Ее Величество Царица

      Утро в Беловодье не наступало — оно, словно нехотя, приподнимало серую пелену, давая понять, что ночь кончилась, но день не обещает ничего, кроме продолжения того же унылого спектакля. Свет, просачивавшийся сквозь затянутое мутной слюдой оконце каморки на втором этаже таверны «Морской Волк», имел цвет разбавленных чернил и температуру, какую, должно быть, имеет взгляд покойника, уже начавшего сожалеть о своём переходе в иной мир.       Комнатушка, которую Кречетов изволил именовать «гостевыми покоями», представляла собою помещение, где архитектор, видимо, находился в состоянии затяжной меланхолии. Стены, обитые когда-то весёленьким ситцем, ныне приобрели неопределённый буро-зелёный оттенок, словно их долго и тщательно протирали тряпкой, смоченной в болотной жиже. Пахло здесь одновременно кислой капустой, палубной смолой, мокрой овчиной и ещё чем-то неуловимым, чему название могла дать разве что специальная комиссия по расследованию антисанитарных условий.       За тонкой, как совесть таможенного сержанта, перегородкой слышался надсадный кашель — такой, каким кашляют люди, твёрдо решившие отдать Богу душу, но предварительно известив об этом всех соседей. Кашлю вторил монотонный стук сапожного молотка — кто-то чинил обувь с методичностью, достойной лучшего применения.       Итэр сидел на кровати, жёсткость коей могла бы послужить эталоном для измерения твёрдости характера. Он перебирал в памяти вчерашние события, словно чётки, каждое из которых оставляло на пальцах липкий след тревоги. Встреча с Кречетовым, больше похожая на вербовку, нежели на деловую беседу. Патруль опричников — театральная постановка с непременным выходом злодея. Задание разобраться с порчей товара — поручение, от которого за версту несло политической интригой, как от покойника — ладаном.       Паймон, закутавшаяся в обрывок мехового воротника так, что наружу торчал лишь кончик носа да один возмущённый глаз, издавала звуки, выражавшие крайнюю степень несогласия с мироустройством вообще и с климатом Снежной в частности.       — Это не таверна! — заявила она тоном прокурора, зачитывающего обвинительное заключение. — Это... это филиал чистилища! Я уверена, что даже завтрак здесь состоит из ледяной стружки, приправленной обещаниями лучшей жизни! Итэр, давай признаем — мы совершили чудовищную ошибку, ступив на эту землю. Может, ещё не поздно повернуть назад? В Фонтейне, говорят, тепло и кормят улитками...       Итэр не ответил. Он смотрел на серый квадрат окна, за которым угадывались очертания портовых кранов, похожих на виселицы, временно свободные от клиентов.       В дверь постучали. Стук был короткий, деловой, без малейшего намёка на подобострастие. Дверь отворилась, и в комнату вошла служанка — девица лет двадцати пяти с лицом, напоминавшим печёное яблоко, забытое в печи на срок, значительно превышающий кулинарные нормы. Она несла поднос, на котором помещалась миска с чем-то дымящимся и кружка с напитком, пахнувшим травами и ягодами. Всё это было водружено на стол с тем выражением лица, с каким тюремщик подаёт узнику его последнюю трапезу — без ненависти, но и без сочувствия.       — Завтрак, — произнесла она голосом, которым обычно сообщают о смерти дальнего родственника. — Каша гречневая с медвежатиной. Взвар брусничный. Приятного аппетита.       Паймон, забыв о своих недавних сетованиях, немедленно устремилась к миске, но Итэр остановил её движением руки.       — Постой, — сказал он, глядя на служанку. — Скажи, любезная, что у вас в порту говорят о последних событиях? О порче товара на складах?       Девица замерла. В её глазах, до того пустых, как окна заброшенного дома, промелькнуло нечто, похожее на страх пополам с вековой крестьянской хитростью.       — Глаза есть — гляди, — произнесла она нараспев, словно цитируя древнее заклинание. — Уши есть — слушай. А языком зря молоть — к беде. В Беловодье за длинный язык не гладят по головке. Бывает, и совсем головы лишают.       И, не дожидаясь дальнейших расспросов, она выскользнула за дверь, оставив после себя лишь запах кухонного чада и смутное ощущение, что здесь даже прислуга состоит на службе у какой-то тайной канцелярии.       — Вот тебе и весь разговор, — пробормотала Паймон, уже успевшая зачерпнуть ложку каши. — М-м-м, а ведь вкусно! Представляешь, Итэр, в этом царстве вечной мерзлоты умеют готовить!       Итэр молча принялся за еду. Каша действительно оказалась на удивление сытной и даже вкусной, а взвар отдавал настоящей лесной ягодой, а не химическим суррогатом, как можно было ожидать. Он ел и думал о том, что в Снежной ничто не является тем, чем кажется на первый взгляд. Даже завтрак в захудалой таверне может оказаться частью чьей-то сложной игры.       Спустимся вслед за нашими героями по скрипучей лестнице в подвал таверны «Морской Волк», в святая святых Григория Кречетова, куда посторонним вход был заказан под страхом если не смерти, то уж точно крайне неприятных объяснений. Ибо здесь, в помещении, которое сам хозяин именовал «конторой», а завистники — «логовом», вершились дела, определявшие жизнь всего порта, а отчасти и всей Снежной.       Кабинет Кречетова поражал воображение контрастом с убожеством верхних этажей. Здесь было просторно, сухо и даже почти тепло — в углу пыхтела изразцовая печь, расписанная синими цветами, явно вывезенная откуда-то из разорённого дворянского гнезда. Стены были увешаны подробными картами порта, на которых разноцветными булавками были отмечены склады, причалы, тайные тропы и, как подозревал Итэр, места захоронения особо несговорчивых конкурентов. Вдоль стен высились полки с гроссбухами в кожаных переплётах — каждый том, должно быть, хранил историю чьего-то разорения или возвышения. В углу, подобно немому стражу, возвышался массивный несгораемый шкаф с медными заклёпками, вид которого ясно говорил: «То, что внутри, стоит дороже твоей жизни, любопытный».       Сам Кречетов восседал в кресле, обитом потёртым бархатом, и имел вид человека, только что завершившего важные государственные дела и теперь снисходящего до беседы с простыми смертными. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, стоял его личный помощник — жилистый мужик лет сорока с бегающими глазами цвета прокисшего пива и татуировкой в виде якоря на жилистой шее. Звали его Матвей, но в порту он был известен под кличкой «Стервец» — то ли за свой скверный характер, то ли за умение выживать в любых передрягах, подобно тому, как выживает эта самая тварь в самых неподходящих для жизни местах.       — Ну-с, господин Итэр, — начал Кречетов, отхлебнув из своей неизменной кружки, — время — деньги, а деньги, как известно, любят счёт. Посему перейдём к делу без лишних предисловий.       Он извлёк из ящика стола лист бумаги, исписанный убористым почерком, и водрузил на нос очки в тонкой серебряной оправе, что придало ему сходство с профессором, читающим лекцию о нравственности студентам, заведомо лишённым оной.       — За последние две недели, — продолжал он тоном докладчика на заседании тайного совета, — было испорчено пять партий товара на трёх различных складах. Ущерб, выражаясь языком бухгалтерских книг, значителен. Выражаясь языком простым — меня грабят среди бела дня, и я намерен положить этому конец.       Он сделал паузу, давая слушателям проникнуться серьёзностью момента, и продолжил:       — Склад номер четыре, восточный причал. Тюки с фонтейнским шёлком. Разрезаны в лохмотья. Причём разрезы — заметьте! — сделаны чем-то невероятно острым. Мои люди говорят — словно когтями огромного зверя. Но какого зверя, спрашиваю я вас? В порту отродясь не водилось никого крупнее крыс, да и те предпочитают зерно, а не шёлк.       — Склад номер семь, у лесной опушки. Разбиты ящики с точными механизмами. Заметьте — это был заказ Дворца Королевской Арсенала! Самого господина Яромира Златоуста! Внутри найдены клочки грубой серой шерсти. Опять же — шерсть неизвестного происхождения.       — Склад номер двенадцать, подземный ледник. Испорчены бочки с засоленной рыбой. В них добавлена какая-то едкая дрянь — рыба протухла за одну ночь, хотя должна была храниться месяцами. Мои алхимики говорят — состав сложный, явно не дилетантская работа.       Кречетов снял очки, протёр их платком и уставился на Итэра взглядом, в котором читался немой вопрос: «Ну, что скажешь, герой Тейвата?»       — Что говорит охрана? — спросил Итэр.       — Охрана! — Кречетов фыркнул. — Охрана из людей ничего не видела и не слышала. Спят на посту, мерзавцы, или того хуже — в доле. Но один старый сторож, альв из вил, дед Ермолай, клялся и божился, что в ночь диверсии на седьмом складе «снег пел нечеловеческими голосами». Что сие означает — убейте, не понимаю, но звучит скверно.       Он помолчал, побарабанил пальцами по столу и добавил уже тише:       — У меня есть две версии. Первая — конкуренты. Гильдия «Моржовый Клык» давно точит зуб на «Северный Соболь». Но их методы — грубая сила, подкуп, запугивание. Такая тонкая работа не в их стиле. Вторая версия — и она мне нравится куда меньше — «лесные». Альвы, что не приняли власть Царицы. Или того хуже — орден «Бледная Корона». Если это они, то дело пахнет не просто конкуренцией, а политикой. А политика в Снежной, господин Итэр, пахнет кровью.       Он жестом указал на Матвея, который всё это время стоял, переминаясь с ноги на ногу и бросая быстрые взгляды то на Итэра, то на дверь, словно ожидая, что в неё вот-вот вломятся незваные гости.       — Матвей будет вашим проводником. Парень он преданный, хоть и трусоват, но порт знает как свои пять пальцев. Покажет вам места, сведёт с нужными людьми. Но предупреждаю — за вами уже следят.       Итэр напрягся.       — Вчера вечером, — продолжал Кречетов, понизив голос до шёпота, — возле таверны крутился какой-то хмырь в сером. Не из моих людей, не из флотских. Одет как простой работяга, но выправка военная, и глаз острый. Мои люди проследили — он вышел на связь с патрулём Фатуи, но не с обычным, а с теми, что подчиняются напрямую Особому отделу. Понимаете, что это значит?       — Баронесса Шереметева? — тихо спросил Итэр, вспоминая вчерашний разговор.       Кречетов кивнул, и в его глазах промелькнуло нечто, похожее на уважение к догадливости собеседника.       — Она самая. «Зимний Вереск». Глава тайной полиции Её Величества. Если она вами заинтересовалась — дело дрянь. Будьте настороже, господин Итэр. И помните — в Снежной даже стены имеют уши. Особенно в порту.       Восточные причалы Беловодья представляли собою зрелище, способное вогнать в тоску даже самого жизнерадостного оптимиста. Здесь, на окраине порта, где ветер гулял с особой, ничем не сдерживаемой яростью, ютились самые старые и ветхие склады, давно уже списанные в расход портовым начальством, но продолжавшие служить верой и правдой теневым дельцам вроде Кречетова. Вокруг громоздились штабеля бочек с ворванью, издававших запах, от которого даже привычные ко всему портовые чайки предпочитали держаться подальше. Кучи угля, похожие на могильные холмы, довершали пейзаж.       Склад номер четыре встретил гостей скрипом ржавых петель и запахом плесени, смешанным с ароматом испорченного шёлка. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь косыми лучами света, пробивавшимися сквозь щели в дощатых стенах. На полу валялись останки некогда роскошных тканей — теперь это были просто груды изрезанных тряпок, напоминавших о бренности всего сущего.       Итэр внимательно осмотрел разрезы. Они были ровными, словно сделанными бритвой, но при ближайшем рассмотрении на краях виднелись микроскопические зазубрины — такие, какие оставляет лезвие, заточенное под немыслимым для человеческой руки углом. Он провёл пальцем по краю разреза и почувствовал лёгкое покалывание — словно от статического электричества.       — Магия, — пробормотал он. — Или что-то очень близкое к ней.       Паймон, порхавшая под потолком, внезапно издала сдавленный возглас:       — Итэр! Смотри!       Под одним из тюков, в пыли и обрывках ткани, что-то тускло блеснуло. Итэр нагнулся и извлёк на свет небольшой предмет — кусочек полупрозрачного хитина, размером с ноготь большого пальца, изогнутый и заострённый на конце. Он был лёгким, но невероятно прочным — когда Итэр попытался согнуть его, хитин лишь слабо пружинил.       Матвей, до этого момента державшийся позади и старавшийся занимать как можно меньше места, подошёл ближе и, увидев находку, побледнел так, что его татуировка-якорь стала казаться выжженной на бумаге.       — Это... это коготь глубинного кракена... — прошептал он, и в его голосе слышался неподдельный ужас. — Не к добру это, ох, не к добру! Говорил я хозяину — не связывайся с этими складами, тут место проклятое, ещё с той войны, когда водяные...       — Замолчи, — оборвал его Итэр, пряча находку в карман. — Это не кракен. Скорее всего, коготь какого-то альва. Но какого именно — вопрос.       Он уже собирался продолжить осмотр, когда за дверью склада послышались тяжёлые шаги. В проёме, заслоняя скудный свет, возникли три фигуры. Это были грузчики — здоровенные мужики с явной примесью альвийской крови. Широкие плечи, мощные челюсти, густые брови, сросшиеся на переносице. В их облике угадывалось что-то волчье — то ли в посадке головы, то ли в том, как они двигались, словно стая, окружающая добычу.       Старший, с лицом, изрезанным шрамами так, что оно напоминало географическую карту местности, где велись ожесточённые бои, выступил вперёд и прорычал голосом, которым, должно быть, разговаривают между собой камни в горах:       — Чужаки. Чего тут вынюхиваете? Это территория «Серых Спин». Проваливайте, пока целы.       Матвей, сделавшийся цветом похожим на мел, попытался выступить вперёд и изобразить дипломата:       — Почтеннейшие! Мы от господина Кречетова! По его личному поручению! Осмотр места происшествия ввиду порчи товара, принадлежащего торговому дому «Северный Соболь»!       Упоминание имени Кречетова не произвело на громил ни малейшего впечатления. Старший лишь оскалился, показав зубы, которые уместнее было бы видеть в пасти лесного хищника, нежели во рту портового работяги.       — Кречетов — человек. А здесь земля альвов. Испокон веку была нашей, пока ваша Царица не пришла со своими железными солдатами. Убирайтесь, пока я добрый.       Напряжение достигло той точки, когда ещё мгновение — и прольётся кровь. Итэр уже положил руку на рукоять меча, прикидывая, как быстрее обезвредить троих противников в тесном помещении. Паймон спряталась за его плечом. Матвей, кажется, готов был лишиться чувств.       И тут произошло нечто, заставившее всех замереть.       С крыши соседнего склада, находившейся на высоте добрых десяти метров, беззвучно спрыгнула фигура в тёмном плаще. Она приземлилась на утоптанный снег с лёгкостью падающего листа, не произведя ни звука. Капюшон скрывал лицо, но даже сквозь плотную ткань чувствовался взгляд — холодный, пронзительный, нечеловеческий.       Фигура выпрямилась. Из-под капюшона выбилась прядь пепельно-русых волос. В полумраке блеснули глаза — янтарно-жёлтые, с вертикальными зрачками, в которых при определённом освещении вспыхивали зелёные искры.       Громилы замерли. Старший, только что казавшийся воплощением угрозы, вдруг съёжился, словно из него выпустили воздух. Он узнал пришелицу. И это узнавание не сулило ему ничего хорошего.       — Госпожа Орлова... — пробормотал он, и в его голосе не осталось и следа былой спеси. — Мы... мы не знали...       Женщина не произнесла ни слова. Она просто смотрела на волкодлаков своими янтарными глазами, и в этом взгляде было что-то такое, от чего даже у Итэра по спине пробежал холодок. Это был взгляд высшего хищника, для которого все эти мускулистые громилы были не более чем добычей, ещё не осознавшей своей участи.       Прошло несколько томительных секунд. Затем старший из грузчиков, пятясь и бормоча извинения, попятился к выходу. Его товарищи последовали за ним. Ещё мгновение — и они исчезли, растворились среди штабелей и бочек, словно их и не было.       Женщина повернулась к Итэру. Теперь он мог разглядеть её лицо — резкие, «волчьи» черты, острые скулы, тонкие губы. Та самая Евгения Орлова, личный агент Царицы, варколак, о котором в порту говорили шёпотом и только с оглядкой.       Несколько секунд она изучала Итэра взглядом, в котором не было ни враждебности, ни дружелюбия — лишь холодный, профессиональный интерес. Затем коротко бросила:       — Будьте осторожны. В порту сегодня неспокойно. Кому-то очень не нравится ваше присутствие.       И, не дожидаясь ответа, повернулась и пошла прочь, растворяясь в лабиринте ящиков и бочек с той же бесшумной грацией, с какой появилась.       Матвей, всё это время стоявший ни жив ни мёртв, наконец обрёл дар речи:       — Это она... — прошептал он, и в его голосе звенел суеверный ужас. — Варколак Её Величества. Говорят, она пьёт кровь предателей на допросах. Говорят, она может обратиться в чёрного зверя размером с лошадь. Говорят, сам Пьеро её побаивается... Что ей здесь нужно?! Зачем она спасла нас?!       — Не нас, — задумчиво произнёс Итэр, глядя в том направлении, где скрылась Орлова. — Меня. И это не спасение. Это предупреждение. Или проверка.       Он вспомнил слова Кречетова о слежке. Теперь он знал, кто за ним следит. И это знание не приносило успокоения. Ибо если сам варколак Царицы интересуется скромным путешественником, значит, игра, в которую он оказался втянут, куда масштабнее, чем простая порча товара на портовых складах.       Если таверна «Морской Волк» была местом, где собирались те, кто ещё не окончательно расстался с надеждой на лучшую жизнь, то харчевня «У старого краба» служила приютом для тех, кто с этой надеждой уже простился навсегда. Она располагалась в самом сердце портового района, в здании, которое, казалось, держалось исключительно на честном слове и многолетних наслоениях грязи. Вывеска, изображавшая некое ракообразное существо, была столь стара, что краб на ней больше походил на абстрактное пятно, какое оставляет на бумаге пролитый кофе.       Внутри было дымно, шумно и пахло так, как пахнет в месте, где жарят рыбу уже третий десяток лет, ни разу не удосужившись как следует проветрить помещение. Публика была под стать заведению — матросы с обветренными лицами, мелкие торговцы с бегающими глазами, проститутки с усталыми улыбками и несколько угрюмых личностей в форме Фатуи низшего ранга, сидевших отдельно и не смешивавшихся с простонародьем.       Итэр и Паймон заняли столик в углу, откуда хорошо просматривался весь зал. Матвей, сославшись на необходимость «покурить и поразмыслить о бренности бытия», остался снаружи. Им подали миски с ухой, в которой, по утверждению Паймон, «плавали останки как минимум трёх разных видов рыб, и все они умерли не своей смертью», и кружки с чем-то, что хозяин именовал «фирменным сбитнем», а на деле являлось мутной жидкостью с резким запахом перца и алкоголя.       Итэр ел медленно, прислушиваясь к разговорам. В харчевне, как в любом портовом заведении, царил особый гул — смесь множества голосов, из которого опытное ухо могло выудить немало ценных сведений.       За соседним столиком двое матросов, судя по обветренным лицам и татуировкам — бывалые морские волки, обсуждали последние новости:       — Говорю тебе, в Заповедном Лесу совсем неспокойно стало, — говорил один, понизив голос. — Купцы, что через лес ходят, рассказывают — леший лютует. Путники пропадают. А те, что возвращаются, несут околесицу — мол, деревья с ними разговаривают, а снег поёт песни на мёртвом языке.       — Врёшь! — недоверчиво отвечал второй, но в его голосе слышался страх.       — Вот те крест! А ещё говорят, будто в лесу видели тени огромных волков, что ходят на задних лапах, словно люди. Волкодлаки, вот те крест! А они, сам знаешь, никого не щадят.       В другом углу двое торговцев, судя по одежде — люди небедные, но предпочитающие не афишировать свой достаток, шёпотом обсуждали нечто, от чего у обоих на лбу выступала испарина:       — Сам Панталоне едет! — шипел один. — Девятый Предвестник! Казначей Фатуи! Говорят, с ревизией. Будет проверять все счета, все поставки. И если найдёт недостачу...       — То многим несдобровать, — мрачно заканчивал второй. — Ох, чует моё сердце — быть большой крови. Панталоне шутить не любит. При нём даже Пульчинелла по струнке ходит, а уж про нашего брата и говорить нечего.       Особый интерес представлял столик, за которым сидели трое солдат Фатуи в помятой форме. Они пили что-то явно более крепкое, чем сбитень, и негромко, но зло переговаривались:       — Эта новая капитанша... Метель... «Вьюга»... — цедил один, кривясь. — Гоняет нас до седьмого пота! Учения каждый день! Проверки! Вчера заставила ползать по снегу три часа, выискивая «вражеских лазутчиков»!       — А что ты хотел? — отзывался второй. — Она же правая рука самого Громова. Генерал её хвалит, говорит — «идеальный солдат». А по мне — бешеная сука. Всё ей шпионы мерещатся.       — Зато при ней не забалуешь, — вставил третий. — Порядок — зверский. Но приказы выполняются. Громов таких любит.       Итэр слушал, запоминал, складывал в уме мозаику. Леший в Заповедном Лесу. Волкодлаки. Ревизия Панталоне. Капитан Зоя Метель. Всё это были кусочки одной большой картины, которую ему ещё предстояло собрать.       Внезапно к их столику, словно материализовавшись из дыма и чада, подсел щуплый человечек с лицом хорька и бегающими глазками, в которых читалась вековая готовность продать что угодно кому угодно. Он был одет в потёртый, но когда-то дорогой кафтан, а на шее у него болтался медный амулет в виде раскрытой книги — знак «вольных слухачей», особой касты информаторов, не принадлежавших ни к одной из противоборствующих сторон.       — Тимофей Знобишин, — представился он, склонив голову в полупоклоне. — К вашим услугам. Вольный слухач, собиратель новостей, толкователь слухов. Для такого почтенного гостя, как вы, господин Итэр, у меня есть свежайшие сведения из самой столицы. За совершенно символическую плату, разумеется.       Итэр молча выложил на стол несколько монет. Знобишин, стрельнув глазами по сторонам, придвинулся ближе и заговорил быстрым шёпотом, напоминающим шелест осенних листьев:       — При дворе Царицы, доложу я вам, творится сущий бедлам. Партия «ястребов» — баронесса Шереметева и генерал Громов — требует усиления репрессий, полного искоренения инакомыслия и войны до победного конца. Партия «умеренных» — Первый Предвестник Пьеро и леди Велесова — призывают к осторожности и дипломатии. Царица, как всегда, молчит, и никто не знает, на чьей она стороне.       Он сделал паузу, чтобы отхлебнуть из кружки Итэра, и продолжил:       — Орден «Бледная Корона» снова активизировался. Вербует сторонников среди недовольных альвов. Говорят, у них появился новый лидер — некто, называющий себя Магистром. Но кто он — тайна, покрытая мраком.       — И самое интересное, — Знобишин понизил голос до едва слышного шёпота, — по слухам, в порт недавно прибыл тайный агент этого ордена. Он ищет какой-то древний артефакт, связанный с легендарной «Бледной Звездой». Что это за артефакт — не ведаю. Но говорят, он способен изменить ход истории.       Договорив, Знобишин сгрёб монеты со стола, отвесил ещё один полупоклон и исчез так же внезапно, как появился, растворившись в дыму и гаме харчевни.       — Ну и тип, — прокомментировала Паймон. — Ему бы в театре играть, а не слухи собирать. Интересно, сколько из того, что он наговорил, — правда?       — Достаточно, чтобы задуматься, — ответил Итэр, поднимаясь. — Пойдём. Нам ещё на склад номер семь.       Склад номер семь стоял на отшибе, почти у самой кромки Заповедного Леса, словно стыдясь своего присутствия среди цивилизации. Это было приземистое, покосившееся строение, сложенное из почерневших от времени брёвен, которое, казалось, вот-вот рухнет под тяжестью снега, навалившегося на его крышу. Вокруг — кривые сосны, чьи ветви, отягощённые снежными шапками, напоминали руки нищих, протянутые за подаянием. Тишина здесь стояла такая, что звон в ушах казался естественным аккомпанементом пейзажа.       Матвей плёлся позади, поминутно оглядываясь и бормоча что-то о том, что «не к добру это место, ох, не к добру». У склада их встретил дед Ермолай — древний, как сама Снежная, альв из вил, служивший здесь сторожем, вероятно, ещё с тех времён, когда Белый царь только закладывал первые камни Китежа. Он был мал ростом, сгорблен, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба, и с глазами, выцветшими до цвета зимнего неба. На нём был тулуп, видавший, казалось, ещё Ледовое побоище, и шапка-ушанка, одно ухо которой печально свисало, придавая старику сходство с грустной собакой.       — Здравствуй, дед, — сказал Итэр. — Мы от Кречетова. Осмотреть склад после той ночи.       Дед Ермолай долго смотрел на пришельцев подслеповатыми глазами, затем медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, произнёс:       — Нехорошее тут место стало. Раньше тихо было. А теперь... поёт.       — Что поёт? — спросила Паймон, которой стало не по себе.       — Снег, — ответил старик, и в его голосе прозвучала такая убеждённость, что ни у кого не возникло желания усомниться в его словах. — В ту ночь я слышал. Ветра не было, а снег пел. Нечеловеческими голосами. Будто сама земля стонала.       Он провёл их внутрь. Склад был разгромлен. Ящики с точными механизмами, которые так ждали в Дворце Арсенала, были разбиты вдребезги, их содержимое — груды искореженного металла, шестерёнок, пружин — валялось на полу, словно внутренности какого-то механического чудовища. Итэр нагнулся, поднял несколько клочков грубой серой шерсти, застрявших в щелях между досками.       — Волчья? — спросил он, протягивая находку Паймон.       — Не похожа, — ответила та, вертя клочок в руках. — Слишком грубая. И запах странный... не звериный. Будто землёй пахнет и чем-то... древним.       Итэр продолжал осмотр. На стене, высоко над полом, он заметил глубокие царапины — четыре параллельные борозды, словно кто-то провёл по дереву огромными когтями. Он прикинул расстояние — если это следы зверя, то зверь должен быть ростом не меньше трёх метров.       — Дед, — позвал он. — Ты что-нибудь ещё видел в ту ночь?       Старик замялся, потёр подбородок, покрытый седой щетиной.       — Видел... тени, — наконец выдавил он. — Огромные, лохматые. Мелькали меж стволов, у самой опушки. И вой слышал. Но не волчий. Будто само дерево кричит.       Итэр подошёл к окну, выходящему в сторону леса. На подоконнике, присыпанный снегом, лежал обрывок грубой ткани — явно от какого-то плаща или накидки. Он поднял его, расправил. На ткани, вышитый бледными, почти белыми нитками, виднелся примитивный, но узнаваемый узор — стилизованная корона, составленная из бледных, узких листьев, напоминающих ивовые.       — «Бледная Корона», — прошептал он.       И в этот момент воздух рассекла стрела. Она вонзилась в дверной косяк в сантиметре от головы Матвея, который в этот момент как раз выглядывал наружу. Помощник Кречетова с воплем, больше похожим на визг, рухнул в снег, прикрывая голову руками. Вторая стрела, пущенная почти сразу за первой, летела прямо в Итэра, но тот, среагировав молниеносно, выхватил меч и отбил её в сторону. Стрела, звякнув, упала на пол — её наконечник был смазан какой-то тёмной, маслянистой жидкостью.       — Яд, — коротко бросил Итэр, и, не теряя ни секунды, бросился к выходу.       Лес встретил его тишиной. Ни движения, ни звука. Лишь снег, падающий с ветвей, да собственное дыхание, вырывающееся изо рта облачками пара. Он успел заметить лишь мелькнувшую между стволов высокую фигуру, закутанную в серый плащ, которая двигалась с невероятной, нечеловеческой скоростью. Преследовать в одиночку в незнакомом лесу, где каждый куст может скрывать засаду, было бы безумием.       Итэр вернулся на склад. Матвей, всё ещё сидя в снегу, трясся и бормотал молитвы, перемежая их ругательствами. Дед Ермолай стоял, привалившись к стене, и лицо его выражало мрачную покорность судьбе.       — Это они, — прошамкал старик. — «Бледная Корона». Не хотят, чтобы чужаки совали нос в их дела. Уходите, господин. Пока живы.       Итэр молча кивнул, пряча обрывок ткани с вышитой короной в карман рядом с когтем.       Склад номер двенадцать располагался под землёй — в естественной пещере, расширенной и укреплённой ещё во времена Белого царя. Здесь, в вечном холоде и полумраке, хранились товары, требующие особого температурного режима. Спуск в ледник напоминал путешествие в неизвестное пространства — крутые, вырубленные во льду ступени уходили вниз, в темноту, откуда тянуло могильным холодом и запахом соли. Стены покрывал иней, искрившийся в свете факелов, словно россыпь бриллиантов, но красота эта была обманчивой — стоило коснуться стены рукой, и кожа прилипала к ледяной поверхности.       Матвей, едва оправившийся после происшествия на седьмом складе, категорически отказался спускаться вниз, сославшись на «обет, данный покойной матушке — никогда не входить в места, откуда может не быть возврата». Он остался наверху, у входа, заверив, что будет «бдительно нести караул». Итэр и Паймон спустились вдвоём.       Внизу их встретил бригадир грузчиков — Микула, огромный, кряжистый волкодлак с седыми висками и лицом, которое, казалось, было вытесано из цельного куска гранита. Несмотря на грозную внешность, держался он с достоинством и даже с какой-то усталой мудростью, свойственной тем, кто много видел и мало говорил.       — Кречетов предупредил, — прогудел он голосом, похожим на отдалённый раскат грома. — Покажу, что осталось.       Он провёл их в дальний угол ледника, где высились ряды бочек с засоленной рыбой. Вернее, с тем, что когда-то было засоленной рыбой. Запах, ударивший в нос, когда Микула откинул крышку одной из бочек, был столь нестерпим, что Паймон, зажав нос, отлетела на несколько метров.       — Фу! — воскликнула она. — Это не рыба! Это... это химическое оружие!       Итэр, превозмогая тошноту, наклонился над бочкой. Помимо естественного запаха гнили, он уловил ещё кое-что — слабый, но отчётливый химический аромат, напоминающий смесь серы, квасцов и чего-то ещё, чему он не мог подобрать названия.       — Алхимия, — произнёс он, выпрямляясь. — Причём высокого уровня. Это не просто отрава, это целенаправленная диверсия с применением знаний, доступных далеко не каждому.       Микула мрачно кивнул.       — Я так и думал. Обычные бандиты на такое не способны. Тут работал кто-то... обученный.       — Ты видел что-нибудь подозрительное в ночь перед порчей? — спросил Итэр.       Волкодлак задумался, почесал косматую голову.       — Видел, — наконец произнёс он. — Человека. В длинном плаще с капюшоном. Крутился возле входа в ледник. Я окликнул — не ответил. Пошёл прочь быстро, но не бежал. Я не стал преследовать.       — Почему?       Микула помедлил, прежде чем ответить.       — От него пахло... железом. И властью. Так пахнут те, кто служит в Тайной полиции. Или в Особом отделе Фатуи. Связываться с такими — себе дороже.       Он помолчал, а потом добавил, понизив голос:       — Ещё скажу. В порту недавно видели человека, подходящего под описание одного... покойника. Магистра Ульриха фон Эйсвальда. Говорят, он погиб во время чисток. Но я своими глазами видел похожего — высокий, худой, с аристократическими чертами. И глаза... глаза у него были как у безумца.       Итэр замер. Магистр Ульрих фон Эйсвальд — лидер ордена «Бледная Корона», считающийся мёртвым. Если он жив и находится в порту, то это меняет всё. Это уже не просто диверсии — это заговор, который может угрожать самой Царице.       Сумерки в Беловодье наступали быстро, словно ночь спешила поскорее укрыть своим покровом все те тёмные дела, что вершились здесь под покровом дня. Редкие масляные фонари зажигались, отбрасывая на мокрую брусчатку дрожащие, неверные круги света, в которых тени плясали свой бесконечный, зловещий танец. Улицы стремительно пустели — портовый люд спешил укрыться в тавернах или в своих каморках, ибо ночной порт принадлежал уже не людям, а иным, тёмным силам.       Итэр и Паймон возвращались в «Морской Волк». Матвей, сославшись на «неотложные дела», исчез сразу после ледника — видимо, спешил доложить Кречетову об увиденном. Итэр не возражал. Он чувствовал — за ними снова следят. Ощущение чужого взгляда, сверлящего спину, не покидало его с того самого момента, как они покинули склад номер двенадцать.       Он решил действовать. Свернув в узкий, тёмный переулок, заваленный мусором и битой тарой, он остановился, делая вид, что поправляет обувь. Паймон, поняв манёвр, спряталась за его плечом.       Ждать пришлось недолго. Сначала послышался лёгкий шорох — словно мышь пробежала. Затем из темноты, словно соткавшись из неё, возникла фигура в сером плаще с капюшоном. Агент двигался бесшумно, профессионально, явно привыкший к ночным операциям. Но Итэр был готов.       Он резко развернулся, выхватывая меч. Агент, поняв, что обнаружен, не стал медлить. В воздух взвилась дымовая шашка — переулок заволокло едким, удушливым дымом. Следом полетели метательные ножи — узкие, сбалансированные, смертоносные. Итэр отбил их мечом, но агент уже был рядом, атакуя коротким, изогнутым клинком, похожим на коготь.       Завязалась короткая, яростная схватка. Противник был быстр, опытен и явно обучен сражаться в условиях ограниченного пространства. Но Итэр, прошедший огонь и воду семи королевств, не уступал ему ни в скорости, ни в мастерстве. Несколько раз клинки скрещивались с лязгом, высекая искры. Агент, поняв, что лобовой атакой не победить, сменил тактику — он начал уходить в тень, используя дым как прикрытие.       В один из моментов капюшон слетел с его головы. Под ним оказалась женщина — с короткими, алыми, словно пламя, волосами (или это был парик?), холодными серыми глазами и тонкими, плотно сжатыми губами. Она усмехнулась — усмешкой, в которой не было ни веселья, ни злобы, лишь холодный профессионализм.       — Любопытно, — бросила она, и голос её был сух, словно шелест бумаги. — А ты не так прост, Путешественник.       И в этот момент на крыше одного из домов, возвышавшихся над переулком, возникла ещё одна фигура. Евгения Орлова. Одним молчаливым, текучим движением она спрыгнула вниз, приземлившись точно между Итэром и агентом.       Агент замерла. В её глазах промелькнуло узнавание, смешанное с досадой и чем-то ещё — возможно, страхом.       — Орлова... — прошипела она. — Тебе-то что до этого чужака?       Евгения не ответила. Она просто сделала один шаг вперёд. И этот шаг, казалось, весил больше, чем все слова мира. Агент, бросив ещё одну дымовую шашку, растворилась в темноте, словно её и не было.       Итэр, тяжело дыша, повернулся к своей неожиданной спасительнице.       — Кто это? — спросил он. — И почему вы вмешались?       Евгения не оборачивалась. Она смотрела в темноту, туда, где скрылась её противница.       — Это была Мирослава, — произнесла она ровным, лишённым эмоций голосом. — Точнее, её тень. Одна из лучших оперативниц баронессы Шереметевой. Баронесса интересуется вами, Путешественник. Она считает, что вы — переменная, способная нарушить хрупкое равновесие. А она не любит переменных.       — А вы? — спросил Итэр. — Почему вы меня защищаете?       Евгения наконец повернулась. В свете далёкого фонаря её янтарные глаза блеснули, словно у волка в ночи.       — Я здесь, чтобы этого не допустить, — ответила она. — Или чтобы ускорить. Пока не решила. А теперь идите в таверну и не высовывайтесь до утра. И передайте Кречетову — пусть завтра же отправляет вас в Снежноград. Здесь для вас слишком... горячо.       И, не дожидаясь ответа, она ушла — бесшумно, как и появилась, растворившись в лабиринте портовых переулков.       Паймон, всё это время просидевшая за плечом Итэра, наконец обрела дар речи:       — Итэр... мне кажется, мы только что влезли в такую историю, из которой живыми не выбираются.       — Возможно, — ответил Итэр, глядя в темноту. — Но у нас нет выбора. Мы должны добраться до Снежнограда. И понять, что здесь происходит.       Кабинет Кречетова при свечах выглядел ещё более зловеще, чем днём. Тени плясали на стенах, искажая очертания карт и гроссбухов, а чучело морского зверя в углу, казалось, вот-вот оживёт и спросит: «Ну, и кто здесь лишний?»       Сам хозяин сидел в своём кресле, мрачный, как туча. Рядом с ним, всё ещё бледный после пережитого, примостился Матвей. Итэр подробно, но сжато пересказал всё, что удалось узнать: коготь неизвестного происхождения, обрывок ткани с символом «Бледной Короны», алхимическую отраву на складе-леднике, слежку агента Шереметевой и вмешательство Евгении Орловой.       Когда он закончил, в кабинете повисла тяжёлая, давящая тишина. Кречетов молчал, барабаня пальцами по столу и глядя в одну точку. Затем он тяжело вздохнул и произнёс:       — «Бледная Корона». Значит, старая аристократическая гниль снова поднимает голову. Я надеялся, что они сгнили в своих подземельях, но нет — выползли на свет. И баронесса тут как тут. Следит, вынюхивает. Дела... Плохо. Очень плохо.       Он поднялся, подошёл к несгораемому шкафу, открыл его и извлёк небольшой свёрток.       — Вот, — сказал он, протягивая его Итэру. — Деньги. Поддельные документы на имя купца третьей гильдии. Карта Снежнограда с пометками — где можно укрыться, где нельзя показываться, к кому обратиться в случае крайней нужды. И рекомендательное письмо к одному человечку в столице. Он вам пригодится.       Итэр взял свёрток.       — Вы отправляете меня завтра? — спросил он.       — На рассвете, — подтвердил Кречетов. — Мой человек, возница Силантий, уже готовит сани. Дорога пойдёт через Заповедный Лес. Опасно, но другого пути нет — парадный тракт кишит людьми Шереметевой. А расследование... Я сам продолжу. У меня свои методы. А вы, господин Итэр, будете должны мне услугу в столице. Очень большую услугу.       — Какую?       — Узнаете, когда придёт время. А пока — запомните: в Снежнограде каждый второй либо шпион, либо доносчик. Доверяйте только тем, кто доказал делом. И никому не говорите о «Бледной Короне» и баронессе, пока сами не разберётесь, кто есть кто. Особенно — во дворце. Там у стен есть не только уши, но и глаза, и зубы.       Он помолчал, а затем добавил, понизив голос:       — И ещё. Евгения Орлова. Если она снова появится — будьте с ней осторожны. Она служит лично Царице. А Царица... никто не знает, что у неё на уме. Даже Пьеро, говорят, не всегда понимает её планы.       Рассвет в Беловодье был сер и невыразителен, словно сама природа стеснялась показывать это место в лучах солнца. На окраине порта, у начала санного пути, уже ждали сани — те же, что и вчера, гружённые тюками с эмблемой «Северного Соболя». Возница Силантий, здоровенный, закутанный в меха детина, молча кивнул Итэру и указал на место в санях.       Итэр в последний раз оглянулся на порт. Серые громады складов, чёрный шпиль таможни с неподвижным флагом Фатуи, дым из труб, смешивающийся с низкими облаками. И на крыше одного из складов, словно изваяние, стояла одинокая фигура в тёмном плаще. Евгения Орлова провожала сани взглядом.       — Итэр, — тихо спросила Паймон, зарываясь в меха, — мне кажется, или мы только что из огня да в полымя?       — Мы только начали, — ответил Итэр, не оборачиваясь. — И теперь у нас есть имя — баронесса Шереметева. И цель — понять, что за игру ведёт Царица. И кто на самом деле стоит за «Бледной Короной».       Сани тронулись. Полозья заскрипели по утоптанному снегу. Впереди, за пеленой начинающегося снегопада, смутно угадывались очертания Заповедного Леса — тёмной, зловещей стены, за которой скрывалось неведомое. А где-то там, за лесом, за горными перевалами, уже ждал Снежноград — город льда и интриг, город, где решится его судьба.       Серый порт медленно таял в снежной мгле, словно дурной сон, который отступает, но обещает вернуться. И только фигура на крыше ещё долго стояла неподвижно, провожая взглядом удаляющиеся сани. И в этом взгляде, если бы кто-то мог его разглядеть, читалось нечто странное — смесь настороженности, любопытства и, быть может, слабой, едва теплящейся надежды.