Данковский, отсос!

***

— Корячишься, — констатировала Лара, ставя тарелку на стол. Артемий вздохнул и потянулся рукой к пирожкам, но тарелка уверенно отъехала от него назад под твёрдой ладонью Форели, и избежать её взгляда не получилось. — Сначала разговор, — предупредила она. Любила же она использовать этот отчитывающий тон, особенно в самые неудобные моменты его жизни. Артемий откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и приготовился к обороне. — Слушай, Форель, давай не сейчас, — начал Артемий, как всегда, — Я только с операции вернулся, Спичка что-то в школе вычудил. День был длинный, спина… — Конечно, спина, — повторила Лара, усаживаясь напротив и складывая руки на столе, — Про спину и разговор. Ты у Стаха был? Артемий прикрыл глаза. Господи, только не опять. — Давай без этого. — Без чего — без этого? — Лара нахмурилась, явно не намереваясь отступать, — Тебе двадцать семь, Медведь. Двадцать семь. А ты кряхтишь, как… как дед старый. Разогнуться скоро не сможешь — и что тогда? — У меня была сложная операция. Пять часов, неудобный доступ, — возразил Артемий, — Это нормально. — Нормально — это когда после операции спина не болит так, что ты сидеть не можешь, — отрезала она, — Я же вижу. Ты даже руку заводишь с трудом. Стах говорит, у тебя там старая травма, и если её не лечить… Она кивнула на его спину, и Артемий раздражённо выдохнул через нос. Спина болела давно. Ещё с ординатуры, когда он неудачно повернулся с пациентом, и что-то хрустнуло в пояснице. Тогда отлежался, прошло. Потом — снова, на другой операции. И снова. И снова. Теперь боль стала фоновой и привычной… до тех пор, разумеется, пока он не пытался завязать шнурки или поднять Мишку на руки. — Стах много чего говорит. — Стах — хороший врач. — Да, его пациенты не пожалуются. Артемий встретил укоризненный взгляд Лары, но не смог удержаться. — Его пациенты вообще молчат, — добавил он мрачно, — Идеальная практика. Форель, конечно, каламбура про морг не оценила. Её голубые глаза смотрели насквозь — она умела так ещё со школы, когда отчитывала всех их за курение или воровство (да, было дело — но это совсем другая история, включающая в себя одного конкретного рыжего придурка). — Медведь, — сказала она тихо, — Я тебя знаю всю жизнь. Ты будешь терпеть, пока не свалишься. А у тебя дети. Ты понимаешь? Мы со Стахом, конечно, присмотрим, но мы не родители. Им нужен ты. Желательно, здоровый. Артемий мрачно уставился в стол. Пирожки пахли умопомрачительно — с капустой и яйцом, как он любил — но от таких разговоров аппетит пропадал напрочь. — А вы со Стахом, — добавила она уже серьёзно, — Как дети малые. Напридумывали себе глупостей, ходите, как два напыщенных… — Не я это начал. — Ну, вот опять. Артемий отвёл взгляд. Спорить с Ларой было бесполезно — он знал это уже лет двадцать. Да и слишком сложно было это всё. Стах уважал его отца до фанатизма, и когда Артемий не стал рвать жилы ради места главврача, счёл это чуть ли не предательством памяти Исидора Бураха. Хотя на самом деле Артемию просто было плевать что на кабинет, что на статус, да и на их вечное мерилово. Он хотел оперировать. Резать, шить, видеть, как сходятся линии под его руками — единственное, что получалось у него действительно хорошо. Но Стах был Стахом, а Лара была его женой, и, по совместительству — его лучшей подругой детства… — Я к нему схожу, — буркнул он наконец, — Завтра с утра постараюсь. Довольна? — Буду довольна, когда увижу тебя в его кабинете, — отрезала Лара, но тарелку с пирожками всё-таки подвинула обратно — смягчилась. Знала, чем манипулировать, — Ешь давай. Остыли уже. Артемий взял пирожок, откусил. Лара всегда готовила так, будто хотела накормить целую армию, и у неё это получалось (в каком-то смысле так и было, потому что Спичка, Мишка и Артемий сметали всё, что она приносила, за один вечер, максимум). — Так и что же Спичка учудил? — спросила она, меняя тон на более мирный. Артемий прожевал, вздохнул, повёл плечом в сторону комнаты. — Замок в подсобке трудовика вскрыл. Говорит, исследовал механизм — потом залез, разбил там что-то. Трудовик орёт, классная орёт, директор орёт. Вот, на родительское собрание пойду, — он поднял взгляд. — Что разбил-то? — спросила она печально. — Не знаю. Меня больше напрягает, что он замок вскрыл. Говорит — ради интереса. Я ему верю. Он вообще-то не врёт, просто… не думает, прежде чем делать. — Весь в отца. Артемий хмыкнул, но спорить не стал. Он сам в детстве был таким же. Сначала делал, потом думал. Отец его часто говорил, что руки его работали раньше головы. Так и вышло — руки у Артемия Бураха стали золотыми, а голова… ну, голова догоняла иногда. По ситуации. — Родительское собрание когда? — спросила Лара. — В четверг, в шесть. — Пойдёшь? — Куда я денусь. Форель помолчала, задумчиво кивнула, потом прикрыла дверь на кухню. — А Мишка? Пирожок во рту вдруг стал безвкусным, как вата. Он прожевал, проглотил, отложил недоеденный кусок на тарелку. — Что Мишка? — Ты знаешь, о чём я. Он знал. Мишке было пять, и она почти не разговаривала ни с кем, кроме Артемия — только отдельные слова, короткие фразы, да и то не каждый день. Она не смотрела в глаза, не любила, когда к ней прикасались чужие, и могла часами перебирать крупу в банке, если её не трогать. В садике воспитательница уже трижды намекала, что «ребёнку нужна консультация специалиста». Артемий кивал, соглашался, обещал и ничего не делал. Не потому что не хотел. Потому что специалист стоил денег, а деньги… денег всегда не хватало. — Знаю, — согласился он, — Пока никак. — Ты говорил ещё в прошлом месяце, — напомнила она тихо, — Съездить в область, показать её. Там хороший детский невролог, я узнавала. Принимает по записи, но можно договориться. — Денег пока нет, — сказал Артемий, как есть. — Я дам. — Нет. — В долг. Отдашь, когда сможешь. Или не отдашь. Мне не важно. Он поднял на неё взгляд — тяжёлый, упрямый. — Нет, — сказал он снова, — Я решу. Скоро премия должна быть. Что-нибудь придумаю. — Ты мастер придумывать, — отозвалась Лара, со вздохом вставая из-за стола, — Особенно, когда речь о ком-то другом. А о себе — никогда. Она подошла к двери, накинула пальто, обернулась на пороге. Артемий хотел было подняться, но она остановила её ладонью — мол, сама закроет. У Рубиных были ключи от его квартиры на всякие разные случаи жизни. — Завтра утром, — сказала она, — К Стаху. Я всё равно проверю. — Проверяльщица, — вздохнул Артемий и улыбнулся ей на прощание, — До скорого. Спасибо за… Форель махнула рукой и скрылась за дверью. Провернулся замок. Завтра нужно было показать спину Стаху. Господи, вот уж радость. Выслушивать его нравоучения, глядя в эту каменную, вечно осуждающую физиономию… Нет, ну ведь был же врач, который сам себе вырезал аппендицит? Чем Бурах хуже?..

***

Нет, будильник, конечно, звонил. Артемий это помнил смутно, сквозь пелену не приносящего отдыха сна. Он помнил, как вслепую шарахнул по нему ладонью, перевернулся на правый бок и провалился обратно в беспамятство. А когда открыл глаза во второй раз, за окном было уже подозрительно светло. Он глянул на телефон. 7:45. Всё. Конец. Сборы в садик начинались минимум за час до выхода. Сегодня у них было пятнадцать минут. Артемий рывком сел на кровати… вернее, попытался. Тело, за ночь закостеневшее в неудобной позе, отозвалось простреливающей болью в пояснице. Он тихо, сквозь зубы, выматерился. Ну, здравствуй, жопа — в прямом смысле этого слова. Артемий осторожно спустил ноги на холодный пол и, сгорбившись, как столетний гриб, поковылял в коридор, одной рукой держась за стену, второй — за многострадальную поясницу. — Спичка! — рявкнул он хрипло, заглядывая в детскую, — Подъём, через пять минут выходим! В комнате послышалось шевеление и бодрый голос пацана. — Я уже! Артемий усомнился в этом «уже», но времени на инспекцию у него не было. Он дошлёпал до кухни, включил чайник для себя и распахнул холодильник. Молоко. Где молоко? Вчера было. Он точно помнил, что покупал. В глубине, за кастрюлей с позавчерашним супом, нашёлся початый пакет. Артемий понюхал, сморщился и решил, что жить можно. Он плеснул молоко в две тарелки, кинул туда по пакетику быстрорастворимой каши — подозрительно химически розовой, с клубникой, которую Мишка хотя бы не выплевывала. Со Спичкой было проще — тот ел всё, что не приколочено. Артемий даже не всегда успевал отследить, что именно. — Спичка! Завтрак на столе! Мишка! — рявкнул он в коридор, уже предчувствуя масштаб бедствия. Из детской донеслось невнятное бурчание. Артемий заковылял туда, на ходу натягивая свитер. Свитер зацепился за голову, он дернул, что-то хрустнуло в плече, и он тихо, но очень искренне выматерился в ворот. Мишка лежала под одеялом, свернувшись сердитым калачиком. Только макушка торчала — тёмные спутанные волосы, который Артемий уже не успевал хотя бы мало-мальски расчесать с утра. — Малыш, вставай. Мы проспали. — Не хочу. — Надо. — Холодно. Артемий вздохнул, присел на край кровати и осторожно отогнул край одеяла. Мишка смотрела на него исподлобья, сердито насупив брови. — Давай, давай. Будем одеваться. Садик ждёт. Артемий потянулся за колготками, висящими на батарее, и Мишка тут же натянула одеяло обратно до подбородка. — Нет! Не хочу! Они кусаются!.. — недовольно заканючила она оттуда. — Знаю, что не хочется, — пробормотал Артемий с ноткой отчаяния, — Но других не завезли. Всё, малыш, смотри: я с ними договорился. Кусаться не будут — обещаю. Мишка высунула нос из-под одеяла, с подозрением покосилась на колготки, потом на Артемия. — Врун, — буркнула она. — Я не врун, — вздохнул Артемий, — Я врач, врачи не врут. Мишку аргумент не впечатлил. Время на сборы неумолимо заканчивалось. — Врут. В садике тётя-врач сказала, что прививка — не больно. А было больно. Крыть было нечем, Артемий тяжело вздохнул и потер переносицу, чувствуя, как в висках начинает пульсировать. А ведь утро только началось… — Ладно, — сказал он, глядя в сердитые глаза дочери, — Слушай сюда. Сейчас мы быстро-быстро одеваемся, и за это в субботу у нас будет день мультиков. И новая кукла. Та, с синими волосами, которую ты хотела. Идёт? Мишка моргнула. — Фея? — уточнила она тихо. — Фея. — С крыльями? — С крыльями. Всё, давай сюда ногу, малыш, быстро. Переговоры окончились безоговорочной капитуляцией и его финансовым крахом, но колготки были надеты. Мишка, всё ещё подозрительно сопя, позволила натянуть на себя кофточку и сарафанчик поверх. Волосы Артемий пригладил ладонью — раз, другой. Да уж, Бурах, отец года… Спичка, уже одетый в школьную форму, сосредоточенно намазывал масло на кусок батона, стоя у стола. Рубашка у него торчала из-под жилетки самым возмутительным образом. — Спичка, заправь рубашку, — бросил Артемий, усаживая Мишку за стол перед тарелкой с кашей. — Угу, — отозвался тот беззаботно, не отрываясь от своего занятия. Мишка, тем временем, выловила ложкой комочек клубничного концентрата, критически его осмотрела и отправила в рот. Артемий сделал глоток горячего чёрного кофе. Как раз то, что нужно, чтобы проснуться. — Спичка, рубашка, — напомнил он снова. — А? А, да. Щас. Послышалась возня. Но когда Артемий обернулся, рубашка была заправлена только спереди — сзади белый парус из ткани полоскался на ветру. Господи, его дети выглядели так, будто сбежали из социального ролика про сиротство. — Нормально же, — пожал плечами Спичка, перехватив его взгляд, — Подумаешь. Подумаешь — это точно. Вот в Спичкиной школе об Артемии Бурахе наверняка много чего думали — особенно классная руководительница, завуч и директор… Времени переубеждать пацана уже не было. — Всё, — скомандовал Артемий, ставя пустую чашку в раковину, где уже громоздилась гора немытой посуды, — По коням! Живо, живо! Часы показывали 8:10. В садик они уже опоздали. В школу — почти опоздали. На работу, где его ждал вечно недовольный Стах Рубин — лучше вообще не думать. Его капризная Нива, разумеется, решила, что в минус десять заводиться с первого раза — дело её не достойное. — Давай, родная, — бормотал Артемий, поворачивая ключ зажигания, — Давай, не подведи. Я тебе масло поменял, свечи новые, что тебе ещё надо? Ласку? Нежность? Нива чихнула, фыркнула, но завелась. Мотор ожил с таким звуком, будто у него была последняя стадия туберкулеза. Из динамиков с помехами тут же донёсся бодрый голос ведущего Юмор ФМ. — …и помните, господа, гололёд — это не повод сидеть дома, это повод посмотреть на мир под другим углом! Ну а мы принимаем звонки!.. На связи у нас Виктория из Московской области. Виктория, вы нас слышите?.. Артемий хмыкнул, выкручивая руль. Нива, скрипя всеми своими внутренностями, послушно вписалась в поворот. Гололёд, говорите?.. Да уж, спасибо, предупредили. Он бросил взгляд в зеркало заднего вида. Мишка сосредоточенно ковыряла пальцем обивку, отколупывая какой-то несчастный кусочек поролона, торчащий из шва. Спичка, прижатый к окну, смотрел на проплывающие мимо серые дома и нетерпеливо дрыгал ногой. В кои-то веки повезло. Пробка на перекрёстке перед школой рассосалась раньше обычного — видимо, кто-то там наверху сегодня решил, что Бурах заслужил хотя бы крошечную передышку. Артемий даже позволил себе на секунду поверить, что день налаживается. Спичка выпрыгнул из машины первым делом, едва колёса замерли у школьных ворот, закинув рюкзак на одно плечо. — Всё, пока! Артемий открыл было рот, но его мальчуган уже хлопнул дверью и деловито зашагал к воротам, на ходу обернувшись и махнув рукой. Без паники, без утренней истерики — почти вприпрыжку. — Вот кому легко живётся, — проворчал он вслух, трогаясь дальше. А вот с заднего сиденья донеслось тихое, но очень выразительное сопение. По мере приближения к детскому садику, атмосфера на заднем сидении машины начала сгущаться. У самых ворот, украшенных рядом стоящими поделками из шин (какие-то лебеди или обезьянки с облезающей от времени краской), Артемий заглушил мотор. — Приехали. Вылезай, малыш. Тишина. — Давай, Мишка. Молчание и громкое сопение. Артемий повернулся всем корпусом, за что спина тут же наградила его ощутимым прострелом. Мишка смотрела в окно на детей, копошащихся на площадке, и в её взгляде читалось глубочайшее презрение к миру взрослых, которые придумали этот ужас под названием «садик». Артемий вздохнул, отстегнул ремень, вышел из машины и, морщась от боли в пояснице, открыл заднюю дверь, подхватив её на руки. Он кряхтел, переставляя ноги по скользкой дорожке, посыпанной песочком, и молился только об одном: чтобы поясница не прострелила прямо сейчас, на глазах у молодых мамаш, которые провожали их с Мишкой сочувственно-опасливыми взглядами. Воспитательница, женщина с именем, которое Артемий забывал уже третий год подряд, встретила их на пороге группы. Мишка, вжавшаяся в его плечо, даже не посмотрела в её сторону. Она цепко держалась за воротник его старого пуховика, не желая с ним расставаться ни под каким предлогом. — Здравствуйте. — Здравствуйте, — кивнула воспитательница. В её глазах Артемий прочитал уже привычную ему жалость и осуждение, — Мишенька, пойдём, сегодня будем лепить из пластилина. Мишка в ответ только сильнее сжала пальцы и уткнулась носом Артемию в шею. — Миш, — тихо сказал Артемий, поглаживая её по спине, — Я вечером тебя заберу, до прогулки. Договорились? Давай, милая, мне бежать надо. Передача ребёнка с рук на руки произошла без истерики. Мишка, уже стоя на полу, подняла на него угрюмый взгляд и сказала. — Ты обещал. — Фею, помню. Воспитательница вздохнула — как обычно — так, что у Артемия всегда начинало свербеть под ложечкой. Он подозревал, что значил этот вздох. «Отец-одиночка, не справляется, девочка не говорит, волосы не расчёсаны, а он ещё и обещает купить ей игрушку, чтобы заткнуть». Да, всё так и было. Но он старался, как умел. К больнице он подъехал, когда на часах было девять. Парковка у входа ожидаемо оказалась плотно забита. Артемий чертыхнулся, проехал мимо, потом сдал назад, потом снова проехал — свободного места не было. Пришлось оставить Ниву в соседнем дворе, за ржавыми гаражами, где обычно курили санитары, и топать до главного входа пешком по гололёду. Вот тут-то судьба и решила, что утреннее везение было лишь авансом за будущие неприятности. Артемий шёл быстро, насколько позволяла спина и скользкий асфальт, втянув голову в плечи от колючего февральского ветра. Мысли были заняты предстоящим разговором со Стахом и тем, как бы незаметно проскользнуть в ординаторскую. Из-за угла, от остановки, кто-то стремительно вылетел прямо на него сбоку. Артемий успел заметить только тёмное пальто и высоко поднятый воротник, прежде чем этот кто-то поскользнулся на ледяной корке и с негодующим возгласом полетел вперёд. Рефлексы у Бураха были отменные, несмотря на больную спину. Он резко выбросил руку вперёд и поймал падающего человека за шкирку, ухватив за воротник пальто, как котёнка. Дёрнул на себя, восстанавливая равновесие, и тут же сам чуть не поехал ногами по льду. Никто не грохнулся — успел. — Целы? — спросил Артемий. Незнакомец же, спасённый от позорного падения мордой в пол, неожиданно жеста не оценил. Он резко выпрямился, вывернулся, одёрнул воротник и вскинул на Артемия глаза — карие, почти чёрные, полные праведного возмущения. — Господи, — выдохнул незнакомец, и это было, кажется, не обращение к Бураху непосредственно, а воззвание к высшим силам, — Вы вообще смотрите, куда прёте? Артемий даже опешил. Стоит, значит, человек на ногах только благодаря его реакции и тут же — «куда прёте». Интересное кино. — Я… — начал Артемий, пытаясь перевести дух и одновременно оценить масштаб абсурда, — Да я вас, вообще-то, поймал. — Я заметил, — перебил его незнакомец, уже не глядя на него, сосредоточенно стряхивая с рукава невидимые пылинки, — В следующий раз, будьте добры, просто пройдите мимо. Это будет куда менее губительно для моего пальто. И для моей шеи. — Да ради бога. В следующий раз я просто посмотрю, как вы в своих лакированных туфельках будете клювом лёд мерить, — не выдержал Артемий. Бледное, аристократически вылепленное лицо напротив пошло пятнами. — Клювом?! — переспросил незнакомец, — Вы, я погляжу, не только выглядите, как деревенщина, но и выражаетесь соответственно. — Нормально я выражаюсь, — пожал плечами Артемий, разворачиваясь и делая шаг в сторону больницы, — А то для человека, которого только что от гипса спасли, вы слишком разговорчивый. Он не обернулся — не посмотрел, куда дальше пошёл неприятный незнакомец. Просто направился дальше, чувствуя спиной прожигающий взгляд. Ветер донёс обрывок фразы, сказанной, судя по всему, в пустоту. — Хам. Хам он, видите ли. Ну-ну.

***

Запах хлорки по утрам въелся в стены ещё до его рождения, и Артемий давно перестал его замечать. Сегодня, впрочем, он был даже рад этому знакомому амбре — хоть что-то в этом дурацком утре шло по плану. — Ой, Артемий Исидорович! — окликнула его медсестра Вера, выглянувшая из-за стойки регистратуры, — А вас там Стах Ефимович уже спрашивал. Артемий хмыкнул и кивнул, не сбавляя шага. Ну конечно. Стах не был бы Стахом, если бы не начал его искать ровно в ту секунду, как часы пробьют ровно восемь тридцать. — Скажешь — пришёл, — бросил он через плечо, — Хотя нет. Сам зайду, спасибо. Артемий свернул в коридор, ведущий к ординаторской, и тут же наткнулся взглядом на знакомую фигуру. Клара — их местная легенда — сидела на корточках у стены, прямо под дверью и сосредоточенно ковыряла пальцем дырку в линолеуме. Шапка, надетая набекрень на лысую голову, сползла почти на ухо. Тяжёлые ботинки, натянутые поверх шерстяных гетр, упирались в стену, оставляя на краске чёрные полосы. Увидев Артемия, она вскинула голову. Голубые глаза — пронзительные, нечеловечески яркие на бледном, почти прозрачном лице — уставились на него с выражением, которое он никогда не мог до конца расшифровать. То ли святая, то ли сумасшедшая — тут как посмотреть. Зависело, наверное, от её настроения и фазы луны. — Здравствуй, Артемий, — сказала она, растягивая гласные, и улыбнулась — широко, почти до ушей, обнажая мелкие, неровные зубы, — Спина болит? Он даже шаг замедлил. Откуда?.. Хотя, о чём это он. Клара всегда знала то, чего знать не должна была. То ли угадывала, то ли подслушивала, то ли действительно было в ней что-то такое… Артемий предпочитал об этом не думать. — Угу, — буркнул он, проходя мимо, — И тебе не хворать. — Зря ты к Стаху идёшь, — бросила она ему в спину, — Он тебе сегодня не поможет. — Тебе-то откуда знать? — уставше поинтересовался Бурах, стягивая пуховик на ходу. — Чует моё сердце, — безапелляционно заявила Клара, ковыряя линолеум ногтем с облезшим лаком. Артемий не стал дожидаться очередной порции туманных пророчеств и закрыл за собой дверь. Он скинул пуховик на скрипучий диванчик для пациентов и, кряхтя, стянул свитер. Он потянулся к шкафчику за медицинским халатом, кое-как облачился. Потом выглянул в окно, отодвинув занавеску. Больничный двор, занесённый серым февральским снегом, ржавые гаражи и его белая Нива, одиноко и вдалеке стоящая у помойки. На душе было муторно. Идти к Стаху не хотелось смертельно. Но выбора не было. Артемий вздохнул, собрался с мыслями и направился к нему, как и обещал Форели. Ведь ничего же сложного? Они, в конце концов, взрослые люди… — Только давай без предисловий, — начал он с порога, открывая дверь с табличкой «Рубин С.Е», морщась от боли в пояснице, — Тебе там Форель уже всё рассказала. Я знаю, что ты скажешь. Я всё понял. Давай просто посмотри, что у меня там, а то у меня смена через полчаса и… Кресло развернулось. Артемий осёкся на полуслове. Прямо на него, с выражением глубочайшего, почти вселенского недоумения, смотрел мужик с остановки. Только теперь на нём был белый халат поверх дорогой рубашки, а на груди красовался бейджик — Данковский Д.О. Артемий медленно перевёл взгляд с бейджика на лицо, с лица — на стол, заваленный бумагами, которые ещё со вчерашнего дня лежали тут, со стола — снова на лицо. Мозг отказывался обрабатывать информацию. — Так вы, — сказал наконец Данковский наконец, — Бурах? — Я — Бурах, — подтвердил Артемий, всё ещё стоя в дверях с пуховиком в руках, — А вы, простите, какого чёрта делаете в кабинете Стаха? — В кабинете моего коллеги Станислава Рубина, — поправил его Данковский с нажимом, — Который любезно предоставил мне помещение для приёма пациентов на время моего пребывания в вашем… учреждении. Данковский смотрел на него. Артемий смотрел на Данковского. Пазл начинал медленно складываться. — И откуда ж вы к нам? — Из Москвы, — отчеканил Данковский таким тоном, будто это всё объясняло. Возможно, в его представлении, так и было, — Я — приглашённый специалист. Ваша администрация, видимо, решила, что местным… кадрам не помешает свежий взгляд со стороны. Артемий медленно прикрыл за собой дверь, прислонился к косяку и скрестил руки на груди. Халат натянулся на плечах. Он чувствовал, как где-то в глубине души, сквозь утреннюю усталость и боль в спине, начинает пробиваться нечто среднее между истерическим смехом и желанием немедленно развернуться и уйти. Столичный десант, значит. — Свежий взгляд, — повторил он, проходя вглубь кабинета и усаживаясь на кушетку без приглашения, — Ну-ну. И как вам наша глубинка? Не сильно задевает ваше… чувство прекрасного? Данковский поджал губы, и без того тонкие, в нитку. Кажется, его было довольно просто вывести из себя, даже особенно не стараясь. — Вы знаете, — начал Данковский, поправляя и без того идеально лежащие бумаги на столе, — я был готов к определённому… колориту. Но чтобы местные врачи набрасывались на людей на улице, а потом вламывались в кабинет, даже не постучавшись… Это превзошло мои самые смелые ожидания. — Я не набрасывался, я вас поймал. — Поймали. И нахамили. А я этого, Бурах, не люблю. Он демонстративно отвернулся к столу, взял ручку и начал что-то быстро писать в лежащем перед ним блокноте — скорее для вида, чтобы показать, насколько беседа с Бурахом ниже его достоинства. Артемий заметил, что ручка у него дорогая, перьевая, с какой-то гравировкой. Господи ты ж боже ж мой, во что он вляпался. — А где Стах-то? — спросил Артемий, решив сменить тему, пока они окончательно не разругались, — И с чего вдруг он вам свой кабинет отдал? Он его даже мне не доверяет. Говорит, я там бардак разведу. Данковский оторвался от писанины и посмотрел на него с особенным выражением лица, каким смотрят на человека, сморозившего очевидную глупость. — Коллега Рубин проявил профессиональную солидарность и уважение к моему опыту, — произнёс он с расстановкой, — И… любезно уступил мне свой кабинет. Артемий хмыкнул. Вот оно что. Стах нашёл себе нового кумира. Уважение, значит, профессиональная солидарность. — Понятно, — протянул Артемий, кивая каким-то своим мыслям, — Ну, раз вы теперь тут сидите… у меня к вам, собственно, дело. Данковский выразительно поднял бровь. — Ко мне? — переспросил он, — Вы уверены? После нашей утренней встречи я, признаться, не горю желанием иметь с вами дело. Ни в каком качестве. — А придётся, — напускно вздохнул Артемий, — Потому что других вариантов, видимо, нет. Мне нужен осмотр. — Осмотр? — Данковский отложил ручку и откинулся в кресле. Оно скрипнуло — видимо, Стахово кресло тоже не привыкло к таким утончённым седалищам (и явно было Данковскому не по размеру), — Вы врываетесь в мой кабинет, предварительно устроив на меня форменное нападение на улице, хамите, даже не соизволив постучаться, и теперь требуете осмотра? У вас тут так принято? Ишь ты. «Мой кабинет». Уже присвоил, гад, и успел начать наводить здесь свои порядки. — У меня, — Артемий с трудом подавил желание рявкнуть, — Спина болит. Я вообще-то к Стаху шел, а тут вы. Но раз уж вы… Он сделал паузу и с легким, едва заметным ехидством добавил. — …приглашенный специалист со свежим взглядом, то, может, соизволите? Данковский замер с ручкой в воздухе. На его лице отразилась сложная гамма чувств: от недоверия до мрачного торжества. Он медленно, с каким-то даже сладострастием отложил ручку в сторону, развернулся всем корпусом к Артемию и окинул его взглядом. — Ах, вот оно что, — протянул он, — Ну, что ж. Это меняет дело. Не могу же я отказать своему коллеге в такой просьбе? Он поднялся со стула — невысокий, со вздёрнутым подбородком и резкой линией челюсти, которая сейчас, в сочетании с явным предвкушением в чёрных глазах, делала его похожим на очень злого и очень породистого терьера. Или чихуахуа. Да, скорее, чихуахуа. — В таком случае, раздевайтесь, — скомандовал он, выходя из-за стола и направляясь к раковине мыть руки. Артемий вздохнул, поднялся с кушетки и начал расстёгивать пуговицы на халате. — Да я, собственно, как и сказал — спина только. Травма старая, с ординатуры. Самому смотреть неудобно, может, оцените, что у меня там. Данковский, тщательно намыливающий руки, фыркнул. — Может, мы всё-таки позволим мне, как человеку, который потратил на медицинское образование на несколько лет больше вашего, решать, что и как мне смотреть? Показывайте вашу спину. Артемий послушно оголился. Данковский вытер руки бумажным полотенцем, повернулся и на мгновение замер, глядя на него. Спина у Бураха и правда была… внушительная. Широкая, с рельефом мышц под кожей, которые не спрячешь даже под парой лишних килограммов от Лариных пирожков. — А вы, как я погляжу, всё ещё живы только благодаря какому-то вопиющему чуду и русскому авосю, — наконец, подал голос Данковский, начиная его пальпировать. Артемий прокряхтел — ответить было нечего. — Оно не всегда. Иногда прихватывает, — уклончиво отозвался он. — И давно вы с этим ходите? — Года три. Может, четыре. — Так три или четыре? — переспросил Данковский с вымораживающей интонацией. — Четыре, — сдался Артемий, — После того, как пациента с кушетки перекладывали, неудачно повернулся. — И вы, разумеется, не сочли нужным обратиться к специалисту. — Я сам специалист. — Специалист, — повторил Данковский, и в его голосе прозвучало столько яда, что Артемий начал невольно раздражаться, — Специалист с грыжей, которая, судя по локализации боли, когда я нажимаю вот сюда… Он нажал, и Артемий прокряхтел вновь. — Прекрасно, — констатировал Данковский с мрачным удовлетворением, убирая пальцы, — Как я и думал. Вам нужно МРТ. В идеале — ещё год назад. У вас, Бурах, классический миофасциальный синдром на фоне застарелой травмы, осложненный, судя по всему, гипертонусом и, не побоюсь этого слова, тотальным пренебрежением к собственному здоровью. Он отошёл к раковине и снова принялся мыть руки с таким тщанием, будто прикоснулся к чему-то заразному. Артемий, морщась, начал натягивать халат обратно на плечи. — Складно говорите, конечно. Только МРТ у нас в городе нет, — сказал он, застёгивая пуговицы, — Ближайшее — в области. — Я в курсе, — отозвался Данковский, вытирая руки и бросая бумажное полотенце в мусорку с излишней резкостью, — Я также в курсе, что ваша больница располагает рентген-аппаратом, которому, судя по звукам, которые он издаёт, уже давно пора в утиль. И тем не менее, коллега, с этим нужно что-то делать. Если, конечно, вы планируете и дальше стоять у операционного стола, а не лежать на нём в качестве пациента. Вам нужен нормальный курс у квалифицированного мануального терапевта, ЛФК и физиопроцедуры. Артемий застегнул последнюю пуговицу, встал с кушетки и посмотрел на Данковского сверху вниз — рост позволял, и это, кажется, раздражало столичного гостя особенно сильно. Данковский вздёрнул подбородок ещё выше, компенсируя разницу в габаритах. Карие, почти чёрные глазищи, с длинными ресницами оказались совсем рядом — слишком уж красивые для человека с таким острым языком. — Я разберусь, — сказал Артемий спокойно, но не без иронии, — Спасибо за консультацию, доктор. — Не за что, коллега, — отозвался Данковский с ядовитой вежливостью, возвращаясь за свой стол и снова берясь за перьевую ручку, как за оружие, — И, Бурах… Артемий, уже взявшийся за ручку двери, обернулся. Данковский смотрел на него исподлобья. — В следующий раз стучитесь прежде, чем войти. Это банальные правила приличия. В коридоре Артемий прислонился плечом к стене, перевёл дух и только тут заметил, что стоит напротив ординаторской, а из-за приоткрытой двери на него смотрят сразу три пары глаз. Медсестра Вера с регистратуры, санитар Марат и заведующая отделением Анна Павловна. У всех троих на лицах было написано такое жадное, неприкрытое любопытство, что Артемий чуть не рассмеялся. — Ну что? — шёпотом спросила Вера, — Как он? — Чудесный человек, — серьёзно ответил Артемий, — Душевный, скромный, совершенно не заносчивый. Санитар поперхнулся в чай, Анна Павловна скептически поджала губы. — Бурах, ты издеваешься, — констатировала она. — Нисколько, — Артемий отлепился от стены и, прихрамывая, побрёл в сторону курилки, — Я абсолютно серьёзен. Нам его сам бог послал… в наказание за грехи наши. Клара в больничном коридоре громко хрустела яблоком, покачивая ногой и насвистывала какую-то песенку с набитым ртом.