Стеклянный пол

Первая неделя в доме Чонгука прошла как в тумане. Техён просыпался рано, готовил завтрак — теперь он делал это сам, потому что Чонгук сказал: «Ты готовишь лучше, я не хочу портить тебе желудок своей стряпнёй». Потом они ели вместе, молча или обмениваясь короткими фразами о погоде, о новостях, о том, что закончился кофе. Потом Чонгук уходил в кабинет, а Техён начинал работать. Он мыл полы, протирал пыль, чистил окна, разбирал шкафы, поливал цветы на веранде. Работа была привычной, почти медитативной. Техён любил её за то, что она не требовала думать. Руки двигались сами, пока голова молчала. Раньше он ненавидел вечера. Вечер означал возвращение домой — в общагу к соседу или в квартиру к отчиму, где всегда пахло перегаром и страхом. А теперь вечер означал, что Чонгук выйдет из кабинета, сядет на диван, включит телевизор, и Техён может сесть рядом, если захочет. Он не садился. Слишком боялся. Боялся, что Чонгук передумает. Боялся, что нарушит невидимую границу. Боялся, что если привыкнет, то потерять будет ещё больнее. Поэтому он уходил в свою комнату, закрывал дверь и сидел там до утра. Однажды, на восьмой день, Чонгук постучал. — Можно? Техён открыл. Чонгук стоял в дверях с двумя кружками чая — старой, с трещиной, которую Техён принёс с собой, и новой, белой, тонкой. — Ты пьёшь чай каждый вечер, — сказал Чонгук. — А я пью один. Несправедливо. Он протянул Техёну его старую кружку. — Садись, — Техён сказал это раньше, чем подумал. — То есть... если хотите. — Хочу, — Чонгук зашёл, сел на стул у окна. — И перестань мне выкать. Мне двадцать пять, я не старик. — Хорошо, — Техён сел на кровать, поджав ноги. — Чонгук. — Звучит странно с твоих уст. Но привыкну. Они пили чай. Техён смотрел на свои пальцы, обхватившие кружку. Чонгук смотрел в окно. — Ты почему не сидишь с вечерами в гостиной? — спросил Чонгук. — Не хочу мешать. — Ты не мешаешь. — Я привык быть незаметным. Чонгук повернулся к нему. — Здесь ты можешь быть заметным. Я не кусаюсь. Техён усмехнулся — нервно, недоверчиво. — Ты странный, — сказал он. — Почему? — Ты взял к себе в дом человека, которого не знаешь. Просто так. Без причины. Это странно. — У меня есть причина, — Чонгук отпил чай. — Я тебе её сказал. — Ты сказал: «Потому что кто-то должен тебя заметить». Это не причина. Это... я не знаю, что это. Чонгук поставил кружку на подоконник. — Хочешь настоящую причину? Техён кивнул. — Я рос в детском доме, — сказал Чонгук. — До четырнадцати лет. Потом меня удочерили. Но до этого я был ничьим. Меня никто не замечал. Я был одним из многих. И я помню, как хотел, чтобы кто-то просто посмотрел на меня и сказал: «Ты не один». Никто не сказал. Поэтому я говорю тебе. Техён смотрел на него, не моргая. — Ты поэтому... — начал он. — Поэтому, — подтвердил Чонгук. — Не потому, что я добрый. Не потому, что я хочу тебя спасти. А потому, что я знаю, каково это — быть невидимкой. И не хочу, чтобы кто-то чувствовал то же, что чувствовал я. Техён не знал, что ответить. Горло сжалось. Он отвёл взгляд. — Ты тоже не один, — сказал он наконец. — Теперь. Чонгук улыбнулся. Не нагло, не насмешливо. По-настоящему. — Я знаю, — сказал он. — Ты здесь. В следующие дни Техён начал выходить из комнаты по вечерам. Сначала на кухню — налить воды. Потом в гостиную — забрать забытую на столе тряпку. Потом просто сесть на край дивана, пока Чонгук смотрел новости. Они не разговаривали. Просто сидели рядом, на расстоянии вытянутой руки, и смотрели в экран. Техён не знал, что смотреть. Он смотрел на руки Чонгука — широкие, с татуировками, которые тот больше не скрывал. Драконы, цветы, какие-то надписи на языке, которого Техён не понимал. — Что у тебя на руке написано? — спросил он однажды. Чонгук поднял руку, повертел. — «Никогда не сдавайся». Глупо, да? — Нет, — Техён покачал головой. — Не глупо. — Я сделал её, когда мне было восемнадцать. Только что из детдома, первый заработок, полная свобода. И я подумал: нужно что-то, что будет напоминать, что нельзя останавливаться. — А ты останавливался? — Иногда, — Чонгук опустил руку. — Но потом вспоминал и продолжал. Техён кивнул. Ему хотелось сказать что-то важное, но слова не шли. Он просто сидел и смотрел на татуировку, пока не стемнело за окном. На двенадцатый день случилось то, чего Техён боялся больше всего. Телефон зазвонил. На экране высветилось имя, которое он надеялся никогда больше не увидеть — «отчим». Техён смотрел на экран, пока телефон дрожал в руке. Звонок сбросился. Через минуту снова. Потом ещё. Потом пришло сообщение: «Ты где? Ты не ночевал дома. Ты уволился? Ты думаешь, что спрячешься? Я найду тебя, сука». Техён замер. Дыхание перехватило. — Что случилось? — Чонгук стоял в дверях кухни, смотрел на него. — Ничего. — Ты белый как стена. — Всё нормально. Чонгук подошёл, взял телефон из рук Техёна. Прочитал сообщение. Лицо его стало жёстким, глаза потемнели. — Он пишет тебе. — Я не отвечаю. — Он знает, где ты работаешь? — Нет. Я не говорил. Я вообще никому не говорил. Чонгук положил телефон на стол. — Если он придёт сюда — не открывай дверь. Позвони мне. — А если тебя не будет дома? — Я буду дома. Я буду дома всегда. Техён хотел сказать, что это невозможно, что Чонгук не может быть рядом двадцать четыре часа в сутки, что у него работа, встречи, жизнь. Но вместо этого кивнул. — Хорошо, — сказал он. Вечером Техён не вышел в гостиную. Сидел в своей комнате, сжимая старую кружку, и смотрел в стену. Страх вернулся — липкий, холодный, знакомый до боли. Он думал о том, что отчим найдёт его. Что придёт сюда, к этому дому, и всё разрушит. Что Чонгук увидит, какой Техён на самом деле — обуза, проблема, кусок дерьма, которое прилипло к его идеальной жизни. В дверь постучали. — Техён, открой. Он не пошевелился. — Техён, я знаю, что ты не спишь. Открой. Техён встал, открыл дверь. Чонгук стоял с подушкой и одеялом. — Я буду спать здесь сегодня, — сказал он. — На полу. — Зачем? — Чтобы ты не боялся. — Я не боюсь. — Ты боишься. Я вижу. Ложись. Он постелил одеяло на пол, положил подушку, лёг. Техён стоял и смотрел на него. — Ты с ума сошёл. — Возможно. Ложись, я сказал. Техён лёг на кровать, отвернулся к стене. Тишина. Он слышал, как Чонгук дышит — ровно, спокойно. — Ты не должен этого делать, — сказал Техён. — Не должен. Делаю. — Почему? — Потому что хочу. Усни. Техён закрыл глаза. Долго не мог уснуть — слушал чужое дыхание, чувствовал чужое присутствие. Рядом кто-то был. Не тот, кто ударит. Не тот, кто уйдёт. Тот, кто остался. Он уснул под утро и спал без снов. Утром Чонгук уже ушёл — одеяло и подушка были аккуратно сложены на стуле. На столе лежала записка: «Завтрак в холодильнике. Не бойся. Я рядом». Техён прочитал записку три раза. Потом спрятал её в карман. На восемнадцатый день Чонгук сказал: — Пойдём гулять. Техён удивился. — Куда? — В парк. Я не был на улице уже неделю. — Я не могу, — Техён сжал тряпку в руках. — Меня могут увидеть. — Кто? — Люди. — И что? — Мне нельзя. Если отчим узнает... — Он не узнает. Я буду рядом. Техён колебался. Чонгук стоял в куртке, с ключами в руках, и ждал. — Ты не можешь всю жизнь сидеть в доме, — сказал он. — Рано или поздно придётся выйти. — Я не готов. — Ты никогда не будешь готов. Поэтому пойдём сейчас. Они вышли. На улице было холодно, но солнечно. Техён шёл, сжимая пальцы в кулаки, оглядываясь на каждую машину, на каждого прохожего. Чонгук шёл рядом, не касаясь, не торопя. В парке было пусто. Техён сел на скамейку, закрыл глаза. — Страшно? — спросил Чонгук. — Да. — А ты молодец. Что вышел. Техён открыл глаза, посмотрел на него. — Ты всегда так со мной? Как с ребёнком? — Нет. Я с тобой как с человеком, который боится. А это нормально — бояться. Они сидели в парке час. Чонгук рассказывал о работе — скучно, но Техён слушал, потому что голос Чонгука был спокойным, ровным, успокаивающим. Потом они купили кофе в автомате и пошли обратно. — Видишь? — сказал Чонгук у дверей дома. — Ничего не случилось. — Сегодня, — ответил Техён. — А завтра? — Завтра я тоже буду рядом. Техён не ответил. Но внутри что-то сдвинулось. Треснуло. Распустилось. В ту ночь он впервые за долгое время не запер дверь.