Заказ

Чарльз приходит в себя от холода. Металлический холод, который просачивается сквозь одежду, въедается в спину, заставляет мышцы судорожно сжиматься. Голова раскалывается. Там, где Эрик ударил рукояткой, пульсирует тупая, тошнотворная боль. Сломанный мизинец отзывается острыми вспышками при каждом движении. Он не открывает глаза. Сначала слушает. Гул. Где-то далеко ритмичный стук колёс, похожий на поезд. Воздух спёртый, пахнет маслом, сыростью, старым железом и ещё чем-то сладковато-приторным. Возможно, ржавчиной, смешанной с машинным маслом. Под щекой холодный, грязный бетон. Руки заведены за спину, запястья стянуты наручниками, которые крепятся к чему-то тяжёлому и неподвижному, к трубе или к металлической ножке. Чарльз лежит на боку. Тело затекло. Дышать трудно, рёбра ноют, хотя, кажется, не сломаны. Он сглатывает, чувствует привкус крови во рту. Губа разбита, из носа, наверное, тоже текла кровь, потому что на футболке запёкшиеся тёмные пятна. — Ты спал почти пять часов, — раздаётся голос. Равнодушный, без эмоций. — Я думал, ты не очнёшься до утра. Чарльз медленно открывает глаза. Полумрак. Большое помещение без окон. Ангар или склад. Голые бетонные стены, покрытые разводами сырости. Ржавые балки под высоким потолком. Единственная лампа под потолком разбрасывает тусклый жёлтый свет, оставляя углы в глубокой тени. Он лежит на грязном матрасе тонком, промёрзшем, явно взятом с помойки. Рядом с матрасом - пластиковая бутылка с водой, кусок хлеба на бумажной салфетке и сложенная в несколько раз папка с документами. В трёх метрах, прислонившись к бетонной колонне, стоит тот, кто его похитил. Сероглазый мужчина с разбитой скулой. Кровь на его лице запеклась, рассечённая кожа покраснела и припухла, но он даже не притронулся к ране. На нём чёрная тактическая куртка, джинсы, армейские ботинки. Пистолет заткнут за пояс. Он смотрит на Чарльза спокойно, без напряжения. Как смотрят на предмет мебели, который вдруг начал издавать звуки. — Где мы? — голос Чарльза хриплый, почти незнакомый. — Безопасное место. — Эрик отклеивается от колонны, подходит. Садится на корточки. Берёт бутылку, откручивает крышку. — Пей. Он подносит горлышко к губам Чарльза. Тот делает глоток. Вода ледяная, дерет горло, но это лучшее, что он пробовал в жизни. Второй глоток. Третий. — Хватит, — Эрик отнимает бутылку, закручивает крышку. — Как рука? Чарльз подносит правую кисть к глазам. Мизинец распух, почернел, сломан под неестественным углом, кость выпирает, кожа натянулась, готовая лопнуть. Боль при малейшем движении - острая, режущая, будто по пальцу бьют молотком. — Не сломал бы, если бы подписал. — Эрик кивает на папку на ящике. — Я не хочу делать тебе больно. Но ты не оставляешь выбора. — У тебя странный способ это демонстрировать. — У меня мало способов. Я наёмник, а не психотерапевт. Чарльз молчит. Смотрит на свой сломанный палец, потом переводит взгляд на Эрика. — Что дальше? Будешь пытать меня до утра? Переломаешь остальные пальцы? — Если придётся. — Придётся. Я не подпишу. Эрик вздыхает. Негромко, почти беззвучно. Встаёт, отходит обратно к колонне, прислоняется. — Ты странный, — говорит он после паузы. — Обычно люди ломаются после первого пальца. Или после угрозы семье. Но у тебя нет семьи, верно? Только мёртвые родители и дом, полный одиночества. Чарльз не отвечает. Смотрит в пол. — Я читал твоё досье, — продолжает Эрик. — Ты никогда не состоял в серьёзных отношениях. Нет жены, нет детей, нет даже близкого друга. Твоя работа это единственное, что у тебя есть. Профессор генетики, чтение лекций, исследования. Скучная, безопасная жизнь. И вдруг такой сюрприз. — Ты сочувствуешь мне? — Даже не знаю. — Эрик качает головой. — Просто пытаюсь понять, за что тебя хотят убить. Обычно заказчики имеют причину. Ты кому-то перешёл дорогу. — Видимо, кому-то очень богатому. — Богатому и терпеливому. Заказ пришёл через посредника, но оплата — солидная. Полмиллиона долларов. Это не за просто так. Чарльз не отвечает. Он смотрит на свои наручники, на ржавую трубу, к которой пристёгнут. Пытается пошевелить запястьями — бесполезно. — Отпусти меня, — говорит он. — Я заплачу тебе больше. Двойную цену. Тройную. Эрик усмехается, впервые за всё время. — Не получится. У меня репутация. Если я возьму деньги от жертвы, чтобы не убивать её, заказчик найдёт другого наёмника. А меня больше никто не наймёт. — Так ты ради репутации готов убить невиновного? — А ты уверен, что ты невиновен? — Эрик смотрит на него с лёгким любопытством. — Может, ты задолжал кому-то деньги. Может, спал с чужой женой. Может, твой папочка натворил дел, а расплачиваться приходится тебе. — Мой отец был честным человеком, — жёстко отвечает Чарльз. — Все так говорят. Эрик замолкает. В ангаре тишина, только далёкий гул поезда и редкие капли воды, падающие с потолка в лужу где-то в углу. Чарльз закрывает глаза. Пытается не думать о боли. Считает про себя. Пятьдесят три, пятьдесят четыре, пятьдесят пять...

***

Эрик смотрит на профессора. Тот сидит на грязном матрасе, сжавшись, прижимая сломанную руку к груди. Не плачет, не просит, не торгуется. Только смотрит перед собой пустым взглядом. Эрик за свою карьеру переломал десятки людей. Крупные бизнесмены плакали через пять минут. Бандиты с наколками сдавали своих подельников после первой сломанной руки. Обычные люди - после угрозы семье. А этот - профессор, интеллигент, который на пианино играет, молчит. Держится. У него сломали палец, разбили лицо, привязали к трубе в промёрзшем ангаре, а он не проронил ни слезы, ни жалобы. И Эрику его жалко. Он сам не знает почему. Может, потому что Чарльз напоминает ему кого-то из прошлого. Того, кого он не смог защитить. Может, потому что в его глазах нет той грязи, которая бывает у зажравшихся богачей. А может, потому что Чарльз держится за что-то, чего Эрик никогда не имел. За дом. За память. Эрик злится на себя за эту жалость. Он наёмник, а не благотворитель. Его дело - выполнять заказы. Но он ничего не может с собой поделать. И отворачивается к стене, чтобы не видеть, как Чарльз морщится от боли, когда шевелит пальцем. — Азазель. Он будет здесь через час. И тогда ты пожалеешь, что не подписал. — Твой напарник? Эрик кивает. — Ты меня так им пугаешь? — Ксавьер ухмыляется. — Предупреждаю. Эрик достаёт из кармана пачку сигарет, закуривает. Дым плывёт к потолку, смешиваясь с запахом масла и сырости. Он курит молча, смотрит в стену. Чарльз тоже молчит. Смотрит на свои наручники. Проходит двадцать минут. Потом сорок. Эрик курит одну сигарету за другой. Чарльз не говорит ни слова. Наконец снаружи раздаётся тяжёлый удар металла о стену. Два удара. Потом тишина. Эрик мгновенно напрягается, выбрасывает сигарету, затаптывает. Хватает пистолет с пояса, вскидывает, направляя на дверь тяжёлую, железную, без ручки с внутренней стороны. — Лежать, — шепчет он Чарльзу. — Не двигаться и не издавать ни звука. Но Чарльз не успевает лечь. Дверь открывается.

***

В проёме стоит мужчина. Высокий, под два метра, жилистый, с широкими плечами и узкими бёдрами. Длинные чёрные волосы собраны в низкий хвост, несколько прядей выбились и падают на лицо - бледное, с резкими скулами, тонкими губами и глубоко посаженными глазами. Глаза его светло-голубые, почти прозрачные. В них нет ни тепла, ни человеческого блеска. Только холодное, оценивающее любопытство. Одет он в чёрную тактическую куртку, бронежилет, армейские штаны и высокие берцы. На поясе кобура с пистолетом, за спиной короткий автомат. На левом предплечье татуировка: череп с крыльями. — Азазель, — Эрик опускает пистолет, но не прячет. — Ты должен был предупредить. — Должен? — Голос низкий, с хрипотцой, будто он курит с детства. — Я никому ничего не должен, Леншерр. Заказчик забеспокоился. Сказал, что ты слишком долго возишься. Азазель переводит взгляд на Чарльза. Медленно, с ленцой оглядывает его. Растрёпанные тёмные волосы, разбитую губу, синяк на скуле, сломанный палец, грязную футболку в пятнах крови. Потом его взгляд поднимается к лицу, останавливается на глазах. — О, — говорит он, и в его голосе появляется лёгкая заинтересованность. — А фотка на досье не врала. — Он делает шаг вперёд, садится на корточки напротив Чарльза, заглядывает в глаза. — И правда хорошенький. Такие синие глаза редко встречаются. Жалко будет убивать. Чарльз молчит. Смотрит в ответ, не отводя взгляда. Азазель усмехается, встаёт, поворачивается к Эрику. — Почему ты его ещё не додавил? У тебя было пять часов. Я за это время трёх таких упрямцев в мясо превратил. — Мои методы - мои методы, — Эрик говорит ровно, но в голосе чувствуется напряжение. — Я не люблю портить товар раньше времени. — Товар? — Азазель оглядывает Чарльза с ног до голову. — Да он уже попорчен. Посмотри на его палец. Ты сам его сломал, а теперь жалеешь? — Он наклоняется к уху Эрика и говорит громким шёпотом, чтобы Чарльз слышал: — Слушай, если ты такой чувствительный, разреши мне. Я быстро приведу его в чувство. Полчаса - и он будет подписывать всё, что ты дашь. Даже любовное признание в стихах. Эрик молчит. Смотрит на Чарльза. Тот поднимает голову, встречает его взгляд. — Не надо, — тихо говорит Чарльз. — Просто убей меня. Не давай этому... — Этому кому? — Азазель усмехается. — Профессор, Вы такой милый, когда боитесь. Но я не кусаюсь. Я давлю. Это дольше, но эффективнее. — Азазель, — Эрик перебивает. Голос глухой. — Начинай уже. я пойду проветрюсь… Он разворачивается и идёт к выходу. Останавливается на пороге, не оборачиваясь. — Только не убивай. Заказчику нужна живая подпись. — Расслабься, — Азазель машет рукой. — Я аккуратно. Дверь закрывается. Эрик уходит в темноту коридора. Чарльз остаётся один с Азазелем. — Ну что, красавчик, — Азазель потягивается, хрустит шеей. — Давно я не работал с таким симпатичным экземпляром. Обычно привозят жирных бизнесменов или прыщавых должников. А тут - профессор. Интеллигенция. Он садится напротив Чарльза, скрещивает руки на груди. Длинные чёрные волосы падают на плечи, один локон лезет в глаза, он отбрасывает его движением головы. — Ты чего такой упрямый? — спрашивает Азазель почти дружелюбно. — Деньги жалко, особняк? Красивая жизнь? Девушки? Мальчики? — Он прищуривается, смотрит на Чарльза с лёгкой усмешкой. — Или ты из тех, кто верит в принципы? — Я из тех, кто не сдаётся, — тихо отвечает Чарльз. — О, герой. — Азазель хлопает его по щеке — не больно, но унизительно. — Слушай, герой, принципы это роскошь для мёртвых. А ты скоро станешь мёртвым, если не подпишешь. — Убей и всё. — А вот и не всё. — Азазель наклоняется, говорит почти шёпотом — Я не люблю быстрых смертей. Они скучные. Я люблю, когда человек сначала понимает, что он умрёт, потом принимает это, потом начинает надеяться, потом снова отчаивается. И только потом - бах. — Он щёлкает пальцами. — В этом есть искусство. — Ты псих, — спокойно говорит Чарльз. — Псих? — Азазель смеётся. — Я здоровый. Просто честный. Я говорю, о том, чем занимаюсь. А ты? Ты врёшь себе, что тебе не страшно. Страшно, ещё как страшно. Можешь сколько угодно строить из себя героя, но страх я чую за километр. Чарльз не отвечает. Отводит взгляд. Азазель садится на ящик, закидывает ногу на ногу. Достаёт из кармана нож, начинает вертеть в руках - лезвие блестит в жёлтом свете лампы. — Ты знаешь, что я больше всего люблю в этой работе? — спрашивает он, не глядя на Чарльза. Момент, когда человек перестаёт быть человеком. Когда в его глазах гаснет свет. Это как выключить телевизор. Нажми кнопку и всё. Тишина. — Ты псих — повторяет Чарльз. — Ты уже говорил, красавчик. — Ладно, скучно с тобой, — Азазель встаёт, прячет нож. — Пойду, перекушу. А ты подумай. Через час вернусь. И если не подпишешь - начнём развлекаться. Он идёт к двери, оборачивается на пороге. — И кстати, профессор. Твои синие глаза мне правда нравятся. Жалко будет, если они зальются кровью. Он уходит. Дверь закрывается. Чарльз остаётся один. Он закрывает глаза, пытается унять дрожь. Считает про себя. Сто три, сто четыре, сто пять...

***

Проходит час. Азазель не возвращается. Проходит два. Чарльз уже думает, что его оставили умирать здесь, в этом промёрзшем ангаре. Наконец дверь открывается. Но входит не Азазель. Входит Эрик. Он выглядит усталым. Под глазами тени, на разбитой скуле запёкшаяся кровь. Он садится на корточки перед Чарльзом, долго молчит. — Азазель уехал, — наконец говорит он. — Заказчик сказал ждать. Он приедет сам. — Заказчик? — Чарльз поднимает голову. — Сюда? — Да. Хочет лично на тебя посмотреть. — Эрик помолчав, добавляет — Это плохо. Если он приедет, значит, он не собирается оставлять тебя в живых. Даже если подпишешь. — Ты предупреждаешь меня? — Чарльз усмехается. — Зачем? — Не знаю. — Эрик отводит взгляд. — Наверное, потому что ты не сдаёшься. А я таких уважаю. — Ты сломал мне палец, — напоминает Чарльз. — Да. И мне жаль. — Эрик смотрит на него в упор. — Не потому, что я добрый. Потому что это была бесполезная жестокость. Ты всё равно не подписал бы. — Откуда ты знаешь? — Вижу. — Эрик вздыхает. — Ты держишься за что-то, что для тебя важнее жизни. Я прав? Чарльз молчит. Смотрит на свои наручники. — Расскажи, — тихо говорит Эрик. — У нас есть время. Заказчик будет только через час. — Зачем тебе? — Хочу понять. Может, я смогу... — он замолкает, не договаривает. Чарльз долго смотрит на него. В серых глазах не насмешка, не холод. Что-то другое. Что-то похожее на усталую человечность. — Ладно, — наконец говорит Чарльз. — Расскажу. Но не потому, что ты меня жалеешь. А потому, что, может быть, после этого ты застрелишь меня сам, быстро, и мне не придётся ждать твоего психованного напарника. Он делает глубокий вдох, собирается с силами. — Мой отец умер, когда мне было девять. Брайан Ксавьер. Он был бизнесменом, честным, насколько это вообще возможно в его сфере. После его смерти остался семейный фонд и особняк в Вестчестере. — Я знаю, — кивает Эрик. — Это в досье. — Дальше в досье нет. — Чарльз сглатывает. — Через два года после смерти отца моя мать вышла замуж. За Курта Марко. Он был партнёром отца по бизнесу, другом семьи. Или так казалось. Эрик слушает, не перебивая. — Курт оказался... чудовищем. Он женился на матери, чтобы получить доступ к наследству. Потихоньку, шаг за шагом, он разводил её на доверенности, переводил акции, открывал счета. Мать была слабая, больная - после смерти отца у неё начались проблемы с сердцем. Она не понимала, что делает. А когда понимала, было уже поздно. — Она умерла? — тихо спрашивает Эрик. — Через год после свадьбы. Сердце. — Чарльз криво усмехается. — Я думаю, Кейн помог ей умереть. Но доказательств у меня нет. Он замолкает, вытирает лицо о плечо — У Курта был сын от первого брака. Кейн-младший. Джиггернаут. Здоровенный, тупой, жестокий. Ему тогда было шестнадцать, мне десять. — Голос Чарльза начинает дрожать. Потом он не выдерживает и всхлипывает. — Они переехали в наш особняк. И начали... издеваться. Надо мной и над моей сестрой. — У тебя была сестра? — Эрик удивлён. В досье о ней не было ни слова. — Сводная. Рейвен… Мать удочерила её за год до своей смерти. Светлые волосы, голубые глаза. Тихая, добрая. — Чарльз закрывает глаза, будто пытается удержать перед собой её образ. — Ей тоже было десять. — Что с ней случилось? — Джиггернаут ненавидел её. За то, что мать любила её больше чем его. Он делал с ней ужасные вещи. Запирал в подвале, бил, обзывал. А я не мог защитить. Я был младше и слабее. Чарльз делает паузу. Глотает ком в горле. — Однажды зимой он погнался за ней по саду. Она выбежала босиком, в одной пижаме. Он догнал её у пруда. Столкнул в воду. Лёд был тонкий, она провалилась. А он стоял и смотрел, как она тонет. — Голос Чарльза срывается. — Я прибежал на крик. Но было поздно. Эрик смотрит на Чарльза - у него красные от слез глаза и дрожащие губы. — Курт Марко прикрыл сына. Сказал полиции, что это несчастный случай. Рейвен якобы сама вышла на лёд. — Чарльз открывает глаза, смотрит на Эрика. — Мать умерла через год. Я остался один. Особняк - это всё, что у меня осталось. В нём каждая комната помнит Рейвен. Её рисунки на стенах, её игрушки, её кровать. Пруд, где она утонула. Если я подпишу перевод активов, особняк перейдёт в чужие руки. Его продадут с молотка, перестроят, разберут на кирпичи. И память о Рейвен исчезнет. Чарльз замолкает. В ангаре тишина. — Теперь понимаешь, почему я не подпишу? — тихо спрашивает он. — Лучше умереть. Эрик долго молчит. Потом медленно кивает. — Понимаю. Я, может я… В этот момент дверь открывается. Входит Азазель. — Всё, нежности кончились, — говорит он. — Заказчик приехал. Хочет лично присутствовать. Он отходит в сторону. В ангар, припадая на правую ногу, входит пожилой мужчина в дорогом тёмно-синем костюме. Седая голова, зачёсанные назад волосы. Лицо изрыто оспинами и злобой, глубокие морщины, тонкие губы, маленькие колючие глаза. За ним - огромный детина под два метра ростом и весом под полтораста килограммов. Бритая голова, шрам через всю щёку. Мышцы перекатываются под чёрной футболкой. Это Джиггернаут. Чарльз застывает. Глаза расширяются. Кровь отливает от лица. — Курт, — выдыхает он. — Здравствуй, пасынок, — Курт ухмыляется, обнажая жёлтые зубы. — Узнал? Давно не виделись. — Это вы... вы заказчик? — Я, — Курт подходит ближе, останавливается в двух шагах от Чарльза, смотрит на него сверху вниз. — И я устал ждать. Ты думал, я забыл про тебя? Нет, мальчик. Я ждал своего часа восемнадцать лет. — Вы не получите дом, — Чарльз говорит твёрдо, хотя внутри всё дрожит. — Никогда. — Получу. — Курт поворачивается к Азазелю. — Убей его. Надоело. Азазель достаёт пистолет. Смотрит на Чарльза - в светло-голубых глазах ни сожаления, ни злости. Только спокойная деловитость. — Прощай, красавчик, — говорит он. — Жалко, но работа. Он наводит пистолет на лоб Чарльза. Чарльз не закрывает глаза. Смотрит на Эрика — Эрик, — шепчет он. — прощай, меняй работу ты… — Чарльз не успел договорить. Азазель стреляет. Пуля входит в лоб, затем в череп. Чарльз падает набок. Кровь растекается по бетону, смешиваясь с грязью. Глаза остаются открытыми. Синие, мёртвые, смотрящие в никуда. Тишина. — Нет! — Эрик бросается вперёд, но поздно. Он смотрит на тело Чарльза, потом на Азазеля. — Ты... — Что я? — Азазель убирает пистолет. — Работу сделал. Деньги получим. Курт усмехается, разворачивается и, припадая на больную ногу, идёт к выходу. Джиггернаут следует за ним, даже не взглянув на тело. Азазель идёт следом. У двери оборачивается. — Идёшь, Леншерр? Эрик не отвечает. Стоит над телом Чарльза, смотрит на застывшее лицо, на открытые глаза, такие светлые. — Как хочешь, — Азазель пожимает плечами и уходит. Дверь закрывается. Эрик остаётся один. Он медленно опускается на колени. Берёт мёртвую руку Чарльза. Кожа уже холодеет.