Спасибо…Наверное

По правде говоря, он не был человеком, который готов сражаться за добро, справедливость, защиту невинных и слабых. Ему всё ещё было всё равно на всех людей на этой планете — главное, чтобы не трогали его. Да и он просто вышел ночью покурить в парк, где никого не должно было быть. Но почему-то прямо в эту секунду его тело наносит первый удар в чужую челюсть с глухим, мокрым хрустом. Парень в капюшоне оседает, теряется, но второй заносит другую руку. Боль. Рука отдаёт болью — острой и знакомой. Он уходит в сторону, уворачивается. Свистит воздух. Тело двигается само — рефлекторно. Оно помнит. Помнит, когда он сам был таким — мразью, готовой избить любого, кто не понравится. Адреналин разливается по крови, сердце бьётся учащённо. Он бьёт снова — в корпус, в голову. Ногой — некрасиво, подло. Но кто тут судья? Он один. Их двое. Они горят злостью и гневом, готовые наброситься, как только представится возможность. И она появляется. Прилетает в висок. Попадание в нос. Кровь начинает стекать по губе, попадая прямо на язык. Железный вкус смешивается с резко подскочившим адреналином, кровь пылает от ярости, и щёлкает предохранитель. В эту секунду двое — где-то на подкорке — чувствуют страх. Но времени осознать его у них нет. Из кармана рука хватает камень. Тот самый, машинально засунутый туда, пока курил и раздумывал, стоит ли влезать. Тяжёлый. Удобный. Хруст. Булыжник входит в плоть слишком легко, быстро становясь тёмно-красным. Пострадавший обмякает и теряет сознание, сваливаясь на землю. Второй кричит. Боится. В эту секунду он разворачивается, смотрит. Крик раздражает — хочется заткнуть, уничтожить. Он смотрит не просто со злостью. Он смотрит как хищник на добычу, которая ещё не осознала, что мертва. Залитые кровью красные глаза сужаются, сверкают опасным блеском. Лицо кривится в улыбке — болезненной, широкой. А на лице опасно сверкают полосы от самых глаз до челюсти, переливаясь красным, словно кровавые слёзы. Вид содрогает душу и заставляет нутро вопить о том, что нужно бежать. Бежать, пока можешь. Как можно дальше. Чтобы выжить. Люди слишком хорошо умеют выживать — как тараканы. Слишком сильное желание жить. Вот и этот уже сверкал пятками. Он смотрит диким взглядом в удаляющуюся точку, пока холодный ветер не проходит по телу дрожью, заставляя кровь остыть, а разум — вернуть тело под контроль. Он стоит посреди парка рядом с домом, глубокой ночью, жадно глотая холодный воздух. Рядом горит старый фонарь, отдающий желтоватым светом, но позволяющий хорошо разглядеть картину. Дорожка, вымощенная камнем. Скамейка. Урна. И звёзды. Много звёзд. Сегодня выдалась безоблачная и красивая ночь — словно в насмешку над грязной и мрачной душой «спасителя». Тяжело выдыхая, он засовывает камень обратно в штаны — не хватало ещё оставлять улику на месте преступления. Он правда не любил насилие. Слишком муторное и дрянное дело. Он переводит взгляд на того кого он спас и невольно думает «А надо было?@ Ещё во время драки он заметил странное. Этот парнишка был спокойным, безразличным. На лице не было ни страха, ни паники. Ничего. — Ты как? — коротко, негромко, хрипло. Он опускает взгляд на руки, двигает пальцами, разминает. Боль ещё долго не сойдёт с разбитых костяшек. Адреналин уже покинул кровь, оставив после себя дикую головную боль и раздражение. Лишь бы ни во что не вляпаться. — А… нормально, — немного запоздало отвечает тот. И он выглядел нормально. Несмотря на то, что сидит на земле рядом с человеком с разбитой головой. Прям сценка из комедийного шоу. Но Эррора зацепило другое. Тот не выражал вообще никаких эмоций — ни облегчения, ни, мать его, чувства благодарности. Лишь стеклянный взгляд, направленный на лежащее тело — дай бог, живое — а потом медленно переведённый на него. Серые глаза. Ничего необычного, бывает и хуже. Взгляд. В нём читалось что-то пустое и при этом слишком глубокое и спокойное. Лишь понял — в них легко захлебнуться, и это отдавало мурашками по спине. Эррор слишком устал, чтобы разбираться. Внешность же кричит об обратном: демонстративно яркий, неопрятный, домашний вид — словно вышел, забыв, что на дворе ночь и он вообще-то на улице. Белые волосы с радужными прядями и множеством цветных заколок, разрисованные пластыри, лицо, футболка, шорты — всё заляпано краской. Прям будто на него наблевал радужный единорог. Смерив эту картину тяжёлым взглядом и сделав глубокий вдох, Эррор залез во внутренний карман кофты, доставая пачку любимых сигарет. Курить. Сейчас жизненно необходимо закурить. Щелчок — зажигалка обжигает тёплым светом и глаза, и пальцы. Первая затяжка даётся и легко, и тяжело одновременно, позволяя на пару секунд избавиться от головной боли, да и от всего другого, пожалуй. — Долго ещё сидеть будешь? — выдыхает дым в ночное небо. Вся эта ситуация начинает раздражать всё больше. Он вышел просто закурить чертову сигарету. Ему двадцать шесть, и он считал себя достаточно взрослым, чтобы не ввязываться в драки. Он усиленно старается работать со своим гневом — и прекрасно справлялся до этого момента. А сейчас всё полетело коту в пизду. Мысли об этом заставляли голову болеть ещё сильнее, а кулаки — болезненно сжиматься. Бессонная ночь и отсутствие возможности поспать днём решили навалиться в эту минуту, заставляя почувствовать дикую усталость. Он реально заебался. Пауза после его вопроса затянулась слишком сильно, вызывая новую волну гнева. Резко повернув голову в сторону вынужденного собеседника: — Ну и хули ты молчишь? — не выдержав, он задаёт ещё вопрос, кидает окурок на землю и тушит ногой. — Извини, — спокойно говорит парень и поднимается, подбирая сумку и то, что из неё вывалилось. — И спасибо… наверное… — последнее слово он произносит неуверенно и косится на лежащее тело. — Живой, — коротко бросает Эррор, понимая ход мыслей. — В тюрьму не планирую. — чувствуя какую-то неловкость от происходящего. Он до чёртиков ненавидит неловкие ситуации. И желает всем сердцем поскорее уйти. И, мать его, уснуть. — …я пойду? Тупой, очень тупой разговор. Что не так с этим парнем? — Провести? — и нахуй он это сказал? Он не герой, но он, чёрт возьми, видимо, слишком ответственный, чтобы просто так кинуть мальчишку, на которого не так давно накинулись. Слишком благородно. Это совсем не в его стиле. Но он что, зря голову кому-то разбил? — Нет. — ответ звучит слишком резко. А значит, означает: «нужно сказать „окей“ и свалить наконец домой с чистой душой — ведь я сделал всё, что должен был». Хотя всё ещё не должен был. — Давай, — звучит всё ещё неловко и крайне раздражённо, но второго это будто совсем не волнует. Он уже удаляется в обратном направлении. Эррор остаётся на месте. Потому что это, мать его, нужно переварить. А это значит — ему нужна ещё одна сигарета. Он не был пай-мальчиком и в свои годы дрался часто — до больниц и милиции. Ситуация для него не нова, хотя на душе явно паршиво. Да и, если честно, его поразила реакция того, кого он спас. Назовём его «Клякса». Полное безразличие на всю ситуацию — словно его отключили от сети. Вызывало мурашки и раздражение. Ему помогли, а он как говно об тряпку вытер и пошёл. И ради этого он потратил своё драгоценное время. Думая взять ещё одну сигарету, он слышит шевеление за спиной. Похоже, Спящая красавица проснулась. Что ж, сейчас он получит сеанс эрроротерапии о том, как плохо и как нельзя трогать других людей. Особенно, ОСОБЕННО, если рядом стоят такие хорошие и благородные люди, как Эррор. А благородный человек получит возможность дать своему гневу небольшой выход. Это ведь в психологии называют «безопасно проживать свои эмоции». — Смотрю, жив, здоров, — на лице улыбка, глаза горят «добром». Парень на земле уже молится всем богам при виде этой картины, нервно сглатывая. Эррор подходит ближе, садится на корточки. — Хорошо, что жив, умничка. — треплет его по голове — так ласково, словно мама гладит своего ребёнка. — Распиздишь кому-нибудь — части твоего тела будут искать по всему городу. — резкий порыв, и он тянет за волосы, заставляя задрать голову. — Понял? В ответ — слишком быстрая реакция: мотает головой, соглашается. — Хороший мальчик. Долгая ночь должна уже закончиться. С этой мыслью Эррор пошёл в сторону дома. Но судьба была коварна: телефон разрывается от звонка — стирая радость грядущего отдыха поступившей работой, которую нужно сделать «как можно скорее». На этот день Эррор сделал два вывода. Первый: «Пора к херам бросать курить. Как минимум — курить на улицу. Как минимум — по ночам». Второй: «Научиться спать по тридцать минут в день и, мать его, чувствовать себя живым». --- Если какой-то идиот в далёкой древности почему-то решил, что утро «доброе», то Эррор очень сильно хочет ему на пальцах разъяснить, почему оно не такое и почему разрывающий тишину звук звонка является хорошей причиной для убийства человека — и его нужно оправдать. — Я сплю, — слабо ворчит в трубку, как только палец нажимает на кнопку «ответить». — О, ты уже проснулся, славно, — слишком радостно и бодро для без пяти минут трупа. — Отъе… — Так вот, — его громко перебивают. — По поводу работки. Всё прекрасно, всё понравилось, но у заказчика есть пару вопросиков о функционале. А я в твоих писаниях не шарю. — небольшая пауза. — Готов? Эррор с минуту молчит, смотрит на время. Шесть утра. Радостный голос Рипера, дебильные заказчики и он, который уснул буквально час назад. Этот мир действительно над ним измывается. — Рип, нахуй всё понимаю, но я тебе, блять, сообщение отправил в пять утра. Как ты, сука, думаешь, я способен прямо сейчас пойти и пиздеть с благородными дядьками о том, как им пользоваться штукой, которую они будут использовать только для самоудовлетворения, блять? — Ну, так это да? — доволен, выбесил черт ходячий. Знает же, что Эррор уснул недавно. Иногда он задумывается, почему они вообще дружат. Тяжело переваривая всю ситуацию, рычит в ответ: — В три часа. И сбрасывает звонок. Ему нужен сон. Слишком сильно нужен. Иначе он сойдёт с ума. Уже начал. --- Проснувшись — но уже от звонка будильника, знаменующего, что свидание с кроватью и подушкой закончено — он лениво протирает глаза. Взлохмачивает волосы и садится на кровать, осматривая комнату. Чёрная. Тёмные обои. Чёрное бельё на кровати, тёмные занавески. И чёрное рабочее место. Хотя кое-что светлое есть. Кошачье дерево и кошка, которая очень быстро распознала, что хозяин живой, а раз живой — то должен кормить. Заскакивая на колени, трётся мордочкой о тело, руки, всячески давая понять свои намерения. Рука Эррора проходится по мягкой шерсти, а взгляд цепляется за раны на костяшках. — Пиздец, — коротко, лаконично. Воспоминания о ночи резко впиваются в голову. И что он, мать его, натворил. Сейчас, думая об этом с трезвой головой — он и тогда был трезвый — ему кажется, что он был не в себе. Он считает, что поступил по-идиотски. Типа, серьёзно? Клякса сам решил пойти на улицу ночью, и по виду — пока Эррор ещё стоял и наблюдал — тот не особо-то боялся. Ну схватили его за руку, ну сказал он «не трогайте» — разобрались бы сами. Нет, Эррору нужно «поиграть в героя». Чего ради только? Ночь проебал, руки разодраны и болят, а он, между прочим, ими на жизнь зарабатывает. Так ещё где-то в городе бегают два дебила, которые видели его в лицо и которых он избил. Одним словом — пиздец. Мяу. Череду мыслей и самобичеваний прерывает настырная и голодная кошка, которая уже стоит у дверей и ждёт своего горе-хозяина. — Ты ведь не ела, хуёвый у тебя хозяин, Мурка. — на тяжёлых ногах Эррор поднимается. Ему срочно нужно покормить кошку, покурить и выпить кофе. --- Созвон прошёл удачно. Впрочем, иначе и быть не могло. Эррор давно в этой сфере, хорошо выучил, что нужно сказать, как ответить, и, конечно, он прекрасно знает, как работают его собственные программы. — А теперь, Рип, забудь о моём существовании. Как минимум, слышишь, как минимум на 24 часа. — грозно подытожил разговор с другом и отключился, ставя телефон на беззвучный режим и желая наконец отдохнуть и почувствовать себя человеком. Только этому мешают несколько вещей. Он голоден, а дома ничего нет. Он хочет курить, а сигареты закончились — за ночь он слишком много стрессовал. И мысль о том, что он, сука, опять избил каких-то мальчишек. Да и хрен бы его побрал, но он избил «детей». Для Эррора любой младше него — даже на год — уже ребёнок. А взрослый, избивший детей — это конченый мудак. И этим мудаком был он. И это опять зависает в голове. Нет, он тупо избил людей. И да, он мудак. Наверное. Он всё же пытался помочь. Так плавно его мысль перетекает в ещё одну причину усилившейся мигрени. Эррор всегда был любителем покопаться в программах, игрушках, устройствах. Понять алгоритм действия, принцип работы. Этим и понравились ему компьютеры: ты пишешь код, знаешь алгоритмы, задаёшь их — и на выходе получаешь результат. Предсказуемый. Люди сначала казались ему другими, но со временем он понял, что даже у них есть принцип и алгоритм. И посчитал, что машины ему нравятся больше. От этого они у него не вызывали интереса. Однако парнишка с ночи был для него странным. Он не был похож на всех тех людей, что он встречал раньше. Он не убегал подальше, вызывая копов. Он не вис на нём как на спасителе. Он не пытался неловко поблагодарить — боясь его, но чувствуя благодарность. Он буквально не выражал ничего и был слишком спокоен. И, блять, какого хуя? Даже Эррор там пылал от ярости. А это не к нему даже приебались. И это вызвало интерес. Почему так? Что с ним такое? Или может с Эррором что-то не так, и он слишком много сидит за ПК? Как бы ни было, вывод был один: Клякса не выходил из головы. В таком состоянии Эррор и вышел из дома, продолжая раздумывать о ночном знакомстве. Может, он слишком сильно задумался об этом? Потому что в эту самую минуту он стоял там. Да. Стоял именно там, где стоял вчера. И курил. --- Эррор, кажется, не просто верит во вселенную — он её, сука, заебал. Как и она его. Возможно, это взаимная ненависть, но слишком зависимые отношения, чтобы друг от друга отстать. Иначе как ему ещё объяснить то, что он опять видит в парке этого мальчишку? Божий дар. Не иначе. Проводя по волосам рукой, он поднимает голову в ночное небо, выпуская клубы дыма и наблюдая, как он растворяется в темноте. Это было слишком сложно для него. И слишком много. Он мог пережить ту ночь — ему потребовался где-то месяц, много сигарет и сладкое. Он мог забыть об этом и жить дальше, подавив свой интерес к «объекту», если бы не видел его больше. Но у мира всегда свои планы на его счёт. Поэтому он опускает взгляд и смотрит опять на эту злополучную скамейку. Там сидит Клякса. И, спасибо, не видит, как Эррор стоит в паре метров от него с ебанной сигаретой. Похоже, реально пора бросать. А ещё он чувствует, как его собственное любопытство играет с ним в жестокую игру — маниакально и настырно требуя подойти ближе и изучить этот объект. Разобрать его и понять, почему он такой спокойный. Почему он такой? Эррор это ненавидит. Всегда ненавидел. Потому что он мог наплевать на мнение других, или избить их, мог проигнорировать заинтересованность другого, отказать в просьбе — да что угодно мог. Но он, сука, не мог противостоять сам себе. Но ведь это было не всё. Он ведь ещё, сука, чувствует стыд и неловкость. Повёл себя как неконтролируемый подросток. При этом он был единственный, кто вообще вёл себя как идиот. Пока другой сидел и приспокойно наблюдал. Сжимая сильнее челюсть, чувствуя чертово раздражение. Щелчок. Он бросит курить. Но не сегодня. Нервно смотрит вперёд, прямо туда, где сидит Клякса. Всё так же в шортах и футболке, заляпанных краской. Эта картина вызывает у Эррора мысль о том, что тот может быть вообще бездомным. Но она отпадает, когда Клякса достаёт из сумки мини-мольберт и краски. Они дорого стоят, он знает. Однажды, когда его душевный и «я просто хочу тебе помочь» друг предложил Эррору справляться с гневом через рисование, он купил краски и холст. Накалякал хрень какую-то и закинул в дальний угол, чувствуя, как от рисования желание убивать становится сильнее. Впрочем, наблюдать за тем, как кто-то рисует, ему, кажется, зашло. Правда, говорить об этом рано. Он смотрит всего минут пять — и то скорее за парнишкой. Правда, сам себе в этом не признаётся. Так заканчивается ещё одна сигарета, а нервы немного подутихли, позволяя разуму податься любопытству. Это позволило программисту разглядеть его. Хоть зрение и подводило, но всё же что-то разглядеть он смог. Парень был не сильно высокий, худощавый, но не болезненно. Футболка слегка висела на нём и выглядела потрёпанно — словно он в ней ходил годами. Как, собственно, и шорты. В этот раз на нём ещё была кофта и шарф — коричневый, длинный, и… не по сезону, потому что было лето. Середина. Конечно, сейчас ночь и холодно, но это вызывало вопросы. Наблюдать было интересно. Эррор смутно видел, как тот руками выводит какие-то линии и пятна. Как выглядит его лицо, когда он разворачивается взять ещё краски. Всё такое же холодное, безэмоциональное, но «живое» — в отличие от вчерашней ночи. В нём чувствовался покой и умиротворение, которое оседало в глубине, окутывая и заставляя прочувствовать это спокойствие на себе. Прямо сейчас Эррор пожалел, что не носит очки с собой постоянно. Ему очень сильно захотелось рассмотреть ближе. И, как уже Эррор признался, он был слаб к своему же интересу и любопытству. А голос этого любопытства с особым упорством бил по голове с фразой «Подойди». Отчего, сам того не заметив, он стал подходить ближе. Ещё ближе. И ещё. Да, он подошёл к скамейке — как раз со стороны, где лежали краски. Свет от лампочки один раз замигал, но не выдал наблюдателя. Благо, он был с другой стороны и не бросал тень на холст и художника, что позволяло Кляксе спокойно продолжать рисовать, не замечая вторжения на его территорию. Хотя Эррор сомневался, что тот хоть что-то бы заметил, нависни он даже тенью. Настолько Клякса был вовлечён в свою работу. Да так, что его глаза действительно блестели живым светом. Всё такие же серые и пустые, но живые. Эти переливающиеся серые глаза — когда смотрели на картину или краски — сами словно приобретали окрас. Разный. От синего до красного, от розового до жёлтого. Плясали в радужке, сверкали, пока руки вырисовывали ночной пейзаж — с огромным, цветным, полным планет и звёзд небом. Эррор смотрел как заворожённый. Он чувствовал восхищение? Нет. Просто тупое любопытство. Он действительно никогда не видел такого, и это не могло не заинтересовать. Это была картина как из сна — и он сейчас должен проснуться и осознать, что всё это время находится дома, в теплой кровати. Но нет. И реальность бьёт слишком резко и жестоко. В одно мгновение Эррор был схвачен с поличным за подглядыванием. Молчание повисло тяжёлым грузом. Но, кажется, только на плечах Эррора. Пиздец. Очередной. Ёбаный пиздец. Теперь я ещё и сталкер. — Круто рисуешь, — не выдержав раздражающей тишины, он ляпнул первое, что пришло в голову. Ну, не первое — а первое без матов и адекватное. — Спасибо, — и снова этот взгляд, снова этот тон. Да что с ним такое? Ему сказали комплимент вообще — обрадуйся хоть, мать его. Оба замолчали. Эррор максимально ничего не понимает. Он тупо бегает взглядом, руками ищет пачку сигарет, нащупывая, что осталась одна, и думает о том, как же ему капитулировать. Краем глаза замечает, как собеседник проходит взглядом по его рукам — слишком задумчиво, отчего хочется стыдливо спрятать это чертово недоразумение с глаз. Однако это желание прерывают слова Кляксы. — Спасибо за то, что помог вчера, — коротко резюмирует. Сигарета всё-таки оказывается закурена. — Курить плохо. И запах резкий, — сегодня блондинчик оказался более разговорчивым. — В шортиках бегать ночью тоже хуёво, — немного грубо отвечает и пальцем указывает на одежду. Но спустя пару минут решает, что покурил достаточно — хотя нихуя не достаточно — и тушит окурок, выкидывая его в мусор. — Че по ночам шастаешь? — Рисую? — немного вопросительно отвечает и показывает на краски, как бы говоря: «ты что, не видишь?» А Эррор это видит, но не понимает, какого хуя ночью. Но вместо этого он унимает своё раздражение — потому что с этого дня у него опять пошёл счёт: 1 день, как не сорвался. — Я вижу. Дома чего не сидится? Или ты один из тех, кому нравятся острые ощущения? — Просто нравится на улице. И Эррор не находит что ответить. Опять молчание — неловкое, давящее, раздражающее. Зачем он вообще завёл с ним разговор? Зачем он свою последнюю сигарету выкинул? — Мне вид понравился. И небо хорошо видно, — как будто прочитав мысли Эррора, Клякса пытается сгладить ситуацию. — Мне нужно идти. Он собирает вещи, пока Эррор старается делать вид, что его здесь тупо нет. Правда. Его нет. — Эм… ещё увидимся? — говорит неуверенно, закидывая сумку на плечо. — Нет, — грубо отрезает Эррор и разворачивается в сторону дома. Он уже сделал несколько шагов, но замедляется. Прислушивается, как Клякса сделает свои шаги и начнёт удаляться от этой злополучной скамейки. --- Сегодня, лёжа в кровати, Эррор сделает один вывод: «Он не придерживается своих же решений. И спать по полчаса в день — мало. До такой степени, что он сначала избил малолеток, а сегодня сталкерил ещё одну малолетку. Скоро дойдём до того, что будем раздавать деткам конфетки и приглашать их домой. Тебя заклеймят педофилом, и дальше лучше не думать. Блеск. Это именно то светлое будущее, о котором я мечтал».