Ее Величество Царица

      Оставьте на время суету иных пределов, ибо путь наш лежит в края, где и самое время, кажется, застывает, точно студень на морозе. Дело было в тот промозглый час, когда серое, словно вывалянное в палубной пыли, небо Снежной неотличимо сливалось со свинцовой водой, а северный ветер, этот бессменный регент здешних широт, заводил свою бесконечную панихиду. Торговое судёнышко «Фонтейнская роза», столь же мало походившее на розу, сколь чернильница на соловья, скрипело всеми своими снастями, пробираясь сквозь мокрую крупу, которую здесь из вежливости именовали снегом.       На палубе, если не считать угрюмого матроса, чья обязанность, видимо, заключалась в том, чтобы являть собой живое напоминание о бренности бытия, находилось лишь двое. Первый — юноша в видавшем виды дорожном плаще, с лицом, хранившим следы нездешних солнц и нездешних битв. Звали его Итэр, и мысли его в этот миг были столь же далеки от этого гиблого места, сколь луна от земной грязи. Он думал о том, что сведения, добытые в дымных руинах Нод-Края, подобно кривой стреле, указали в самое сердце ледяной пустыни — в чертоги той, которую здесь боялись называть по имени. В царство Царицы.       Второе существо, колыхавшееся на ветру подобно маленькому, но чрезвычайно возмущённому воздушному шару, звалось Паймон. Оно куталось в обрывок мехового воротника, размером не больше крысиной попонки, и издавало звуки, выражавшие крайнюю степень недовольства божественным мироустройством.       — Это не океан! — заявила Паймон, стуча зубами с частотой пишущей машинки «Ундервуд». — Это… это предбанник перед моргом! И суп, которым нас кормили в полдень, был сварен, клянусь, из подмёток того самого матроса. Итэр, мы точно не промахнулись континентом? Может, есть ещё одна Снежная, где топят печи и не считают улыбку доказательством шпионажа?       Итэр не ответил. Он вглядывался вперёд, где из мглы, словно зубья дракона, проступали чёрные скалы Беловодья. К нему подошёл капитан — человек, у которого море и контрабанда вытравили с лица все следы каких-либо убеждений, кроме одного: всё на свете — суета и тлен.       — Советую, сударь, — сказал капитан шёпотом, каким говорят о покойниках, — в порту не зевать. Кошелёк держать не там, где сердце, а там, где его не сразу сыщешь. И вопросов не задавать. Здесь правит «Северный Соболь», а надзирает за ним господин Григорий Кречетов, коего в народе кличут «Ледорубом». А над ними всеми — те, что в масках. Фатуи-с. Улыбаются они только перед тем, как перерезать либо кошель, либо глотку. Впрочем, чаще — и то, и другое. Vale.       И капитан, зачем-то перекрестившись на борт, словно тот был алтарём, удалился в свою каюту, оставив путников наедине с нарастающим гулом приближающейся суши.       Порт Беловодье встретил гостей именно так, как и подобает встречать непрошеных гостей в приличном, но крайне негостеприимном доме. Сначала в ноздри ударил запах — сложная химическая симфония из тухлой рыбы, каменноугольного дёгтя и мокрой овчины. Затем, когда пелена ледяного тумана разорвалась, взору предстала картина, достойная кисти художника, окончательно разуверившегося в человечестве.       Всё здесь было подёрнуто серой, монохромной плесенью. Чёрные, точно обгорелые кости, сваи причала уходили в зеленовато-стеклянную воду. Склады — бесконечные деревянные сараи с облупившейся краской, цвет которой угадать было уже невозможно, разве что с помощью сложной экспертизы, — громоздились друг на друга, как ящики с невостребованным грузом. И над всем этим, словно немой укор небу, возвышалось здание таможни — массивный куб из серого гранита, на шпиле которого, не колыхаясь, висел флаг Фатуи: чёрное поле, серебряная снежинка с вписанным в неё символом Крио, напоминавшим одновременно и цветок, и замочную скважину в преисподнюю.       Звуки здесь были особенные. Чайки не кричали, а скрежетали, будто у них в глотках были вставлены ржавые дверные петли. Топоры на верфи стучали глухо и ритмично, словно забивали не сваи, а крышку гроба. И главное — людская речь. Её почти не было слышно. Вместо неё — быстрый, испуганный шёпот, который ветер уносил прочь, не дав превратиться в слово.       У самого причала, привалившись спиной к ледяной стене пакгауза, сидели нищие. Но, странное дело, они не протягивали рук и не заводили заунывных песен, как это водится у почтенных бедняков иных столиц. Они просто сидели, замотанные в тряпьё, похожие на кучи забытого хлама, и смотрели в землю перед собой пустыми, рыбьими глазами. Паймон, движимая то ли врождённым благородством, то ли полным непониманием местного этикета, подлетела к одному из них — сгорбленной фигуре, в которой угадывался то ли очень старый человек, то ли очень молодой альв-заморыш.       — Эй, почтеннейший! — сказала Паймон, пытаясь придать голосу ласковость. — Не подскажешь, где здесь можно найти горячую похлёбку? Мы только с корабля!       Фигура дрогнула. Из-под кучи тряпья показался один глаз — круглый, наполненный таким беспредельным, животным ужасом, что Паймон отшатнулась в воздухе. Нищий, не издав ни звука, вдруг с неожиданной прытью перевернулся на живот и, уткнувшись лицом в грязный снег, замер, словно надеясь, что страшное видение исчезнет.       — Итэр, — прошептала Паймон, возвращаясь к спутнику и чувствуя, как у неё самой начинает ныть где-то в районе селезёнки, — он… он от меня отвернулся, как от прокажённой! Что у них тут? Боятся летающих компаньонов?       — Боятся, — тихо ответил Итэр, поднимая воротник плаща и оглядывая серую панораму, — не тебя. Боятся тех, кто может подумать, что они с тобой разговаривают. Пойдём.       Пункт досмотра представлял собою длинную, нетопленную галерею, перегороженную деревянным барьером, за которым восседал гражданин в тёплой шинели с меховым воротником. На вид гражданину было лет пятьдесят, и большая часть этих лет, судя по отложениям жира на его равнодушной физиономии, прошла в созерцании чужих документов и в размышлениях о собственной значимости. На столе перед ним красовалась табличка с надписью «Сержант А. И. Морозов», чернильница с засохшими чернилами и массивная печать, вид которой обещал путнику множество бюрократических мук. За спиной сержанта, подобно изваянию, возвышался рядовой Фатуи в полной экипировке и маске, скрывавшей лицо. Он стоял, опершись на алебарду, и даже не моргал.       Итэр молча выложил на стол свои бумаги, выданные гильдией искателей приключений. Сержант Морозов взял их двумя пальцами, словно это были не документы, а некое крайне неприличное насекомое, и поднёс к глазам. Наступила тишина, нарушаемая только завыванием ветра в щелях.       Морозов вертел листы и так и сяк. Он рассматривал их на свет, нюхал, сверял с каким-то потрёпанным фолиантом, лежавшим у него на коленях, и даже, как показалось Итэру, зачем-то взвесил их в руке. Наконец, шумно вздохнув, он изрёк:       — Гербовая печать не соответствует сезонному образцу.       — Позвольте, — вмешалась Паймон, багровея от возмущения, — это же стандартная печать гильдии! Мы с ней прошли все семь королевств! Что значит — «сезонному»?!       — А то и значит, — лениво ответил Морозов, даже не взглянув на Паймон, — что сейчас у нас зимний период. Печать должна быть синего цвета, а не голубого. Как на зимней форме одежды. Ввиду означенного несоответствия, вы подлежите помещению в карантинный барак до выяснения всех обстоятельств. Срок — от одной недели. Места там, правда, холодные, но зато бесплатные-с.       Паймон открыла рот, чтобы высказать всё, что она думает о сезонных печатях, о синем и голубом, и о гостеприимстве Снежной в целом, но Итэр жестом остановил её. Он видел эту игру. Он видел скуку в глазах Морозова и неподвижность стражника за его спиной. Это была не ошибка. Это был ритуал.       — Я понял, — спокойно произнёс Итэр. — Какова сумма ускоренного сбора за обработку?       В глазах сержанта мелькнуло нечто похожее на интерес, как у старого кота, увидевшего, что мышь сама бежит в лапы.       — Пятьдесят тысяч моры, — сказал он, и цифра эта повисла в воздухе, словно пощёчина. — И документы будут оформлены в надлежащем порядке. С гербовой печатью соответствующего колориту.       Итэр, не торгуясь, достал кошелёк. Паймон схватилась за голову. Но прежде чем высыпать деньги, юноша вдруг поднял глаза на сержанта и тихо, с ледяной вежливостью, спросил:       — Позвольте полюбопытствовать, господин сержант. Эта сумма пойдёт в казну Её Величества или же… в ваш личный пенсионный фонд? Я спрашиваю исключительно для того, чтобы знать, на чьё имя писать благодарственное письмо в канцелярию господина Пульчинеллы. Примите, так сказать, уверения в совершеннейшем к Вам почтении.       Тут произошло маленькое, но весьма поучительное чудо. Услышав имя мэра Снежнограда, сержант Морозов поперхнулся воздухом. Жирные щёки его на мгновение утратили свою благостную бледность, а пальцы, тянувшиеся к деньгам, замерли в воздухе, словно наткнулись на невидимую стену. Он быстро, исподлобья, глянул на Итэра, и в его глазах промелькнула тень досады, смешанной с опаской.       — Кхм… — кашлянул Морозов, — в карантине мест нет. Ввиду… ввиду переполнения. С вас двадцать пять тысяч. За срочность.       Он взял ровно половину названной суммы, со стуком шлёпнул по документам печатью и почти швырнул их обратно Итэру.       — Туристам в Снежнограде не место, — проворчал он, отворачиваясь к своему фолианту. — Держитесь порта, целее будете.       Не медли, читатель. Нам предстоит войти под низкие, закопчённые своды заведения, которое служило одновременно и клубом, и биржей, и исповедальней для всего теневого люда Беловодья. Вывеска над дверью изображала существо, которое по замыслу художника должно было быть волком, но, ввиду скудости красок и таланта, более напоминало оголодавшую овцу с рыбьим хвостом. Таверна «Морской Волк».       Как только Итэр и Паймон переступили порог, разноголосый гул, стоявший в помещении, упал, словно его обрезало ножом. Десятки пар глаз — колючих, подозрительных, насмешливых — ощупали пришельцев с той же тщательностью, с какой сержант Морозов изучал печать. Публика была пёстрой, как лоскутное одеяло нищего: матросы с руками, изукрашенными татуировками портов всего Тейвата; угрюмые грузчики-альвы, в которых угадывались вилы по неестественно длинным пальцам и домовые — по косматой шерсти, выбивавшейся из-под воротников; торговцы с бегающими глазами.       — Кажется, мы здесь самые яркие пятна, — прошептала Паймон, инстинктивно прижимаясь к плечу Итэра.       Итэр подошёл к стойке, за которой возвышался хозяин — детина с деревянной ногой, имевший лицо человека, которому всё на свете давно надоело, включая саму жизнь. Не спрашивая заказа, он брякнул перед Итэром кружку с мутной, пахнущей перцем и мёдом жидкостью и проскрипел:       — Комнат нет. Жрать — только вяленая рыба. Дорога на столицу закрыта до утра. Буран на перевале. Пей, плати и уходи.       И именно в этот момент, как и полагается в подобных случаях, из глубины зала, из-за отдельного стола, заваленного бумагами, счётами и огрызками копчёной рыбы, донёсся голос. Голос этот был мягок, как шёлк, и в то же время звенел в нём едва заметная стальная струнка:       — Дорога на столицу закрыта для дураков, которые прутся через парадные ворота. Для умных путников «Северный Соболь» всегда держит тропу открытой.       Итэр обернулся. Из-за стола, вальяжно откинувшись на спинку стула, на него смотрел человек, чья внешность полностью соответствовала той славе, что ходила о нём в порту. Коренастый, с бычьей шеей, но при этом с движениями ловкими и точными, как у карманного вора. Лицо его украшала трёхдневная щетина цвета ржавого железа и глаза — маленькие, карие, светившиеся хитрецой, словно у старого лиса, объевшегося кур. Когда он улыбнулся, в полумраке сверкнул золотой зуб — не символ роскоши, а скорее боевая отметина, вроде шрама. Это был Григорий Кречетов, «Ледоруб», некоронованный король Беловодья.       Он небрежным жестом, каким приглашают к обеду старого знакомого, указал Итэру на стул напротив.       — Присаживайтесь, господин Итэр. И вы, сударыня Паймон, не сочтите за труд. Разговор есть.       Итэр сел. Паймон, насупившись, повисла у него над плечом. Кречетов отхлебнул из своей кружки, и по запаху Итэр понял, что это уж точно не сбитень.       — Путешественник, победитель Драконов, друг Архонтов… — задумчиво перечислил Кречетов, словно читал по невидимой бумажке. — И человек, чей портрет, доложу я вам, уже неделю висит в кабинете у коменданта порта с пометкой «Особое внимание». Красными чернилами. Лестно, не правда ли?       Итэр напрягся. Рука его сама скользнула к поясу. Кречетов заметил это и замахал рукой:       — Ох, бросьте, бросьте! Что за манеры у нынешней молодёжи! Если бы я хотел вас сдать Фатуи, вы бы уже беседовали не со мной, а с ихними «следователями» в подвалах таможни. И поверьте, там бы вы не сидели на стуле, а висели на цепях. Просто я, знаете ли, люблю порядок. И люблю знать, кто заходит в мой порт и с какими намерениями. Я, видите ли, здесь что-то вроде… как бы это поточнее выразиться… неофициального смотрителя.       — Счётчика, — тихо поправила Паймон.       — Можно и так, — не обиделся Кречетов, сверкнув золотом. — Я контролирую потоки. Людей, товаров, информации. Всё, что идёт мимо официальных структур. Я не враг Фатуи. Упаси Царица. Я — нейтральная полоса. Но и не их слуга. Скажем так, мы с ними находимся в состоянии… вынужденного симбиоза. Как рыба-прилипала и акула. Только вот кто из нас кто — это ещё бабушка надвое сказала.       Он снова отхлебнул и поставил кружку на стол с таким стуком, словно поставил печать под негласным договором.       — Дело у меня к вам простое, господин Итэр. В Снежноград вам нужно? Нужно. Парадный путь через перевал закрыт, да и не советую я вам там соваться. Слишком много глаз. А я вам предлагаю место в санном обозе, который идёт через Заповедный Лес. Путь короче, хоть и опаснее. Но зато без лишних свидетелей.       — И какова цена? — спросил Итэр.       Кречетов улыбнулся ещё шире. Золотой зуб блеснул, как маяк для контрабандистов.       — А вот цена — это самое интересное. Мора мне не нужна. Мора — дело наживное. Мне нужна услуга. Видите ли, в последнее время кто-то повадился портить товар на моих складах. Не ворует, нет. Именно портит. Дорогие ткани из Ли Юэ изрезаны в лохмотья. Механизмы из Фонтейна разбиты вдребезги. Охрана из людей справиться не может. Звать Фатуи — себе дороже: они и склады конфискуют, и меня же в диверсии обвинят. А я подозреваю, что это дело рук… скажем так, лесной нечисти. Альвов, что не приняли власть Царицы. Или кого похуже. Я слышал, вы, господин Итэр, мастер разбираться со всякими необычными проблемами. Разузнайте для меня, что там за чертовщина творится. И крыша в порту, и проезд в столицу — ваши.       Паймон, которая всё это время с трудом сдерживала возмущение, наконец, взорвалась:       — А если мы просто заплатим морой?!       Кречетов перевёл взгляд на неё, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на жалость мудреца, глядящего на наивное дитя.       — Золотце моё, — сказал он ласково, — мора в Снежной ценится. Но связи ценятся в сто раз дороже. А у тебя, птаха, есть связь с героем всего Тейвата. Грех не воспользоваться.       — А чтобы вы, господин Итэр, не думали, что я зря вас пугаю, — внезапно добавил Кречетов, поднимаясь и накидывая на плечи тяжёлый тулуп, — предлагаю прогуляться до моего склада прямо сейчас. Заодно и воздухом здешним подышите. Воздух у нас, знаете ли, особенный. Пропитан доносами и сыростью.       Они вышли в темноту портовых переулков. Ветер здесь, стиснутый между глухими стенами пакгаузов, завывал с удвоенной яростью. Редкие фонари качались на столбах, отбрасывая на мокрую брусчатку пляшущие, уродливые тени.       И тут, как водится в самых скверных романах, из-за угла, словно выросши из-под земли, появился патруль. Трое. Опричники. Тяжёлая броня, глухие шлемы, скрывающие лица.             Впереди — молодой, наглый лейтенант с лицом, на котором было написано непоколебимое убеждение в собственной безнаказанности.       — Стоять! — скомандовал лейтенант, преграждая путь алебардой. — Документы!       Итэр молча протянул бумаги. Лейтенант, даже не взглянув на них, сунул их за пазуху.       — Иностранец подлежит препровождению в комендатуру для выяснения личности, — отчеканил он. — Имеются подозрения в шпионаже в пользу враждебных держав.       Паймон ахнула. Итэр почувствовал, как в груди закипает холодная ярость. Но тут вперёд выступил Кречетов. И произошло то самое превращение, которое так поразило бы постороннего наблюдателя. Из вальяжного торгаша и балагура он в мгновение ока стал человеком, в руках которого находились невидимые, но оттого не менее прочные нити, дёргающие всех этих солдатиков, как марионеток.       — Лейтенант, — тихо, почти интимно произнёс Кречетов, подойдя к командиру патруля вплотную, так что их лица разделяло лишь несколько вершков. — А не кажется ли вам, что вы несколько… увлеклись служебным рвением? Лейтенант вздрогнул, но попытался сохранить лицо.       — Господин Кречетов, это приказ коменданта! Задержать всех подозрительных…       — Лейтенант, — ещё тише, почти шёпотом, перебил его Кречетов, — в прошлом квартале ваш отряд, кажется, получил новое обмундирование? Шинели на гагачьем пуху, сапоги на двойной подошве? Раньше срока и вне всякой очереди? Так вот. Господин комендант, — он выделил слово «господин», — вряд ли будет рад узнать, что вы задерживаете моего личного аудитора, который как раз и проверяет, куда делась недостача этих самых поставок. Утечка, знаете ли, государственное преступление.       В наступившей тишине было слышно, как ветер гоняет по брусчатке ледяную крупу. Лицо лейтенанта, видимое в свете фонаря, пошло пятнами. Он понял. Он всё понял.       — Прошу прощения, господин Кречетов, — выдавил он, возвращая Итэру документы. — Обознался. Патруль, кругом! Шагом марш!       Опричники, гремя доспехами, удалились в темноту. Но перед тем как скрыться за углом, лейтенант обернулся и бросил на Итэра взгляд, полный такой лютой, бессильной ненависти, что у Паймон снова заныло в селезёнке.       — Кажется, у нас появился враг, который даже не знает нашего имени… — прошептала она.       Кречетов, поправив воротник тулупа, словно ничего не произошло, двинулся дальше. — Добро пожаловать в Снежную, господин Итэр, — сказал он через плечо. — Здесь даже снег пахнет доносами. А друзей покупают замороженными тушками свинины. Привыкайте. Citius, altius, fortius, как говаривали в одной погибшей империи.       На следующее утро, серое и промозглое, как и всё в этом краю, Итэр и Паймон забрались в крытые сани, гружённые тюками с эмблемой «Северного Соболя» — серебряным зверьком, не то соболем, не то куницей, держащим в лапках шестерёнку. Возница, здоровенный детина, замотанный в меха так, что были видны только глаза, безучастно взмахнул вожжами, и лошади тронулись.       Сани, поскрипывая полозьями, выехали за окраину порта и углубились в лес. Итэр смотрел назад, на удаляющиеся серые громады пакгаузов и чёрный шпиль таможни, на котором даже сейчас, кажется, висел тот самый неподвижный флаг.       Паймон, зарывшись в меховой полог с головой, так что снаружи остался только кончик её белой прядки, спросила глухо:       — Итэр, а мы точно в правильное место приехали? Здесь даже снег пахнет… опасностью. Итэр молчал. Лес смыкался вокруг, высокие, чёрные ели подступали к самой дороге, и вой ветра в их кронах звучал как многоголосое пение древней, недоброй молитвы. Где-то там, впереди, в сердце этого ледяного царства, его ждал дворец. И та, что заперла своё сердце в темницу вечной мерзлоты.       — Именно здесь, — наконец ответил он, не оборачиваясь. — Здесь мы найдём ответы о Бездне. Но сначала нужно понять, что здесь происходит на самом деле. И кто на самом деле правит этим льдом.       Сани нырнули в густую снежную пелену, и фигура Итэра растворилась во мгле, словно и не было никакого путника, а был только ветер, снег и бесконечная, холодная ночь, опускавшаяся на землю Снежной.