Спасибо…Наверное

На полпути домой он вспоминает, что так ничего и не написал. «Это я. Инк. ^<^)» Быстренько отправляет контакту «Ошибочка». Инк не смог пройти мимо того, что имя Эррора буквально значило «ошибка». Хотя и не ему говорить со своим-то. Убрав телефон назад, он перешёл улицу. Пройдя пропускной пункт, оказался в «своём» районе. Теперь осталось немного — и он по обыкновению залезет в окно, проспит пару часов, а потом в спешке соберётся на учёбу. --- Трель будильника бьёт по голове и вытягивает из сна. Хотя он всячески старается за него цепляться. Шесть часов. Тяжело поднимая тело, он уходит в ванную. Смотрит на своё лицо, пытается кривляться, улыбнуться — и замирает обратно со своим выражением. Правда, в этот раз, посмотрев на глаза, в голове вспыхнуло воспоминание, как один очень интересный человек ударил сам себя. Инк не сказал ничего, но уже тогда было заметно, что появится фингал. И ему это казалось занимательным. Эррор был очень странный. Иногда Инку казалось, что он ещё более странный, чем он сам. Хотя делать такие выводы было определённо рано. Но он знал: ему нравится с ним. И он хотел бы увидеться ещё раз. Он взлохмачивает волосы, убирает с лица пластырь — старая ранка уже давно зажила. Но, посмотрев на себя без него, всё-таки решил вернуть назад. — С ним лучше. На телефон приходит уведомление от Дрима о том, что тот вышел и что Инку стоит поторопиться, если он не хочет потом гоняться за преподом весь семестр. Почувствовав, как по спине прошлась дрожь. Инк не любил, когда что-то становилось сложным и нудным. А гоняться за кем-то было именно таким. Он скорее предпочёл просто забить. Но тогда родители забьют его — и скорее всего до смерти. Это была какая-то слишком логичная и в то же время неправильная цепочка событий и причин. Собирая вещи и переодеваясь во что-то более приличное — хотя ему очень нравилась его одежда. Инк вышел в коридор. Длинный, белый с золотыми вставками, украшенный растениями, за которыми с особым трепетом следили слуги. Каждый раз, переступая порог, он чувствовал, как воздух становится тяжелее. Как будто сам дом не хотел его впускать. Или не хотел выпускать. Шаг за шагом раздавался небольшим эхом. Инку это всегда казалось некомфортным. Вроде и выглядит как его собственная комната, но здесь он чувствовал, что ему не нравится. Хотя что именно — понять не мог. Проходя в столовую, он видит похожую картину, как и в коридоре, только больше мебели. Огромный стол — наверное, больше чем на пятнадцать персон. Статуи. Фортепьяно. И небольшой барный островок в другой стороне комнаты. На столе стояла еда. Порция на одного. И рядом стоял дворецкий. Смерив его своим взглядом и заметив уже знакомую реакцию — «неприязнь, отвращение, страх». За все годы жизни в этом доме Инк не видел другого взгляда. Поэтому уже и не обращал внимания. Даже не запоминал, кто перед ним, что он делает и как его зовут. А знал, что это дворецкий, потому что его выдавала одежда. — Ваш ужин, молодой господин. — Вежливость на высшем уровне. У Инка действительно были прекрасные примеры для учёбы актёрскому мастерству. Он улыбается и подходит ближе. — Спасибо, можешь идти. Лучше избавиться от него быстрее. И дворецкий с огромным удовольствием уходит. Его работа была выполнена, и он не хотел оставаться ни на секунду дольше. Устало осмотрев еду, Инк так к ней и не притронулся. Не нравились ему салатики да правильное и благородное питание. Уж лучше съест что-то из странно выглядящего ларька на улице, чем опять будет пихать это в себя. Ему не нравился вкус. И он не хотел это есть. Он и не ел. Не видел необходимости себя вынуждать. Тарелка осталась нетронутой, а парень уже идёт к выходу. На улице было немного лучше, но всё ещё слишком некомфортно. Так что Инк, делая всё максимально быстро, открыл дверь, чтобы покинуть территорию своего дома. Впихивая наушники в уши и включая музыку — желательно погромче. Уже идя по изученной вдоль и поперёк дорожке, он резко вспоминает, что вчера обменялся номерами с очень интересным человеком. Заходя в их чат, где было только его одинокое, но прочитанное сообщение, Инку кажется это интересным. Контакты дал Эррор, сообщение прочитал, но сам осторожничает, огрызается и руку укусить старается, хоть и одёргивает зубки, когда остаются считанные секунды до этого. Прелесть, не иначе. Инк быстро набирает пару сообщений — с добрым утром, о том, что он уже идёт. Потом увидел необычайно красивого и пушистого чёрного кота, что разлёгся посреди улицы, греясь в первых лучах солнца. Это почему-то напомнило ему Эррора. У того тоже были чёрные волосы, сочетающиеся с тёмной звёздной ночью, особенно когда дым от сигарет, поднимаясь вверх, временно окутывал сероватой дымкой. На таком контрасте красные глаза выделялись ещё сильнее, вызывая ощущение, что те действительно пылают. А полоски, медленно вытекающие, дополняли образ мрачностью и загадкой, иногда будто бы переливаясь то синим, то красноватым. Инк считал Эррора действительно красивым — настолько, что дух захватывало, и любое напоминание о нём вызывало разные картины с юношей. Как, например, эта кошечка сейчас, что ещё не подозревает, о том что её снимают. Правда, Инк особо не позаботился о звуке — в итоге звук сделанной фотки разбудил пушистую красавицу, и та дёрнулась, открыла глаза, увидела объект перед собой и, встав на лапки, решила ретироваться подальше. Капитулировать пришлось быстро, потому что Инк горел идеей сфоткать её ещё раз, чтобы потом нарисовать. Но, как он позже сообщил Эррору, это не удалось. Он записал место, где видел, и принял решение попытать удачу в другой раз. Инк был довольно-таки упрям в своих идеях и, возможно, кошечке стоило сдаться сразу, как только та попалась на его глаза. Записав всё, что хотел, Инк немного растерянно посмотрел по сторонам, но достаточно быстро вспомнил, что он вообще-то опаздывал, и ускорил шаг. --- Вбегал в аудиторию, как вбегают в последний вагон во всех крутых фильмах, запыхавшийся усаживается на последних рядах. Заботливо занятых его одногруппником. Дрим. Если Эррора Инк мог сравнить с красным, тёмно-бордовым, то его друг был исключительно жёлтым цветом. Концентрация позитива и оптимизма иногда действительно приводила в замешательство художника, но именно она и стала причиной их сближения. Хоть Инк и был «душой компании», на деле всегда старался держаться от людей на безопасном расстоянии — на том, где его странностей не заметят. Однако в день начала учёбы они по чистой случайности оказались единственными, кто сумел отбиться от группы и куратора, и единственными, кому пришлось добираться самим до аудитории. Звучит, возможно, странно — что с ними, как с детьми, за ручку водили. Но в университете были строгие правила, нормы поведения. И первый день являлся важным вводным для первокурсников. Но жизнь сыграла так, как хотела. В итоге Инк, опаздывая в тот день, увидел Дрима впервые. Тот стоял с каким-то высоким человеком, выглядевшим рядом с очень ярко одетым парнем излишне мрачным. Инку показалось, что они ругались, но, уже зная, что лезть в чужие ссоры из тупого любопытства — нельзя, он тогда и решил пройти мимо. Только его схватили за руку и с милой улыбкой спросили: — Эм, привет… ты, случаем, не знаешь группу ХХ? Я, кажется, опоздал… Это буквально связало их. Активный, бойкий, живой Дрим настолько заполнял собой пространство, что со временем Инк ощутил: рядом с ним его пустота и странность просто не заметны. Так у него появился первый друг. --- День пролетал незаметно. Инк много общался с Эррором, присылая ему фотки и рассказывая о себе, о своих вкусах, узнавая от Эррора о его. Записывая в блокнот: «любит сладкое, не любит горькое» «особенно любит шоколад» «мало разговаривает, много слушает. Но на вопросы отвечает» «ответственно подходит к работе» «есть какой-то «друг-мудак», подкидывающий работы» Инк находил занимательным делать эти пометки и рисовать рядом с ними разные фигурки и зверьков. Так он оказывался в маленьком своём мирке, ненадолго отключаясь от всего. Раньше Дрим начинал переживать, когда видел его таким, но со временем привык к такой особенности и просто оставался рядом или уходил по своим делам. Инк рассказал про Эррора и «звёздочке» — так он подписывал и бывало звал Дрима. Тот внимательно слушал, интересовался и немного переживал за Инка — ведь история знакомства вызывала много вопросов. Но художник дал слово их познакомить и что тот поймёт, какой Эррор на самом деле — «милый маленький котёночек». День обещал быть долгим, но заканчивался слишком быстро. --- Перед глазами — знакомое огромное здание, которое сделали таким большим явно, чтобы не пересекаться с другими членами семьи. Другой причины Инк просто не мог придумать. Проходя вглубь, ближе ко входу, он слишком остро ощущал, как его плечи начинают болеть. Болеть от воздуха, болеть от этого «дома». Решая быстро уйти к себе, Инк ускоряет шаг и надеется никого не встретить. Но знаете же, как бывает? Вот и Инк знает. Серые глаза сталкиваются с силуэтом женщины. Она стоит, отдавая приказы своим любимым домашним рабам. Она ждёт его. Он не мог сказать, что чувствовал что-то по отношению к своей матери. Для него она была никем — таким же пустым местом, как и все люди, бегающие тут ежедневно. Пустым, как и этот дом. Но он видел в ней предмет раздражения. Словно комар, что жужжит над ухом, мешая уснуть, но прихлопнуть его не получается. Готовясь к бесполезной трате времени — то есть к разговору с ней, — он рукой прощупывает, захватил ли с собой флакон, на случай нужды в максимально слезливой сцене. Внутри не ощущая ничего. Мысленно думая о том, что хочет спать. Это и было причиной, что Инк пугал всех в этом доме, хоть те и скрывали это за масками двуличия, высокомерия и гордыни, пытаясь возвыситься над ним. И даже так Инк не обращал на них внимания. Его мать заметила присутствие парня и сделала ленивый жест рукой. Звала его. А он шёл. — Сегодня у нас будут гости. К семи, чтобы был с иголочки и стоял у кабинета отца. — Железным тоном, не терпящим возражений. Он планировал спать. А потом отсидеть свою ночь в приятной компании. — Хорошо, мам. Это всё, что он говорит, и уходит к себе. Ничего. Он просто посидит и уйдёт. Но Эррору он пишет: «улягусь спать, а потом давай в нашем месте?» И какая разница, что он нагло врёт. --- Вечерние посиделки, как эти, Инк всегда видел как один большой белый шум, где изредка от него требовалось: улыбнуться, сказать что-то хорошее о родителях, как он учится, и отвечать на вопросы, не углубляясь в детали, увиливая и не давая другому найти слабость семьи. Но, как его мать всегда говорила, единственная слабость их семьи — это он. Однако. — Это было бы замечательно, думаю, они бы прекрасно провели время вместе. — Он слышит ласковый и тёплый голос. Так звучала его мать — часто, но не с ним. Стоп. — И нам так кажется, всё же молодёжь отлично находит язык друг с другом. — Поддакивает ей тучный незнакомый мужчина средних лет — он и его семья и были «важными гостями». Но это было второстепенное. Инк постарался вспомнить, что он пропустил из их диалога, и внезапно осознал. Его мать согласилась на то, чтобы их детки «провели время вместе», глядя на то, как они «замечательно» проводят время за ужином. Его мать давно пыталась найти возможность избавиться от Инка, пока общество не прознало о его странности, и выбирала разные способы. Брак был в их числе. И иногда это было даже любопытно наблюдать. Он даже чувствовал себя как все эти знатные дамы, которые уходят в семью мужа. Правда, её план ещё ни разу не оборачивался успехом, что всегда её злило, но она никогда не находила причины. А она была всегда рядом. Инк знал прекрасно, как стоит себя вести при матери и как стоит лишь немного поговорить, показать, рассказать — и история «великой связи двух семей» разрывалась по обоюдному согласию. Красиво, без скандалов и конфликтов. Идеально выполненная работа. И Инк не был человеком, что ждал свою судьбу. По правде говоря, он был готов выйти за кого угодно, если в итоге смог бы чувствовать свободу. Но её не было бы. Поэтому менять одно дерьмо на другое он не горел желанием. Вдруг всё-таки появился бы шанс сбежать иначе, а прибегнуть к браку он всегда бы успел. И Инк мог бы и сегодня просто молча согласиться с матерью, провести это время и сделать всё как надо, а потом заняться своими делами. Но сегодня он не мог. Сегодня — встреча. И он желал её. О чём и решил высказаться. Осознав для себя, что, похоже, раньше не было настолько сильного стимула, раз он ни разу не говорил своей матери нет. Он мог дерзить, грубить бывало. Но он всегда выполнял то, что от него требовалось. Как кукла, которую заводят для танца — и не более. — Инк, дорогой, повтори, что ты сказал, — его мама нежно переспрашивает, но он слышит, как в её голосе ломаются кости. — Я не хочу, мам. — Это почему? Он ощущает, как ядовитая змея сдавливает его шею, направляя клыки в его шею. — В университете сегодня был тяжёлый день, — Инк виновато опускает глаза. — Я устал. Если позволите, я бы хотел отдохнуть. — Он замолкает и решает добавить, чтобы смягчить будущие последствия, разворачивая голову в сторону мужчины. — Может, в другой раз? Инк нагло врал. Инк нагло врал и улыбался, фальшиво делал мягче тон, обращаясь к незнакомцу, зная, что его мать была зависима от мнения других. Знал, что если мужчина скажет «да», она будет вынуждена сдаться. И она это всё знала. Они действительно были сыном и матерью. И за столько лет изучили друг друга досконально, но каждый играл в свою игру, позволяя другому что-то, пока тот не пересекал грань позволенного. И она пересекла сама, того не осознавая. А он пересек осознанно. — Ох, мой сыночек, — мать касается его плеча, делая вид, что нежно поглаживает, но на деле с силой сжимает. — Люди занятые. Может, пойдём им навстречу сегодня? На последнем слове она делает лёгкий акцент. Это угроза. — О, право, не стоит. Мы не такие уж занятые. — Мужчина тепло улыбается, глядя на Инка с искренней симпатией. — Давайте дадим мальчику отдохнуть. Видно же, какой он у вас молодец. Не гоняйте его. — Инк мысленно сказал ему «браво». Буквально этими словами этот мужчина, возможно, спас ему жизнь. — Давайте лучше в выходные куда-нибудь все вместе выберемся. Тогда и дети пообщаются, и мы дела обсудим. — Ваше сердце… не имеет границ. — Мать выдавила улыбку. — Спасибо вам за внимание к моему сыну. Думаю, на этом мы можем позволить ему пойти в свою комнату. Пусть отдыхает. Как же льёт в уши, и стыда не чувствует. Инк-то хоть реально не может. А эта будто убила в себе это намеренно. Но ему сыграло это всё на руку. Он поблагодарил всех за прекрасно проведённое время, извинился за столь ранний уход, проявил особое, джентльменское, внимание к дочери мужчины — поцеловал её руку и лично сказал, что извиняется за отказ. И ушёл. Забыв, как выглядят все эти люди, буквально как только закрылась за ним дверь. А из имён он даже и не услышал. Посматривая на время. У него был час. Час до встречи. И час, чтобы пережить бурю. Надеясь, что сегодня он дойдёт на своих двоих. --- Встреча с гостями, к великому сожалению, закончилась слишком быстро. Это было понятно по стремительно приближающимся каблукам. А Инк только собирался написать Эррору. Дверь открывается с громким стуком о стену. От чего Инк дёргается. Громко и неприятно. — Ты что устроил, скотина? Она рывком приближается к Инку и бьёт его по лицу. — Совсем мозги отшибло? Тебе помочь их вставить назад? Ещё удар. Инк замечает, как его пластырь, который он хотел снять утром, слетел и упал на пол. — Чего молчишь? Как за столом так рот открыть сумел? Неблагодарный гадёныш. Она было занесла руку для ещё одного удара, но остановилась. Хватая Инка за подбородок и поднимая его, чтобы посмотреть в глаза. — Ты ещё понадобишься на выходных. Так что следи за тем, что творишь. Инк ощущал, как тяжело взрывается её гнев от злости и как она прикладывает всю силу воли, чтобы не истерзать его тело. Это было ему на руку. Он так подумал, пока не увидел, как бешеный взгляд зацепился за его картины. Нет. Он знает, что значит этот взгляд. И он ему не нравится. Женщина отошла от художника и направилась к столу, на котором располагались его альбомы, листы с набросками и готовыми картинами. Там лежал и холст, который она же и уничтожила недавно. Там были рисунки, что он сделал, пока сидел на парах, что сделал, когда проводил время с Дримом. Когда гулял в одиночестве или когда замечал интересные места. Там были зарисовки длинных пальцев с разбитыми костяшками. И рисунок глаз, что так ему понравились. Там было всё. Вся его жизнь. Рвак. Это был звук рвущейся бумаги. Женщина ножницами грубо рвала листы. Каждый, который ей попадался на глаза. Где-то помогая разорвать их руками, где-то грубо разрезая на мелкие кусочки. Она уничтожала их и уничтожала. Кидая остатки рисунков на пол. Он видел, как первыми улетели глаза и руки. Потом он увидел, как улетел рисунок из окна кафе, где он был с Дримом. Он видел, как его терпение рвалось вместе с этими листами. Он не чувствовал ни боли, ни грусти. Внутри было пусто — как всегда. Но что-то сжалось в груди. Не боль. Не гнев. Что-то другое. Он не знал, как это назвать. Знал только — это его. И это трогать нельзя. Но он стоял, стоял, наблюдая за этим. Зная, что если он и сделает шаг, то только ради одного. Устранить то, что давно уже мешало ему жить. Прихлопнуть надоедливого комара, который не смог понять, когда нужно остановиться. Он смотрел холодным, пустым, расчётливым взглядом. Понимая, что если прямо сейчас подойдёт к ней со спины, заранее взяв стоящий рядом бюст. Тяжёлый. Удобный. Он сможет разбить её голову, разбить в мясо — и она не сможет больше мешать ему. Он сможет скрыть тело этой ночью, сможет хорошо замести следы и уйдёт к Эррору. И даже если найдут улики, он знает, что его отец не позволит этому уйти. Потому что Инк был частью этой семьи. И это было их общим проклятьем. Но он стоял. Потому что он выбрал быть хорошим. Потому что если он сделает это — он перестанет быть человеком даже в своих глазах. А он хотел им быть. Он стоял. А глупая женщина, не знавшая, насколько близко была смерть, наконец выпустила пар и прекратила измываться над рисунками. Осталось многое. Но то, что исчезло, было не вернуть. Тяжело дыша, она развернулась к сыну, выпрямилась, принимая вид благородной дамы, у которой даже мысли не возникло о том, как она бешено рвала бумагу. И направилась к выходу. Проходя мимо сына. Не сказав ни слова. И ничего не почувствовав. Никто не чувствовал. Но только один был человеком. --- Инк не знал, сколько он так простоял, зависнув. Но когда всё-таки решился двинуться, подошел к столу и наклонился. Он хотел собрать остатки. Даже уничтоженные, они имели право остаться. Он аккуратно поднимал клочки, складывал их в стопку. Некоторые были размером с ноготь — он и их забрал. Потому что это было его. И он не хотел, чтобы от него ничего не осталось. Собирал он всё машинально. Выходил из окна тоже. Писал сообщение. Садился на скамейку. Брал блокнот в руки. Делал наброски. Но он всё ещё был в том моменте. Он всё ещё был в той комнате. В той, где его жизнь рвалась на его же глазах.