Ее Величество Царица

      Итэр проснулся первым — впрочем, слово «проснулся» здесь едва ли уместно, ибо ночь он провёл в том тревожном полузабытьи, когда сознание мечется между явью и кошмарами, не в силах выбрать ни то, ни другое. Он лежал на жёстком тюфяке, набитом, судя по ощущениям, смесью прошлогодней соломы и чьих-то несбывшихся надежд, и смотрел в потолок, на котором сырость вывела причудливые узоры, напоминавшие карту какого-то неведомого континента.       Паймон, свернувшаяся калачиком на ворохе тряпья, служившем ей постелью, зашевелилась и издала звук, который в приличном обществе сочли бы неприличным, а в неприличном — предсмертным хрипом умирающего животного.       — Итэр, — пробормотала она, не открывая глаз, — мне приснилось, что мы в Мондштадте, едим жареную рыбу с картошкой и пьём яблочный сидр. А потом я проснулась и вспомнила, что мы в этой... в этой ледяной преисподней, где даже крысы, наверное, питаются лучше нас. У нас есть хоть что-нибудь на завтрак? Или опять эти окаменелые сухари, где уже начала размножаться плесень, и это единственное живое существо, которое нас не боится?       Итэр молча протянул ей остатки вчерашнего сухаря и флягу с водой, которую он предусмотрительно держал за пазухой, чтобы не замёрзла. Паймон, вздохнув с трагизмом, достойным сцены в оперном театре Фонтейна, принялась грызть сухарь, издавая звуки, напоминавшие работу камнедробилки.       — Знаешь, — произнесла она с набитым ртом, — я начинаю думать, что даже в Глупове каторжников кормят лучше. По крайней мере, им дают горячую баланду. А мы, свободные путешественники, вынуждены давиться геологическими отложениями, которые по ошибке называют хлебом. Где справедливость, я тебя спрашиваю?!       Итэр не ответил. Он смотрел в щель между ставнями на серую, заснеженную улицу. Мысли его, холодные и острые, как осколки льда, кружились вокруг одного и того же. Аудиенция у Царицы. Назначенная на сегодня. В полдень. В Малом тронном зале. Он прокручивал в голове возможные сценарии, один мрачнее другого, и с каждым новым витком этой мысленной спирали его тревога росла, словно снежный ком, катящийся с горы.       «Что-то назревает, — думал он, и эта мысль была холоднее утреннего воздуха. — Что-то, чего я пока не могу понять. Слишком тихо. Слишком спокойно. Как перед грозой, когда воздух сгущается и становится вязким, словно патока. Шереметева затаилась. Велесова плетёт свои интриги. Пьеро ходит по лезвию ножа. А Царица... она словно ледяная статуя, которая вот-вот треснет. И я — единственный, кто видит эти трещины, но не может ничего сказать. Проклятая немота».       Он вспомнил раненую Евгению, лежащую в дворцовом лазарете с пробитым лёгким и раздробленной ногой. Вспомнил её хриплый шёпот: «Ксе... ния...». Имя, которое жгло его сознание, словно раскалённое клеймо, но которое он не мог произнести вслух. Он пытался записать его на бумаге прошлой ночью — буквы исчезали, таяли, словно снежинки на ладони. Он пытался нарисовать — рисунок расплывался бесформенным пятном. Проклятие. Или магия. Или и то, и другое вместе, чтоб этому миру пусто было.       — Итэр, — Паймон, покончив с сухарём и запив его ледяной водой, отчего её передёрнуло, прервала его размышления, — а как там Евгения? Бедняга. С двумя дырками в груди и сломанной лапой... то есть ногой. Варколаки вообще живучие? Или она теперь навсегда останется хромой?       — Лекари говорят — выживет, — ответил Итэр, не оборачиваясь. — Но хромота, возможно, останется. Магия, пропитавшая раны, слишком древняя и сильная. Даже варколакья кровь с трудом с ней справляется.       Паймон вздохнула.       — Бедная. Она, конечно, та ещё колючка, но... она ведь защищала Царицу. И Пьеро. И вообще... она одна из немногих, кто здесь не пытается нас убить или использовать. Это уже, знаешь ли, достижение.       Итэр хотел ответить, но осёкся. Его обострённое чутьё, выработанное годами странствий и битв, уловило нечто. Лёгкое, почти неуловимое движение за окном. Тень, мелькнувшая между домами и тут же исчезнувшая.       Он осторожно выглянул в щель. На улице, у стены соседнего дома, стоял человек в сером плаще. Тот самый, что следил за ним в порту и в городе. Агент Шереметевой. Рядом с ним — ещё двое, в таких же неприметных одеждах. Они не прятались. Они стояли открыто, демонстративно, давая понять: «Мы здесь. Мы следим. Тебе не скрыться».       — Опять эти шпики, — прошипела Паймон, выглядывая из-за его плеча. — Они что, посменно дежурят?! У них там график, как у стражников?! Шереметева, похоже, решила взять нас измором. Или дождаться, пока мы сами совершим какую-нибудь глупость.       — Или и то, и другое, — мрачно ответил Итэр. — Сегодня аудиенция у Царицы. Возможно, они ждут, что я сделаю неверный шаг. Или просто хотят убедиться, что я пойду именно туда, куда нужно.       Он отпрянул от окна. Время тянулось медленно, словно замёрзшая патока. Полдень приближался неумолимо, как гильотина.       В то же самое утро, в другом конце города, в Заполярном дворце, в своих личных покоях, обставленных с тем холодным, безупречным вкусом, который был свойственен ей одной, восседала баронесса Мирослава Шереметева. «Зимний Вереск». Глава тайной полиции Её Величества. Женщина, чьё имя произносили шёпотом и непременно с оглядкой.       Она сидела за массивным столом из чёрного, отполированного до зеркального блеска льда, заваленным донесениями, расшифрованными перехваченными письмами, отчётами агентов и прочей канцелярской мерзостью, составлявшей суть её работы. Её безупречный мундир цвета воронова крыла сидел на ней, словно влитой, серебряное шитьё поблёскивало в свете алхимических ламп холодными, колючими искрами. Короткие пепельные волосы были уложены волосок к волоску — ни одна прядь не выбивалась из этой геометрии порядка. Но под глазами, несмотря на всё её искусство скрывать следы усталости, залегли тёмные тени. Она не спала несколько ночей. Анализировала. Сопоставляла. Плела свою паутину.       В дверь постучали — коротко, сухо, по-деловому.       — Войдите, — произнесла она своим обычным, лишённым эмоций голосом, в котором, однако, звенела сталь приказа.       Дверь бесшумно отворилась, и в комнату скользнул человек. Сухощавый, с крысиным лицом, маленькими, глубоко посаженными глазками, которые беспрестанно бегали по сторонам, словно выискивая невидимую опасность, и длинным, заострённым носом, который, казалось, был создан специально для того, чтобы совать его в чужие дела. Звали его Порфирий, и он был одним из самых доверенных агентов баронессы — насколько вообще можно доверять человеку, чья профессия заключается в том, чтобы предавать и шпионить.       — Ваше сиятельство, — произнёс он, склонившись в подобострастном поклоне, и голос его был тих и вкрадчив, словно шелест змеиной чешуи. — Наши люди перехватили кое-что... крайне любопытное. У портового склада номер тринадцать, где обычно оставляют тайные послания для контрабандистов.       Он выложил на стол перед баронессой два документа. Первый — плотный лист бумаги с водяными знаками Фатуи высшей категории секретности. Второй — сложенный вчетверо лист более дешёвой, грубой бумаги, какие используют в портовых тавернах.       Шереметева взяла первый документ. Её глаза, острые и холодные, цвета тусклого серебра, пробежали по строкам. Текст был краток и деловит:       «Секретный протокол № 114. Во исполнение высших интересов организации и для обеспечения безопасности Её Величества, предписывается организовать демонстративное покушение на Царицу в ходе ближайшего публичного мероприятия. Цель операции — оправдать последующую чистку среди Предвестников и устранение нелояльных элементов, в частности, тех, чья деятельность противоречит курсу, определённому настоящим протоколом. Исполнителям обеспечить полную секретность и правдоподобность. Ответственность возлагается на Нулевого Предвестника».       Внизу стояла подпись — та самая, знакомая до мельчайших деталей: размашистая, с характерным наклоном и завитком на последней букве. И оттиск личной печати — маска, скрывающая половину лица. Печать Пьеро.       Шереметева взяла второй документ. Письмо, адресованное некоему «Г.К.» — инициалы, которые могли принадлежать только одному человеку в порту: Григорию «Ледорубу» Кречетову, некоронованному королю Беловодья. Текст был сух, деловит, без единого лишнего слова:       «Г.К. Настоящим подтверждаю заказ на партию „Снежного огня“ в количестве, оговоренном ранее. Оплата будет произведена по факту доставки через обычный канал. По завершении операции все следы должны быть заметены. Любые свидетели подлежат устранению. О выполнении доложить лично. П.»       Стиль письма — лаконичный, жёсткий, без эмоций — был до боли знаком. Так писал Пьеро. Так он всегда писал: коротко, по делу, без сантиментов.       Пальцы баронессы, державшие документы, чуть заметно дрогнули. Но не от страха. От предвкушения. От того сладкого, пьянящего чувства, которое испытывает охотник, наконец-то загнавший добычу в ловушку.       Порфирий, переминаясь с ноги на ногу, осмелился подать голос:       — Ваше сиятельство... может, стоит проверить? Экспертиза подписи, печати, магический след... Для верности...       Шереметева медленно подняла на него глаза. Взгляд её был холоден, как лёд, и остёр, как лезвие бритвы.       — Заткнись, — произнесла она тихо, но в этом тихом голосе было столько яда, что Порфирий невольно отшатнулся. — Ты думаешь, я не узнаю почерк этого... этого каэнри'ахского выскочки? Я ждала этого момента годами. Годами, Порфирий. Он всегда был чужаком. Пришёл из погибшего мира, принёс с собой пепел и боль, втёрся в доверие к Царице, стал её тенью, её голосом, её умом. А теперь... теперь у меня в руках доказательства того, что он — предатель. И ты предлагаешь мне усомниться?       — Но, ваше сиятельство... — пролепетал Порфирий, бледнея, — если это подделка... если кто-то хочет нас стравить...       Шереметева резко поднялась. Её стул с грохотом отъехал назад. Она упёрлась руками в стол и подалась вперёд, нависая над агентом, словно хищная птица над добычей. Её голос, обычно тихий и сдержанный, сорвался на крик — редчайший случай, от которого у Порфирия кровь застыла в жилах.       — Я сказала — заткни свою пасть, крыса!!! Если ты ещё раз усомнишься в моих приказах, если ты ещё раз посмеешь ставить под сомнение мои выводы, я лично отправлю тебя в Глупов! Не как агента, не как наблюдателя — как каменотёса! В кандалы, в каменоломни, на вечные времена! Ты понял меня?!       Порфирий, бледный как полотно, закивал, пятясь к двери. Его руки тряслись, на лбу выступила испарина. Он знал: баронесса не шутит. Она вообще никогда не шутит. А когда она повышает голос — это верный признак того, что лучше оказаться на другом конце континента.       — П-понял, ваше сиятельство... — выдавил он. — Простите... я... я больше не буду...       — Вон, — бросила Шереметева, опускаясь обратно в кресло. Её лицо снова стало непроницаемой маской, лишь в глазах горел холодный, торжествующий огонь.       Когда дверь за Порфирием закрылась, она позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Хищную, как оскал волка, почуявшего кровь.       «Пьеро, — подумала она, и это имя прозвучало в её сознании как приговор. — Ты думал, что умнее всех. Ты думал, что твоя власть над сердцем Царицы безгранична. Ты ошибался. Сегодня я разрушу твою империю лжи. Сегодня ты падёшь. И я с наслаждением посмотрю на это».       Она не просто верила документам. Она хотела в них верить. Её ненависть к Пьеро, к этому чужаку, который осмелился встать между ней и Царицей, который своим «сентиментальным» влиянием размягчал сердце Владычицы и мешал ей идти по пути абсолютной стужи, — эта ненависть была так сильна, что заглушала голос разума. Она видела в этих документах не доказательство, а оружие. И она намерена была использовать его немедленно.       Ближе к полудню, когда серый свет, заменявший в этих краях дневное светило, достиг своего унылого зенита, Итэр вышел из безопасной квартиры. Паймон, разумеется, увязалась за ним, несмотря на все его уговоры остаться.       — Я не пущу тебя одного! — заявила она, скрестив руки на груди и надувшись, как мышь на крупу. — Во-первых, я твоя совесть и голос разума. Во-вторых, кто будет за тобой присматривать? В-третьих, я хочу есть! Настоящей еды, а не этих... этих окаменелостей, которые ты называешь сухарями!       Они не успели отойти и на десяток шагов от дома, как дорогу им преградил юный паж в ливрее с гербом Царицы — серебряная снежинка на чёрном поле. Паж был юн, безус и важен, как индюк на господском дворе. Он вытянулся в струнку и произнёс официальным, хорошо поставленным голосом, каким зачитывают королевские указы:       — Господин Путешественник Итэр. Её Величество Царица всея Снежной Анастасия Фёдоровна изволит напомнить, что аудиенция, назначенная на сегодня, состоится в полдень в Малом тронном зале. Вам надлежит явиться незамедлительно. Сопровождающие не допускаются.       Паймон, услышав последнюю фразу, взвилась в воздух, словно рассерженный шмель.       — Что?! Меня не пускают?! Я вообще-то не сопровождающая! Я — его совесть! И голос разума! И вообще, кто будет за ним присматривать?! Вы хоть знаете, что он без меня творит?! Он же влипает в неприятности, как муха в мёд!       Паж, не моргнув глазом, повторил:       — Приказ Её Величества обсуждению не подлежит. Сопровождающие не допускаются.       Итэр, успокаивающе положив руку на плечо Паймон, сказал:       — Всё в порядке. Я пойду один. Ты останешься здесь. Если я не вернусь через три часа... тогда можешь начинать волноваться. И, возможно, поднимать тревогу.       — Три часа?! — Паймон всплеснула руками. — Да за три часа тебя могут сто раз убить, заморозить, превратить в ледяную статую, бросить в темницу, скормить Бурану или... или женить на этой ужасной баронессе! Я не согласна!       — Паймон, — твёрдо сказал Итэр, глядя ей прямо в глаза. — Я вернусь. Обещаю. И расскажу тебе всё в подробностях. А если ты пойдёшь со мной и нас обоих не пустят, мы упустим единственный шанс. Ты же умная, ты понимаешь.       Паймон, надувшись ещё сильнее, но понимая, что он прав, буркнула:       — Ладно. Но если ты не вернёшься через три часа, я пойду во дворец сама. И устрою там такое... такое... в общем, они пожалеют! И пусть только попробуют меня не пустить! Я им такой скандал закачу, что даже Царица проснётся от своей ледяной спячки!       Итэр усмехнулся, потрепал её по голове и, оставив ворчащую спутницу на пороге дома, последовал за пажом.       Малый тронный зал Заполярного дворца, в отличие от Большого, где Царица принимала послов и вершила суд, был местом для менее формальных, но оттого не менее важных приёмов. Здесь стены были сложены не из голубого, а из матового, молочно-белого льда, в котором, при определённом освещении, проступали едва заметные узоры — гербы древних альвийских родов, ныне почти забытых. Серебряные светильники, свисавшие с высокого сводчатого потолка, отбрасывали мягкий, холодный свет. Вдоль стен висели гобелены, изображавшие сцены из истории Снежной — битвы, коронации, заключения союзов. Всё здесь дышало величием, но величием каким-то... приглушённым, словно сам зал понимал, что сегодня здесь будет вершиться нечто, не предназначенное для посторонних глаз.       Итэра провели в зал за полчаса до назначенного времени. Он сразу почувствовал: что-то не так. Атмосфера была напряжённой, сгущённой, словно воздух перед грозой. Слуги, бесшумно скользившие вдоль стен, двигались с опущенными глазами, стараясь занимать как можно меньше места в пространстве. Гвардейцы у дверей стояли неестественно прямо, сжимая алебарды с такой силой, что побелели костяшки пальцев.       В зале уже находились несколько человек. Итэр быстро окинул их взглядом, стараясь запомнить каждую деталь.       У дальней стены, скрестив руки на груди, стоял генерал-майор Зиновий Громов. Он был мрачен, как грозовая туча, нависшая над горным хребтом. Его лицо, словно высеченное из серого гранита, не выражало ничего, кроме угрюмой сосредоточенности. Тяжёлый подбородок, тонкие, плотно сжатые губы, глаза, смотревшие куда-то в пространство поверх голов. От него веяло силой — грубой, прямолинейной, не терпящей возражений.       Чуть поодаль, у одного из гобеленов, стояла леди Валентина Велесова. Она была в элегантном платье цвета морской волны, которое удивительным образом сочеталось с холодной, ледяной эстетикой зала. В руках она держала веер — изящный, расписанный вручную, с перламутровыми вставками, — и медленно обмахивалась им, хотя в зале было отнюдь не жарко. Её лицо выражало ту самую светскую любезность, за которой могло скрываться всё что угодно — от искреннего дружелюбия до холодного расчёта. Её глаза, тёмные и цепкие, сканировали всё вокруг, не упуская ни одной детали.       И, наконец, у подножия трона, на низкой скамье, сидел Пульчинелла — мэр Снежнограда, Пятый Предвестник Фатуи. Невысокий, коренастый, одетый в добротный, но неброский костюм тёмно-серого сукна. Он был единственным, кто выглядел спокойным — или, по крайней мере, умело это изображал. Его маленькие, глубоко посаженные глаза смотрели на мир с усталой мудростью человека, который видел слишком много интриг и заговоров, чтобы удивляться чему-либо.       Пьеро ещё не было.       Итэр, стараясь держаться в тени, прислушался к разговорам. Громов и Велесова обменивались фразами вполголоса, но его острый слух улавливал каждое слово.       — ...говорю вам, это пахнет заговором, — пророкотал Громов, не глядя на собеседницу. — Сначала покушение на площади, потом нападение на Орлову. Кто-то методично выбивает ближний круг Её Величества. И мы до сих пор не знаем, кто за этим стоит.       Велесова, не переставая обмахиваться веером, ответила с лёгкой, почти незаметной усмешкой:       — Или кто-то очень умно подставляет тех, кто должен быть выбит. Вы не задумывались, генерал, что каждый удар бьёт по тем, кто наиболее... независим в своих суждениях? Пьеро, Орлова... Кто следующий? Вы? Я?       Громов нахмурился ещё сильнее.       — Вы на что намекаете, сударыня?       — Я ни на что не намекаю, — Велесова чуть заметно пожала плечами. — Я просто наблюдаю. Это моя работа. А работа, как известно, учит видеть закономерности там, где другие видят лишь хаос.       Громов хотел что-то ответить, но в этот момент двери зала с грохотом распахнулись, и в зал стремительно вошла баронесса Мирослава Шереметева. Она двигалась быстро, чеканя шаг, словно на параде. В руках она держала кожаную папку с документами. Её лицо было маской холодного, ледяного торжества — так, должно быть, выглядит палач, поднимающийся на эшафот, чтобы огласить приговор.       Она прошла мимо Итэра, даже не взглянув на него, словно он был пустым местом, и заняла место у подножия трона, явно ожидая появления Царицы. Её пальцы, сжимавшие папку, побелели от напряжения.       Итэр, глядя на неё, подумал: «У этой женщины такой вид, будто она только что нашла золотую жилу. Или подписала кому-то смертный приговор. Что, впрочем, для неё, вероятно, одно и то же. Sic transit gloria mundi, как говаривали в одной погибшей империи. Интересно, чья слава сегодня пройдёт?»       Ровно в полдень, с точностью, достойной лучших часовых механизмов Фонтейна, тишину зала разорвал короткий, пронзительный сигнал ледяных труб. Все присутствующие замерли. Даже Велесова перестала обмахиваться веером. Даже Громов, казалось, перестал дышать.       Боковая дверь, скрытая за гобеленом, изображавшим коронацию Белого царя, бесшумно отворилась, и в зал вошла Она.       Царица.       Она была в том же платье из серебристо-голубого шёлка, расшитом узорами, напоминавшими снежинки и инеевые цветы, и в тяжёлой накидке из белого песцового меха, скреплённой на плече массивной брошью в виде герба Снежной. Её белоснежные волосы тяжёлыми волнами ниспадали на плечи и на спину. Лицо — непроницаемая ледяная маска. Сапфировые глаза смотрели поверх голов, в какую-то одному ей ведомую бесконечность. Она двигалась плавно, замедленно, словно существовала в ином, более холодном темпе времени.       За ней, на шаг позади, следовал Пьеро. Он был в своём белом плаще, подбитом черным мехом. Его лицо, как всегда, было спокойно и бесстрастно, но Итэр, успевший за эти недели немного изучить его, заметил лёгкое, почти неуловимое напряжение в уголках губ. Пьеро что-то чувствовал. Что-то, чего не показывал.       Царица поднялась на невысокое возвышение и села на трон — массивный, вырезанный из цельной глыбы синего льда. Буран, бесшумно следовавший за ней, лёг у её ног, положив огромную голову на лапы. Пьеро, по обыкновению, встал справа от трона, чуть позади.       В зале воцарилась абсолютная тишина. Такая глубокая, что, казалось, можно было услышать, как падает снег за толстыми ледяными стенами.       Царица заговорила. Её голос был тихим, мелодичным, лишённым каких-либо эмоциональных модуляций. Голос, которым разговаривают не с живыми людьми, а с тенями прошлого.       — Мы собрались здесь, дабы обсудить меры по обеспечению безопасности после недавних... событий. А также заслушать доклад о расследовании покушения на Нашу особу. Баронесса Шереметева, вам слово.       Шереметева вышла вперёд. Её глаза, холодные и острые, блестели в свете серебряных светильников. Она открыла папку и, не глядя в документы (она знала их наизусть), начала говорить. Её голос, обычно тихий и сдержанный, сейчас звучал громче, наполняя зал звоном стали.       — Ваше Величество. Моё ведомство провело тщательное расследование. И я с прискорбием вынуждена доложить, что нити заговора ведут... в самое сердце дворца. В ближний круг Вашего Величества.       По залу пронёсся едва слышный шёпот, похожий на шелест сухих листьев. Громов нахмурился. Велесова замерла с веером в руке. Пульчинелла чуть подался вперёд, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на тревогу.       Пьеро не двигался. Его лицо оставалось бесстрастным. Только пальцы, сжимавшие край плаща, чуть заметно побелели.       — Мои агенты перехватили документы, которые не оставляют сомнений, — продолжала Шереметева, и в её голосе зазвучали торжествующие нотки. — Первый — секретный протокол, подписанный лично Нулевым Предвестником. В нём он отдаёт приказ организовать покушение на Ваше Величество. Цель — оправдать репрессии и устранить неугодных ему лиц среди Предвестников.       Она демонстративно, с театральным жестом, положила первый документ на стол перед троном. Бумага легла на ледяную поверхность с тихим, зловещим шорохом.       — Второй документ, — Шереметева выдержала паузу, наслаждаясь моментом, — письмо контрабандисту с требованием доставить яд «Снежный огонь», тот самый, что был на стрелах. И «заметать следы». Подпись, печать, стиль — всё указывает на одного человека.       Она положила второй документ рядом с первым. Затем медленно, с достоинством палача, зачитывающего приговор, повернулась к Пьеро.       — Что вы скажете в своё оправдание, лидер Предвестников? Или, может быть, нам следует называть вас лидером заговорщиков?       Все взгляды в зале скрестились на Пьеро. Громов смотрел с мрачным подозрением. Велесова — с холодным, оценивающим любопытством, словно наблюдая за редким, но предсказуемым природным явлением. Пульчинелла — с тревогой и, возможно, с сочувствием. Шереметева — с нескрываемым торжеством.       Царица не смотрела ни на кого. Её взгляд был устремлён в пространство, но Итэр, стоявший достаточно близко, заметил, как её пальцы, лежавшие на ледяном подлокотнике, впились в него с такой силой, что побелели костяшки.       Пьеро молчал.       Несколько долгих, мучительных секунд, растянувшихся в вечность. Тишина в зале была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.       Затем он заговорил. Голос его был спокоен, как всегда, но Итэр, прислушиваясь, уловил едва заметную хрипотцу — рана в плече всё ещё давала о себе знать, да и напряжение, вероятно, сказывалось.       — Я не стану оправдываться перед той, кто уже вынесла приговор, не удосужившись провести даже поверхностную экспертизу, — произнёс он, глядя не на Шереметеву, а на Царицу. Его единственный видимый глаз, ярко-голубой, холодный, как осколок льда, был устремлён на Владычицу. — Если бы я хотел убить Её Величество, баронесса, я бы сделал это лично. И у вас не было бы ни единого шанса меня остановить. Вы это знаете. Все здесь это знают.       По залу снова пронёсся шёпот. Громов нахмурился, но в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на сомнение. Велесова едва заметно улыбнулась — кажется, она наслаждалась зрелищем. Пульчинелла медленно покачал головой.       Шереметева усмехнулась — холодно, презрительно.       — Брава́да. Типичная бравада предателя, загнанного в угол. Ваше Величество, документы говорят сами за себя. Подпись идентична. Печать подлинная. Магический след... я не специалист, но мои эксперты подтверждают соответствие энергетической подписи. Какие ещё нужны доказательства?       Итэр, слушая это, сжимал кулаки. «Магический след. Кровь. Та капля крови, что осталась на мече, когда Пьеро закрыл Царицу собой на Ледяной площади. Кто-то использовал её. Кто-то, кто умеет создавать слепки чужой магии. Кто-то очень древний и очень могущественный. Ксения. Это она. Это её рук дело. Но я не могу сказать ни слова. Проклятая немота! Я стою здесь, как истукан, и смотрю, как рушится всё, что могло бы спасти Снежную».       Царица медленно поднялась с трона. Её движения были плавными, замедленными, словно она преодолевала сопротивление невидимой, вязкой среды. Все в зале замерли.       Она взяла документы в руки. Долго, очень долго смотрела на них. Её лицо оставалось непроницаемой ледяной маской, но Итэр, стоявший достаточно близко, увидел то, что, возможно, не видел больше никто. В глубине её сапфировых глаз, там, где обычно царила лишь холодная пустота, промелькнуло что-то живое. Боль. Глубокая, тщательно скрываемая, почти физическая боль.       Она перевела взгляд на Пьеро. Их глаза встретились.       — Ты клялся мне в верности, — произнесла она тихо, но в мёртвой тишине зала каждое её слово было слышно отчётливо, словно звон разбивающегося стекла. — В день, когда мы встретились среди пепла Каэнри'ах. Ты сказал: «Моя жизнь принадлежит вам». Ты солгал?       Голос Пьеро, всегда такой уверенный и спокойный, впервые за всё время чуть заметно дрогнул.       — Я никогда не лгал вам, Анастасия. Ни разу. За все эти годы.       Царица на мгновение закрыла глаза. Когда она открыла их, в них больше не было ничего. Ни боли, ни сомнений, ни надежды. Только лёд. Абсолютный, непроницаемый, вечный лёд.       — С сегодняшнего дня ты отстранён от всех совещаний, — произнесла она, и голос её снова стал тем самым, лишённым эмоций, механическим голосом, которым она отдавала приказы. — Тебе запрещено приближаться к тронному залу и к Нашим личным покоям. Ты останешься в своих комнатах до окончания полного расследования. Если твоя невиновность будет доказана... Мы пересмотрим это решение. Если нет... ты знаешь, что бывает с предателями.       В зале воцарилась гробовая тишина. Шереметева едва сдерживала торжествующую улыбку, и её глаза сияли холодным, хищным огнём. Велесова смотрела на неё с выражением холодного любопытства, словно учёный, наблюдающий за редким, но отвратительным видом насекомого. Громов был мрачен, но не вмешивался — его преданность государству не позволяла ему оспаривать решение Царицы. Пульчинелла опустил глаза, и в его взгляде читалось искреннее сожаление.       Пьеро медленно, с достоинством, превозмогая боль в раненом плече, опустился на одно колено. Его чёрный плащ широко раскинулся по ледяному полу, словно крыло раненой птицы.       — Как прикажете, Ваше Величество.       Он поднялся и, не глядя ни на кого, направился к выходу. Его шаги гулко отдавались под ледяными сводами, и каждый этот звук, казалось, отзывался болью в сердце Царицы. Но она не подавала виду. Она стояла, прямая и неподвижная, словно ледяная статуя, и смотрела ему вслед.       Итэр, понимая, что аудиенция фактически завершена — и завершена самым катастрофическим образом, — выскользнул из зала вслед за Пьеро. Ему нужно было увидеть его. Поговорить. Или хотя бы просто быть рядом.       Он нашёл его в пустом, полуосвещённом коридоре, в нескольких поворотах от тронного зала. Пьеро стоял, прислонившись спиной к ледяной стене, и смотрел в пустоту. Его глаза были закрыты. Руки сжаты в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. На его лице — выражение, которого Итэр никогда не видел у этого человека. Не ярость. Не боль. Опустошение. Полное, абсолютное опустошение, словно из него вынули душу, оставив лишь пустую оболочку.       Итэр приблизился, но не решался заговорить первым. Он просто стоял рядом, в нескольких шагах, и ждал.       Пьеро, не открывая глаз, произнёс хриплым, сдавленным голосом:       — Уходи, Путешественник. Тебе не стоит видеть меня... таким.       — Я видел, как вы закрыли её собой, — тихо ответил Итэр. — Я видел, как вы истекали кровью на льду. Я не верю, что вы могли это организовать. Это бред.       Пьеро открыл глаза. В них не было привычного холода. В них было что-то, чего Итэр не ожидал увидеть. Отчаяние. Глубокое, чёрное, беспросветное отчаяние.       — Она знает, — произнёс он, и голос его звучал глухо, словно из-под толщи льда. — Где-то глубоко внутри, под всем этим льдом, она знает, что я невиновен. Но она выбрала поверить документам. Потому что так легче. Легче оттолкнуть меня, чем признать, что её ближний круг прогнил насквозь. Что кто-то — возможно, та же Шереметева — манипулирует ею. Что она окружена врагами, а единственный, кто действительно предан ей, должен быть принесён в жертву её страху.       — Вы можете доказать свою невиновность, — сказал Итэр. — Экспертиза покажет...       Пьеро горько усмехнулся. Усмешка вышла кривой, неживой.       — Экспертиза покажет то, что захочет показать Шереметева. У неё в руках вся Тайная полиция. Она контролирует экспертов. Она контролирует улики. Она годами ждала этого момента. И теперь она не упустит свой шанс. Даже если я найду доказательства, она их уничтожит. Даже если я приведу свидетелей, они «исчезнут». Она паук, а я — муха, запутавшаяся в её паутине. И Царица... она сама дала ей эту паутину.       Он резко, с неожиданной силой ударил кулаком по ледяной стене. Лёд треснул, пошёл паутиной трещин. Из разбитых костяшек хлынула кровь — ярко-алая, горячая, такая чужеродная в этом царстве вечного холода. Она закапала на ледяной пол, и капли, падая, замерзали, превращаясь в рубиновые льдинки.       — Я отдал ей всё! — голос Пьеро сорвался, и в нём прорвалась та ярость, та боль, которую он так долго сдерживал. — Свою жизнь, свой ум, свою душу — всё, что осталось после Каэнри'ах! Я верил, что она видит... что она чувствует... Что под этим льдом ещё теплится искра той женщины, которую я встретил среди пепла! А она... она просто выбросила меня! Как сломанную куклу! Как надоевшую игрушку!       Он замолчал, тяжело дыша. Кровь продолжала капать с его руки, и каждая капля, замерзая, издавала тихий, едва слышный звон.       Итэр, выждав паузу, тихо произнёс:       — Она боится. Она боится, что вы — её единственная слабость. И поэтому она отталкивает вас. Это не логика, это... самозащита. Она заперла своё сердце в ледяную темницу, и теперь, когда лёд дал трещину, она в ужасе пытается заделать её, даже ценой вашего... вашего изгнания.       Пьеро поднял на него глаза. В них больше не было отчаяния. В них была усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.       — Ты умнее, чем кажешься, Путешественник, — произнёс он. — Или просто видишь то, что другие предпочитают не замечать. Спасибо. За то, что не отвернулся. За то, что... веришь. А теперь уходи. Мне нужно... побыть одному.       Итэр кивнул и, не говоря больше ни слова, развернулся и ушёл. Последнее, что он увидел, обернувшись на мгновение, — Пьеро, стоящий у стены, сжимающий окровавленный кулак и глядящий в пустоту. Впервые за всё время их знакомства Итэр увидел этого человека сломленным. Не физически — душевно. И это зрелище было страшнее любой битвы.       Вечер того же дня опустился на Снежноград, принеся с собой привычную серую мглу и завывание ветра. Итэр вернулся в безопасную квартиру. Паймон, метавшаяся по комнате, словно запертая в клетке птица, бросилась к нему, едва он переступил порог.       — Ну что?! Что случилось?! Ты бледный, как тот сухарь, который мы ели на завтрак! Тебя что, пытали?! Тебя превратили в ледяную статую и потом расколдовали?! Что там было?!       Итэр, устало опустившись на стул, рассказал ей всё. О документах, об обвинении, об отстранении Пьеро, о его сломленном состоянии в коридоре.       Паймон слушала, открыв рот, и её глаза становились всё больше и больше. Когда он закончил, она взорвалась:       — Они что, совсем с ума посходили?! Пьеро — предатель?! Да он же собой её закрыл! Он чуть не умер! Как можно в такое поверить?! Эта Шереметева... она же просто... просто... у меня даже слов нет! Она хуже, чем... чем... чем все Предвестники вместе взятые!       — Шереметева умеет быть убедительной, — мрачно ответил Итэр. — А Царица... она слишком боится доверять. Особенно тем, кто ей дорог. Она предпочла поверить бумагам, чем своему сердцу. Потому что сердце может обмануть, а бумаги... бумаги кажутся надёжными.       — И что теперь?! — Паймон всплеснула руками. — Пьеро отстранён, Шереметева торжествует, а настоящий враг — тот, чьё имя ты не можешь произнести, — остаётся в тени! И мы теперь совсем одни! Без союзников! Без защиты! Нас же теперь сожрут!       — Именно, — подтвердил Итэр. — Пьеро был нашей единственной ниточкой к Царице. Теперь мы отрезаны. И должны действовать сами.       В этот момент в окно кто-то тихо, но настойчиво постучал — условным стуком, три коротких, два длинных. Итэр, схватившись за меч, осторожно подошёл и отдёрнул занавеску.       На узком карнизе, балансируя с трудом, опираясь на грубо сделанный костыль, сидела Евгения Орлова. Она была бледна, как полотно, её грудь была туго перевязана, из-под повязки сочилось слабое серебристое свечение. Она явно сбежала из лазарета.       Итэр распахнул окно и помог ей забраться внутрь. Евгения, морщась от боли, опустилась на стул.       — Ты с ума сошла?! — воскликнула Паймон. — Тебе же лежать надо! У тебя же... дырка в лёгком! И нога сломана!       — Заживёт, — хрипло ответила Евгения, отмахиваясь. — Я слышала... о Пьеро. Это подстава. Та, кто напала на меня... она способна на такое. У неё есть его кровь. С меча... того, что пронзил его плечо на площади. Она создала слепок его магии. Это не Шереметева. Шереметева — лишь пешка. Это она. Ксения.       Итэр вздрогнул.       — Ты... ты можешь произнести это имя?       Евгения удивлённо посмотрела на него.       — Ты тоже можешь. Когда говоришь со мной — можешь. Почему?       Итэр на мгновение задумался.       — Потому что я — варколак, — ответила Евгения, не дожидаясь его версии. — Магия дракона не полностью действует на мой род. Мы — исключение. Древние твари, вроде неё, не могут полностью подчинить нас своей воле. Слушай, Путешественник. Ты должен найти способ доказать невиновность Пьеро. Иначе она победит. Она разлучит их — и тогда Снежная падёт. Царица без Пьеро — как клинок без рукояти. Опасна, но бесполезна. А Пьеро без Царицы... ты сам видел, во что он превращается.       Она достала из складок плаща небольшой свёрток и протянула его Итэру.       — Здесь — образец моей крови, пропитанной серебряным инеем. Той же магией, что и на документах. Если найдёшь хорошего алхимика — не из тех, что служат Шереметевой, — он сможет сравнить магический след. Это единственная улика, которая у нас есть.       Итэр взял свёрток. Он был холодным и слегка вибрировал, словно внутри пульсировала древняя, тёмная сила.       — Я найду, — сказал он. — Спасибо, Евгения.       Она уже поднялась, опираясь на костыль, и направилась к окну. У самого подоконника она обернулась.       — И ещё... береги Пьеро. Он сейчас сломлен. А сломленный Пьеро опасен. В первую очередь — для самого себя. Он может наделать глупостей. Не дай ему этого сделать.       И, не дожидаясь ответа, она выскользнула в окно и растворилась в ночи, словно призрак.       Глубокая ночь. Покои Пьеро в Заполярном дворце.       В камине догорали угли, отбрасывая на стены тусклые, умирающие отблески. Пьеро сидел в кресле, глядя на них невидящим взглядом. На столе перед ним стоял нетронутый ужин — остывшая похлёбка, кусок хлеба, графин с вином. Он не притронулся ни к чему. Рядом лежала стопка бумаг — отчёты, донесения, запросы, — которые он бессмысленно перебирал, не вникая в содержание.       В дверь тихо постучали. Вошёл бесшумный слуга, поставил на стол запечатанное письмо и так же бесшумно удалился.       Пьеро долго смотрел на письмо. На конверте не было ни подписи, ни печати — только его имя, выведенное знакомым, до боли знакомым почерком.       Он вскрыл конверт. Внутри был один-единственный листок бумаги.       «Я не верю, что это ты. Но я не могу показать этого. Пока не могу. Шереметева слишком сильна, а я... я слишком слаба, чтобы бороться с ней в открытую. Прости меня. Жди. Я найду способ всё исправить.       Анастасия Федоровна Романова».       Романова… Только в переписке с Пьеро она так подписывалась.       Пьеро читал и перечитывал эти строки. Его руки, державшие листок, дрожали. Он прижал письмо ко лбу, закрыл глаза. Из его груди вырвался звук — не то вздох, не то сдавленный стон.       — Ты не слабая, Анастасия, — прошептал он в пустоту. — Ты просто... замёрзла. И я не знаю, как тебя отогреть. Я не знаю, хватит ли у меня на это сил.       Он поднялся, подошёл к камину и бросил скомканное письмо в угасающие угли. Бумага вспыхнула, на мгновение осветив его лицо — бледное, осунувшееся, со следами запёкшейся крови на разбитых костяшках, — и сгорела дотла, превратившись в пепел.       Пьеро стоял, глядя на этот пепел, и в его единственном видимом глазу отражались отблески умирающего огня.       — Но я буду ждать, — произнёс он тихо, но с неожиданной, несгибаемой сталью в голосе. — Как ждал все эти годы. Потому что мне больше некуда идти. И потому что... я люблю тебя. Даже если ты никогда этого не услышишь.       Камера медленно отъезжает, показывая одинокую фигуру в кресле, освещённую лишь угасающими углями. За окном падает снег. Бесконечный, равнодушный, холодный снег. И в этой тишине, нарушаемой лишь воем далёкого ветра, медленно, неумолимо сгущается тьма. Та самая тьма, что приходит перед бурей.       Sic transit gloria mundi. Так проходит мирская слава.       А где-то там, в ледяной пустоте, за пределами дворца, за пределами города, за пределами человеческого понимания, Ксения, довольно улыбалась, глядя на дело своих рук. Её план работал. Её паутина стягивалась всё туже. И скоро, очень скоро, она нанесёт следующий удар.