойно красившая ногти прямо на посту, сегодня уткнулась в бумаги и выглядывала из своего укрытия, только чтоб оценить обстановку. А обстановка была так себе. Артемий стоял в ординаторской, привалившись плечом к косяку, и наблюдал сквозь стекло, как Даниил Данковский остановился напротив старого аппарата ЭКГ (тот стоял в коридоре у процедурного кабинета и служил скорее предметом интерьера). Он поднял брови, склонил голову набок, потом протянул руку и осторожно, двумя пальцами, приподнял свисающий провод. Артемий хмыкнул и открыл крышку своего судочка. Три сосиски, гора макарон, кетчуп, налитый щедрой рукой ещё с вечера — ну а что? Он был отцом-одиночкой, а не шеф поваром со звёздами Мишлен. — И что он там делает? — пробормотал он себе под нос, тыкая в макароны вилкой. Данковский тем временем выпрямился, одёрнул рукава халата, и двинулся дальше. — Чудик, — констатировал Бурах вслух с набитым ртом и потянулся за кетчупом в холодильник, чтобы добавить ещё. Дверь ординаторской скрипнула. Артемий даже не обернулся — по тяжёлому шагу и характерному сопению сразу понял, кто пожаловал. Рубин молча прошёл к столешнице, щёлкнул кнопкой чайника, достал свою кружку, которую держал на самой верхней полке и никому не давал. Гигантский, угрюмый, с вечно нахмуренными бровями и квадратной челюстью, которой впору было колоть орехи — Стах насыпал в кружку три ложки заварки, залил кипятком, накрыл блюдцем и только после этого соизволил повернуться к нему. Артемий как раз доедал вторую сосиску, запивая холодным чаем из термоса; сел на продавленный диван. — Ну? — спросил Артемий, прожевав, — И что это за ревизор Хлестаков? Стах взял кружку, подул на чёрный чай, больше напоминавший по вкусу, наверное, чифир, и уселся напротив. Стул под ним жалобно скрипнул — Рубин был мужиком крупным, даже покрупнее Артемия, и мебель в ординаторской его откровенно боялась. — Данковский, — произнес он хмуро, с таким выражением, будто это имя всё объясняло, — Даниил Осипович. — Это я уже понял, читать умею, — Артемий отправил в рот последнюю сосиску и принялся за макароны, — Ты мне скажи, с какого перепугу он в твоем кабинете сидит, а я об этом узнаю постфактум? Мы, вроде, пока оба тут работаем. Или я что-то пропустил, и ты уже главврач? Рубин помрачнел еще больше — казалось, это невозможно, но он справился. — Никто не главврач, — отрезал он, отхлёбывая своё адское варево, — Данковский — приглашённый специалист, приехал к нам работать. Больше я ничего не знаю. — Понял. А то, что он на всех смотрит, как на говно, это у него от большого ума или от большой Москвы? Рубин намёка не оценил. Он вообще редко понимал шутки. — Я уважаю профессионализм, — отчеканил Стах, глядя на Артемия тяжёлым, немигающим взглядом, — В отличие от некоторых, кто даже собственную спину доводит до ручки и ходит, скрючившись, как вопросительный знак. Артемий даже вилку отложил. Две недоеденные макаронины сиротливо остались лежать в судочке. Вот так всегда. Сначала вроде нормально разговаривают, а потом — бах. И понеслось. — Моя спина — моё дело, — отрезал он. — Твоя спина — дело твоих пациентов, — парировал Рубин, — И моё. Потому что мне потом разгребать. Разгребать ему — скажите пожалуйста. Рубин-то ответственный, а Бурах — всегда виноватый, даже если ума не может приложить, в чём. Артемий смерил его долгим, тяжелым взглядом. Вот честное слово — ну сколько можно? — Слушай, Стах, — сказал он, снова берясь за вилку и накалывая несчастную макаронину, — Ты мне, конечно, друг. Местами. Но если я захочу послушать лекцию о своем здоровье, я тебе сообщу. Рубин побагровел, что при его обычном землистом оттенке лица смотрелось даже страшно. — Да я тебе, Бурах, уже три года сообщаю. Ты просто не слушаешь. Ты вообще никого не слушаешь, кроме себя. И то, — он сделал паузу и отхлебнул чаю, — Всё ни к чёрту. Артемий решил, что лучше закончить разговор на этой ноте — ради Лары, его покойного отца и ещё оставшихся у него нервных клеток. — Я тебя услышал, — сказал он наконец, поднимаясь с продавленного диванчика, — Данковский твой меня уже посмотрел. Прописал диклофенак и миорелаксанты. Доволен? — Данковский тебя посмотрел? — переспросил Стах почти удивлённо, повернулся на него корпусом, — Что сказал? — То, что я и сам знаю, — отозвался Артемий. Рубин хотел что-то добавить, даже рот открыл, но Артемий уже закрыл за собой дверь ординаторской, отрезая себя от очередной порции нравоучений. Было бы, кого слушать, честно говоря. Как будто он сам не знал, что с ним что-то не так. Как будто не чувствовал эту тупую, ноющую боль каждый раз, когда наклонялся. Но что он должен был сделать? Слечь? Взять больничный? А кто будет оперировать? Кто будет зарабатывать? Кто заберёт Мишку из садика, Спичку — из школы?.. Кстати об этом. Артемий достал телефон, на экране которого висел уже десяток уведомлений из родительского чата. Артемий разблокировал экран и уставился в переписку. Чат в ватсапе назывался «5-Б КЛАСС РОДИТЕЛИ!!!» — да, именно так, с тремя восклицательными знаками и заглавными буквами. Он вздохнул и начал проматывать сообщения, чувствуя, как настроение, и без того не самое радужное, стремительно летит в пропасть.

5-Б КЛАСС РОДИТЕЛИ!!!

Классная (Елена Викт.) Не брать: Уважаемые родители! Напоминаю, что в четверг в 18:00 состоится родительское собрание! Явка строго обязательна! Мама Лизы П.: А что с отоплением в классе? Лиза говорит, вчера сидели в куртках Классная (Елена Викт.) Не брать: Вопрос решается. На собрании обсудим. Отец Димы (Андрей): По зум? Классная (Елена Викт.) Не брать: Нет. Только очно. Дальше шли сообщения от других родителей — кто-то спрашивал про форму, кто-то про экскурсию. В самом низу, под грудой чужих переписок, висело сообщение лично для него. От Елены Викторовны, в личку. Классная (Елена Викт.) Не брать: Артемий Исидорович, добрый день. Нам нужно поговорить о поведении вашего сына. Жду вас на собрании обязательно. Это серьёзно. Артемий потер переносицу. Конечно, серьёзно. У него всё всегда серьёзно. Он набрал короткое «буду» и убрал телефон в карман халата. Краем глаза Артемий заметил какое-то движение в конце коридора и, повернув голову, тут же понял, что представление продолжается. Данковский стоял напротив Клары, и поза его выражала крайнюю степень праведного негодования. Добрался-таки до их местной достопримечательности. — Девушка, — донесся до Артемия тихий, но до ужаса раздражающий голос Данковского, — Да, я с вами разговариваю. Девушка, вы кто такая? Почему вы расхаживаете по больнице без бахил? Вы вообще пациентка, посетительница? У вас есть пропуск? Клара подняла на него свои пронзительные голубые глаза, моргнула и улыбнулась. — А у вас? — спросила она, растягивая гласные. — Что — у меня? — опешил Данковский. — Пропуск. Есть? Данковский, кажется, на секунду потерял дар речи. Такого поворота он явно не ожидал. Потом выпрямился, одернул халат и ткнул пальцем в свой бейджик. — Я — врач. — А я — Клара. Артемий видел это выражение её лица сотню раз: святая невинность пополам с чем-то таким, от чего даже у него, человека не робкого, иногда волосы на загривке шевелились. Клара была местной легендой. Приёмная дочь Александра Сабурова, начальника их городского отделения полиции — мужика противного, надо сказать, с прибабахом. Жена его, Катерина, лежала в наркологическом отделении их же больницы уже который год — тихая, полупрозрачная женщина, которая почти ни с кем не разговаривала, только с Кларой и с голосами в голове. А Клара прижилась тут. Появлялась, когда хотела, уходила, когда вздумается. Сидела на полу в коридорах, напевала что-то под нос, и никто не мог её выгнать. Сначала пытались — и охрана, и завотделением, и даже сам главврач, покойный Исидор Бурах, царствие ему небесное. Но Клара всегда возвращалась. А потом как-то само собой вышло, что на неё махнули рукой. Тем более, что странная девчонка иногда и правда помогала. Сидела с онкобольными, которые уже никого не хотели видеть, разговаривала с детьми, которые боялись уколов. И каким-то невероятным образом… люди выздоравливали. Артемий привык списывать это на поразительную способность девчонки читать людей (а на что ещё? В мистику и магию он не верил, да и жутковато было это всё, честно говоря). Конечно, Данковскому было этого не понять. — Послушайте, — начал он снова, с нажимом, — В медицинском учреждении существуют правила и санитарные нормы. Пропускной режим, в конце концов. Вы не можете просто так… — Не-а, — перебила его Клара, — Я всё могу. А вы — нет. — Что значит «я — нет»? — пробормотал он ошеломлённо, нахмурился, — Я, позвольте заметить, здесь работаю. А вы… — И я работаю, — Клара широко улыбнулась, — Ой, какой же вы смешной. Бурах! Бу-рах!.. Данковский вздрогнул от этого внезапного вопля, прокатившегося по коридору, а Клара, ничуть не смущаясь, уже махала рукой куда-то за его спину. Ну вот, вляпался. Артемий, понимая, что излишнее внимание к нему уже привлечено и побег бесполезен, медленно направился к ним. — Бурах! — Клара просияла, когда он подошёл ближе, и ткнула пальцем в Данковского, — Давай скажи ему. Он мне не верит. — Чему именно? — уточнил Артемий, предусмотрительно останавливаясь в паре шагов, на безопасном расстоянии. — Ты сам всё слышал, — хмыкнула она, поднимаясь с пола и отряхиваясь, — Не верит, что я тут работаю. Данковский развернулся к Артемию всем корпусом. — Бурах, — произнёс он ледяным тоном, — Будьте добры, объясните этой… девушке, что посторонним находиться в больнице без сопровождения и без средств индивидуальной защиты не положено. Или у вас тут проходной двор? Артемий перевёл взгляд на Клару. Та смотрела на него с выражением хитрого удовлетворения — так, как будто всё шло ровно по её плану. Наверное, так и было. — Данковский, — сказал он наконец, — Это Клара. Она тут… ну, вроде как местная. — Что значит «вроде как местная»? — взвился Данковский, — Она либо сотрудник, либо пациент, либо посетитель. Четвёртого, насколько мне известно, медицинские регламенты не предусматривают. — А я и не четвёртое, — подала голос Клара, — Я — пятое. Данковский открыл рот, закрыл, снова открыл — явно не привык к тому, что мир не укладывается в его аккуратные, пронумерованные схемы. Какой-то частичкой своей души Артемий, к удивлению для самого себя (потому что Клара была той ещё головной болью и занозой в заднице), почувствовал, что разворачивающаяся сцена приносит ему не меньшее удовлетворение. — Клара, — сказал Артемий, — Иди пока… куда ты там шла. А мы с Даниилом Осиповичем сами разберёмся. — Я никуда не шла, — ответила Клара резонно, — Я сидела. — Вот и посиди где-нибудь ещё. Клара посмотрела на него изучающим взглядом, потом перевела его на Данковского, потом обратно. — Ладно, — пропела она, подозрительно легко согласившись, — Пойду-пойду. У меня ещё очень много важных дел. И, развернувшись на пятках своих тяжёлых ботинок, зашагала прочь — вприпрыжку. Данковский проводил её негодующим взглядом, и снова повернулся к Артемию. — Это… — он сделал неопределённый жест рукой, — Потрудитесь мне объяснить, что это вообще было? — Клара, — повторил Артемий терпеливо, — Она тут живёт… в некотором смысле. Сабуровых знаете? Мать у неё в наркологии, соседний корпус. Вот Клара и ходит, помогает иногда. С пациентами сидит, разговаривает. Даниила Осиповича Данковского такое объяснение закономерно не устроило. — Она не имеет права, — отчеканил Данковский, тут же нахмурившись, — Это нарушение всех мыслимых протоколов. У неё нет медицинского образования. Она вообще… непонятно, кто. — Угу, — согласился Артемий, — А ещё у неё какая-то особая чуйка на людей. Вот, например, она мне с утра сказала, что к Стаху идти не надо, потому что он мне не поможет. И знаете, что? Данковский, невпечатлённый, поднял бровь. — Что? — Не помог. Потому что его на месте не оказалось. А оказались — вы. Он не удержался и хмыкнул. Данковский поджал губы и, кажется, на мгновение побелел. — Бурах, — сказал он наконец, — Вы, должно быть, издеваетесь? — Нисколько, — Артемий пожал плечами, — У нас тут много… колорита. Вы, как человек со свежим взглядом, должны оценить. Он вложил в последнее слово ровно столько яда, сколько позволяла его простая, мужицкая душа (и совесть). Данковский это, кажется, почувствовал — его карие глаза тут же стремительно сузились. — Я оценил, — пробормотал он, — И, знаете, чем больше я здесь нахожусь, тем больше понимаю, почему ваше заведение находится в том состоянии, в котором находится. — Вот как. И в каком же? — поинтересовался Артемий. — В плачевном. Оборудование устарело лет на двадцать. Санитарные нормы соблюдаются через пень-колоду. Персонал допускает вольности, которые в нормальной больнице привели бы к немедленному увольнению. А местные врачи, — он сделал паузу и презрительно посмотрел на Артемия, — Я не удивлён, что вместо того, чтобы исполнять свои прямые обязанности, вы делегируете их каким-то местным… чёрт знает, кому. Гадалкам? Сумасшедшим? Артемий выслушал эту тираду с каменным лицом. Где-то в глубине души ему хотелось то ли рассмеяться, то ли взять этого московского хрена за шкирку и вытрясти из него всю дурь. Но он сдержался. Потому что, во-первых, чёртова спина, а во-вторых — Данковский, при всей своей невыносимости, был отчасти, на самую малость — прав. Но только на самую малость. — У вас всё? — спросил Артемий, когда пауза затянулась. Данковский моргнул, явно ожидавший другой реакции или, хотя бы, объяснений. Ему не повезло — у Бураха не было времени. — Допустим, — процедил он. — Тогда я пойду. Мне ещё к операции готовиться.

***

Больница медленно опустела. Дневная суета, крики медсестер, скрип каталок, топот санитаров, вечно куда-то спешащих — всё это схлынуло к девяти вечера. Лампы гудели с переменным успехом — одна, в дальнем конце у процедурного кабинета, ритмично подмигивала, будто нервно тикая. Артемий шел, загребая ногами, и эхо его шагов разносилось далеко вперед, смешиваясь с далеким шлепаньем тряпки о клетчатый пол. Где-то за поворотом мыла полы ночная смена — невидимая уборщица. Из-за угла от пожарной лестницы дохнуло сквозняком. Клара сидела на подоконнике, болтая ногами, и грызла зелёное яблоко, щурясь от удовольствия. Увидев Артемия, она широко улыбнулась, влажно хрустнула мякотью, и, прожевав, пропела, как дразнилку. — А он тебе понравился. Артемий остановился. — Кто? Клара закатила глаза и откусила ещё кусок. — Приезжий портфель, — прошамкала она. Артемий грузно привалился к подоконнику рядом с ней, чувствуя, как спина ноет после четырёх часов в операционной. Ему сейчас было вообще не до разговоров — тем более, такого рода. — Ты б лучше делом занялась, — проговорил он, не открывая глаз, — Чем ерунду молоть. Клара откусила ещё, прожевала, шумно сглотнула. Потом ткнула огрызком в его сторону. — А ты не отрицай. Артемий приоткрыл один глаз. Клара смотрела на него со своим обычным выражением — то ли святая, то ли бесноватая, то ли просто дура дурой, которая косит под юродивую. Хрен её знает. — Такой аккуратненький, чистенький. Как кот породистый. Глазки чёрные, блестят, — продолжала она нараспев, — И халатик беленький, ни пятнышка. Не то, что у тебя. Артемий скосил взгляд на свой халат. На груди, чуть ниже воротника, красовалось бурое пятно от утреннего кетчупа, которое он безуспешно пытался оттереть бумажной салфеткой. — У меня халат рабочий, — сказал он, снова закрывая глаза, — А не выставочный экспонат. Я в нем людей режу, а не по подиуму хожу. Раз так много говоришь — может, это тебе он понравился? Клара моргнула, а потом засмеялась так громко, что эхо прокатилось по пустому коридору пожарной лестницы. Артемий поморщился. — Ой, нет, — она помотала головой, всё ещё улыбаясь во весь рот, — Такие мне совсем не нравятся. Слишком ломкие. Чихнёшь — и переломится. Артемий приоткрыл глаза и покосился на неё. Вот честное слово — иногда ему вообще было непонятно, что она несёт. Вот как сейчас — ломкие. Это она вообще про Данковского? Даниила Данковского, который с утра пораньше устроил ему разнос за помятое пальто, а потом с инспекцией проехался по всей больнице и по персоналу?.. — Скорее уж сам перегрызёт кому хочешь глотку. Клара фыркнула, закатила глаза к облупленному больничному потолку и тяжело, очень по-взрослому вздохнула. — Ой, Бурах, — протянула она, спрыгивая с подоконника и одёргивая кофту, — Ничего-то ты не понимаешь, совсем ничегошеньки. — Зато ты много чего понимаешь, — согласился Артемий, морщась от прострела в спине. Он вздохнул, отлепился от подоконника и побрёл в ординаторскую — переодеваться. Смена закончилась. Впереди его ждали пробки, садик, школа, ужин, уроки со Спичкой и попытка уложить Мишку спать раньше полуночи. Артемий вышел в темень февральского позднего вечера. Снег валил густой и липкий — крупными хлопьями, такой, какой бывает только в конце зимы. Его машина сиротливо стояла рядом с опустевшими парковочными местами у гаражей, заметённая снегом по самые дворники. Артемий подошёл, смахнул рукавом снег с водительской двери, подёргал ручку — примёрзла немного, потом поддалась. Он плюхнулся на холодное, продавленное сиденье, вставил ключ, повернул, оставил прогреваться. Потом вышел из машины, достал из багажника щётку, на ходу закурил и принялся счищать и соскребать снег и лёд с лобового стекла. Он как раз домалывал щёткой остатки снега с водительской двери, когда краем глаза заметил движение у больничного крыльца. Дверь приоткрылась, и из неё выскользнула тщедушная фигура. Артемий прищурился, стряхивая пепел прямо в сугроб. Данковский. Он поднял воротник пальто и стоял на крыльце — кажется, оценивал масштаб бедствия. Снегопад явно не входил в его планы. Артемий видел, как тот переступил с ноги на ногу, потоптался на месте, потом решительно — насколько это вообще было возможно в его обуви на гладком больничном крыльце — начал спускаться. Первые два шага дались ему относительно легко. На третьем он поскользнулся, взмахнул руками, но удержал равновесие — выпрямился, одёрнул пальто и огляделся по сторонам: не видел ли кто? Артемий, стоявший в тени гаражей, был, к его счастью, абсолютно незаметен. Тот двинулся дальше. Дорожка, ведущая к остановке, была посыпана песком только до половины — дальше начинался натуральный каток. И вот по этому катку, вытянув руки в стороны, как канатоходец, и осторожно переставляя ноги в своих дурацких лакированных туфлях, двинулся приглашённый специалист из Москвы Даниил Осипович Данковский. Как цапля на болоте, честное слово. И это было… да, смешно. Артемий невольно хохотнул, выпуская дым через нос — стоял, прислонившись плечом к холодному боку Нивы, курил и смотрел, как отдаляется его фигурка в сторону остановки. Ведь мог бы догадаться, что в их городе зимой в осенних туфлях ходить — это форменное самоубийство, мог бы купить нормальные ботинки и не выпендриваться, но нет же… Бренды, наверное, были важнее. Данковский тем временем добрался до остановки. Остановился под козырьком, отряхнул снег с плеч, поправил шарф и уставился в темноту, высматривая автобус. Ветер трепал полы его дорогого пальто, снег налипал на чёрные волосы. Артемий, наконец, сел в машину, захлопнул дверь, прогретый мотор урчал ровно. Печка наконец-то начала гнать тёплый воздух. Он положил руки на руль, вновь посмотрел на тёмную фигуру на остановке. Автобуса всё не было — по расписанию он должен был прийти ещё десять минут назад, но в их городе расписание было понятием растяжимым. Мог прийти через пять минут, мог через полчаса, мог вообще не прийти — как повезёт. Он вздохнул. Нет, это не его дело. У него дети в садике и школе, ему некогда заниматься благотворительностью для московских снобов. Пусть мёрзнет — может, хоть мозги на место встанут.

***

В садик он, разумеется, опоздал. — Артемий Исидорович, — воспитательница (как же её зовут? Тамара? Татьяна? Чёрт, надо бы запомнить уже, в конце концов) встретила его в дверях группы со скрещёнными на груди руками, — Мы работаем до семи. Уже половина восьмого. — Прошу прощения, — Артемий потёр шею, — Операция затянулась, пробки. Его Мишка сидела на маленьком стульчике в углу раздевалки, в верхней одежде. На коленях у неё лежала какая-то поделка из пластилина. — Пойдём, малыш, — позвал Артемий, присаживаясь перед ней на корточки. Мишка подняла на него глаза, молча сунула поделку в карман куртки и слезла со стула. Никаких истерик, никаких «папа, ты обещал» — никогда. Просто подошла и встала рядом, глядя куда-то в район его колен. Артемий вздохнул, подхватил её на руки и, кряхтя, выпрямился. В машине Мишка спокойно сидела в своём детском кресле, пристёгнутая, и смотрела в окно на проплывающие мимо огни. Артемий пару раз ловил её взгляд в зеркале заднего вида… и от этого взгляда у него всегда что-то больно сжималось внутри. Будто она понимала что-то. Будто привыкла, что её забирают самой последней, хотя обещали до вечерней прогулки. — Есть хочешь? — спросил он, сворачивая во двор. Мишка едва заметно кивнула. — Макароны будешь? С сосиской? Снова кивок. Разговорчивость сегодня была на нуле. Дома их встретил Спичка. Он сидел на кухне за столом, перед раскрытым ноутбуком — стареньким, с потрескавшимся корпусом, который Артемий купил ему с рук на Авито ещё в прошлом году. Пацан сосредоточенно тыкал в клавиатуру и даже не обернулся на звук открывающейся двери. — Я уроки сделал, — сообщил он деловито, не отрываясь от экрана. — Все? — Ага. — И математику? — И математику. Артемий помог Мишке раздеться, повесил её курточку на крючок, поставил обувь сушиться на батарею. Потом прошёл на кухню, заглянул через плечо сына в экран, вздохнул. — Стреляешь? Спичка не ответил — только плечом дернул, мол, отстань. На экране мелькали вспышки выстрелов, кто-то кричал в голосовом чате, а сам пацан, низко наклонившись к клавиатуре, сосредоточенно давил на кнопки. Артемий вздохнул, потрепал его по светлой макушке — Спичка машинально дернул головой. Макароны, оставшиеся со вчерашнего дня, грустно слиплись в один большой ком. Артемий плеснул туда воды, поставил на огонь, кинул сверху сосиски. Пока грелось, присел на табурет, вытянул ноги и прикрыл глаза. Всего минута. Всего одна минута тишины. — Бать, — раздалось от стола. Артемий открыл один глаз. — Чего? — А ты на собрание пойдешь? В четверг. Спичка наконец оторвался от игры и теперь внимательно смотрел на него. — Пойду, — сказал Артемий, — Куда ж я денусь. — А чего она тебе написала? — Кто? — Классуха. Она тебе в личку писала, я видел. Видел он. Наверное, Артемий снова забыл выйти из ватсапа с ноутбука, и его пацан наглым образом проштудировал все его чаты с учителями. — Сказала, что нам надо поговорить о твоем поведении, — ответил Артемий честно. Спичка фыркнул, откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Понятно, — сказал Спичка. — Чего тебе понятно? — Ничего. Щас будет говорить, какой я плохой. — А ты поводов не давай, — глухо отозвался Артемий, — Или хочешь сказать, что у тебя безупречная репутация? Он хотел было развить тему, но тут Мишка, тихо вошедшая на кухню, подошла к нему и молча ткнулась лбом в колено. Стояла так, не двигаясь, как маленький зверек, ищущий тепла. Артемий осторожно положил ладонь ей на затылок, погладил по спутанным волосам. Спичка скосил на сестру взгляд. Та часто так делала, когда Артемий начинал отчитывать Спичку (в общем-то, справедливо и по делу), просто потому, что думала, что они ругаются - защитница. Пауза затянулась. — Ладно, — сказал Артемий, поднимаясь, — Идите руки мыть. Сейчас ужинать будем. Мишка отлепилась от его колена и молча побрела в ванную. Спичка, не отрываясь от экрана, бросил. — Щас, только доиграю. — Не щас, а сейчас же. — Ну блин, там рейд. — Я тебе сейчас сам рейд устрою, — пообещал Артемий беззлобно, доставая тарелки из сушилки, — Шуруй давай. Пацан тяжело вздохнул, но подчинился. Посидел минуту, потыкал в кнопки, потом захлопнул крышку, встал из-за стола и, шаркая тапками, поплелся вслед за Мишкой. А Артемий, чувствуя, как гудят мышцы, раскладывал макароны по тарелкам. Господи. Что ж за день…