Ее Величество Царица

      Оставь позади унылые причалы Беловодья, ибо путь наш лежит ныне в самое сердце Заповедного Леса — места, о котором в порту говорят шёпотом и непременно с оглядкой. Утро только ещё намекало на своё существование, и серый, словно разбавленный золой, свет с трудом пробивался сквозь плотные, тяжёлые кроны вековых елей, чьи лапы, отягощённые снежными шапками, напоминали руки гигантских нищих, протянутые к небу в немой мольбе. Снег лежал повсюду — не тот лёгкий, весёлый снежок, что радует детей в Мондштадте, а какой-то основательный, монументальный, словно сама земля здесь была обречена на вечное ношение белого савана.       Сани, гружённые тюками с эмблемой «Северного Соболя», скользили по узкой, едва заметной колее, проложенной не столько людьми, сколько самой нуждой и контрабандной необходимостью. Дорога эта, известная лишь посвящённым, вилась меж стволов, петляла, словно пытаясь запутать незваных гостей, и временами вовсе пропадала под свежими наносами, так что только опытный глаз возницы мог отличить её от обычной лесной прогалины.       Возница Силантий — а звали его именно так, ибо полное имя, состоявшее, по слухам, из семи слогов и включавшее упоминание какого-то святого, он сам забыл ещё в молодости — являл собою зрелище, достойное кисти художника-монументалиста. Здоровенный, кряжистый детина, чьё лицо, казалось, было вытесано из дубовой плахи тем же топором, которым он, вероятно, и зарабатывал себе на хлеб в перерывах между извозом. Природа, создавая его, явно находилась в мрачном и решительном настроении: нос картошкой, маленькие, заплывшие жиром глазки, в которых, однако, светился недюжинный ум и вековая крестьянская хитрость, и окладистая борода, в которой, словно в заповеднике, обитали крошки хлеба, остатки вчерашней каши и, подозревала Паймон, какая-то особая разновидность местных насекомых. Одет он был в тулуп, которому, судя по его состоянию, было не меньше лет, чем самому Заповедному Лесу, и валенки, подшитые кожей с такой щедростью, что каждый его шаг сопровождался глухим, утробным чавканьем.       Силантий, впрочем, с седоками был немногословен. Зато с лошадьми — а пара гнедых, запряжённых в сани, звалась, как выяснилось, Гнедко и Буланко — он беседовал охотно и с явным удовольствием.       — Но-о, касатики! — покрикивал он, не столько погоняя, сколько подбадривая. — Шевели копытами! К вечеру, Царица даст, до постоялого двора доберёмся, а там уж я вам ведро овса выпрошу, зуб даю. Небось, устали, родимые, почитай, с рассвета тащимся…       Паймон, закутанная в меха так, что наружу торчал лишь кончик носа да один возмущённый глаз, уже устала от монотонного скрипа полозьев и решила попытать счастья в разговоре с возницей.       — Скажи, Силантий, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более непринуждённо, — а что это за лес такой? Почему его «Заповедным» зовут? Он что, заповедник какой-то?       Силантий пожевал губами, словно пробуя слова на вкус, и ответил не сразу.       — Заповедный, — произнёс он наконец, — потому что заповедано тут всё. От века. Ещё до Царицы, до Белого царя, до всех. Лес этот сам себе хозяин. А живёт в нём, золотце моё, Леший. Бор Велимирович. Хранитель.       — Леший? — Паймон нервно хихикнула. — Это который в сказках детей пугает?       — В сказках, — согласился Силантий с неожиданной серьёзностью. — Только тут не сказки. Тут, ежели не почтишь — вмиг заплутаешь. А то и вовсе сгинешь. Тропа, по которой едем, — нейтральная. Откупленная.       — Чем же? — спросил Итэр, впервые за долгое время подав голос.       Силантий покосился на него и ответил с явной неохотой, словно раскрывал государственную тайну:       — Каждый год, на Ильин день, Кречетов посылает в лес человека с подарками. Бочонок мёду липового, мешок зерна отборного, отрез сукна красного. Всё как положено. Оставляют на поляне, у старого дуба. Утром приходят — нет ничего. Значит, принял Хозяин. И год можно ездить спокойно.       Итэр заметил на стволах деревьев, мимо которых они проезжали, странные знаки — вырезанные в коре изображения соболя, держащего в лапах шестерёнку. Символ «Северного Соболя». Силантий, перехватив его взгляд, пояснил:       — Метки наши. Дорогу указывают. Чужие метки увидишь — беда. Значит, нечисть балует или люди лихие.       Лес вокруг них становился всё гуще, всё мрачнее. Итэр, привыкший к звукам дикой природы, с удивлением отметил, что здесь не слышно ничего. Ни птичьего пения, ни стука дятла, ни шороха белки в ветвях. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался естественным фоном. Даже скрип полозьев и фырканье лошадей звучали приглушённо, словно вата, пропитанная морозом, забивала все звуки.       — Не к добру, — вдруг пробормотал Силантий, и его голос дрогнул. — Тихо-то как… Значит, Хозяин близко. Или гневается, или гостей ждёт.       И тут, словно в ответ на его слова, дорогу перегородила ель. Огромная, кряжистая, чёрная, она стояла поперёк пути, хотя минуту назад — Итэр мог поклясться в этом — никакого дерева здесь не было. Лошади, всхрапнув, встали как вкопанные.       Силантий, к удивлению Итэра, не выругался, не схватился за кнут. Он медленно, с достоинством, снял шапку, обнажив лысую, покрытую испариной голову, и низко, в пояс, поклонился лесу.       Из чащи, откуда-то из самой глубины, где снег лежал нетронутым, донёсся голос. Он был низким, утробным, похожим на скрип старого дерева под напором ветра, но в нём слышались слова — медленные, тягучие, как смола:       — Путь ваш чист… доколе с миром идёте… Не сворачивайте с тропы… Не шумите… И передайте Кречетову — в этом году мёд был кислый… В следующий раз пусть не скупится…       Ель, повинуясь невидимой силе, медленно, с натужным треском, отодвинулась в сторону, освобождая путь. Силантий, не говоря ни слова, надел шапку и, перекрестившись широким, размашистым крестом, тронул лошадей.       Паймон, всё это время сидевшая ни жива ни мертва, прошептала дрожащим голосом:       — Это что… это дерево с нами разговаривало?!       Силантий, не оборачиваясь, ответил:       — Не дерево, золотце. Лес. Трогай, касатики. Нам ещё до ночи до постоялого двора добраться надобно.       И сани, скрипя полозьями, двинулись дальше, в самую глубь заколдованного, заповеданного леса.       Часа через два, когда серый свет, заменявший в этих краях дневное светило, достиг своего унылого зенита, сани выехали на небольшую поляну, где Силантий решил устроить привал. Поляна эта, окружённая со всех сторон тёмными елями, напоминала дно высохшего колодца, и снег здесь был особенно глубок и пушист, словно его специально наметали для какой-то зловещей декорации.       Силантий, кряхтя и поругиваясь сквозь зубы, развёл костёр — дело, требовавшее в этих условиях недюжинной сноровки, — и повесил над огнём котелок со снегом. Вскоре вода закипела, и возница, достав из саней нехитрую снедь, пригласил седоков к трапезе.       — Угощайтесь, господа хорошие, — произнёс он, раскладывая на куске чистой тряпицы вяленое мясо, нарезанный толстыми ломтями чёрный хлеб и головку чеснока, вид которой заставил Паймон поморщиться. — Чеснок — первое дело. От простуды и от всякой нечисти. А это, — он извлёк из-за пазухи флягу, обтянутую кожей, — для сугреву. Взвар на травах, но с добавлением одной секретной ягоды. Рекомендую.       После пережитого в лесу он стал заметно разговорчивее, и Паймон, осмелев, решилась задать вопрос, который вертелся у неё на языке ещё с порта.       — Силантий, а расскажи нам про опричников. В других странах про них такие страсти рассказывают, что прямо мороз по коже.       Силантий отхлебнул из фляги, крякнул и, вытерев рот рукавом, ответил не сразу. Видно было, что тема эта для него неприятная, но и молчать он не мог — видимо, лесной разговор с Лешим развязал ему язык.       — Опричники… — протянул он задумчиво. — Это, господин Итэр, не просто солдаты. Это — гвардия. Элита. Генерала Громова псы. У них, понимаешь, свой кодекс. Своя честь. И своя, особенная, жестокость.       — Какая же? — спросила Паймон.       — А такая, — Силантий понизил голос, — что они не грабят на дорогах, как простые разбойники. Нет. Они служат идее. Государству, значит. Царице, но не как женщине, упаси Царица, а как символу. Как воплощению порядка. Ежели ты законопослушный подданный, платишь подати, не болтаешь лишнего — они тебя пальцем не тронут. Даже защитят, коли что. Но ежели, не приведи Господь, увидят в тебе угрозу устоям… Всё. Пиши пропало.       Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:       — Был случай, рассказывали. Купец один, из зажиточных, попытался патрулю опричному взятку сунуть. Мол, пропустите без досмотра, а я вам от щедрот своих. Так они его, сукины дети, даже не арестовали. Выпороли при всём честном народе, на площади, до полусмерти. А товар весь в казну опричную забрали. И старшой их, капитан, сказал ему при всех: «Ты, падаль, честь мундира оскорбил. В следующий раз, если не уразумеешь, — плаха». С тех пор тот купец, говорят, в церковь каждое воскресенье ходит и свечки за здравие генерала Громова ставит. От страха.       Паймон сглотнула. Итэр слушал молча, запоминая каждое слово.       — А ещё, — Силантий перешёл на шёпот, — есть у них капитан. Молодая, красивая девка, а сердце — чистая сталь. Зоя Метель, по прозвищу «Вьюга». Правая рука Громова. Говорят, она лично рубит головы предателям и изменникам. И не дрогнет. Предана генералу, как собака. Её патрули — самые лютые. Если нарвётесь — молчите. Не смотрите в глаза. И просите Царицу, чтобы пронесло.       Итэр молча кивнул. Он понимал, что столкновение с этими «псами Громова» — лишь вопрос времени. И готовился к нему.       Часам к трём пополудни, когда серый свет начал понемногу сменяться синими сумерками, лес внезапно кончился. Сани выехали на открытую, продуваемую всеми ветрами равнину, и Итэр почувствовал, как в лицо ему ударила колючая снежная крупа. После гнетущей, удушающей тишины Заповедного Леса ветер показался почти оглушительным. Он завывал, стонал, швырял в лицо пригоршни ледяной пыли, и казалось, сама природа здесь была настроена враждебно ко всему живому.       Дорога, выбравшись из леса, стала шире, укатаннее. Это был тракт — главная артерия, соединявшая порт Беловодье со столицей. Появились и другие путники: редкие крестьянские обозы, сани с мелким торговым людом, угрюмые пешеходы, закутанные в тряпьё.       Силантий, до того казавшийся почти расслабленным, подобрался, напрягся.       — Здеся глаза повсюду, — пробормотал он, не оборачиваясь. — Тракт патрулируется. Скоро первый пост будет.       И действительно, вскоре впереди, на фоне белесого неба, показался высокий столб с чёрно-серебряным флагом Фатуи — неподвижным, словно приклеенным к древку, ибо ветер, дувший с равнины, казалось, не смел тревожить символ власти Царицы.       — Всё, — выдохнул Силантий. — Приехали. Зона прямого контроля Её Величества.       Паймон ёжилась, кутаясь в меха.       — Мне кажется, или здесь стало ещё холоднее? — прошептала она.       Силантий, не оборачиваясь, ответил глухо:       — Это не холод, золотце. Это близость Её Величества. Говорят, сам воздух вокруг Снежнограда пропитан её волей. Чужакам тут неуютно. А нам, местным, и подавно.       Ибо мы приближаемся к моменту, ради которого, возможно, и затевалось всё это путешествие. Впереди, у развилки тракта, там, где дорога, петляя, уходила к видневшимся вдалеке горам, высилось приземистое каменное здание — не то казарма, не то тюрьма, а скорее и то, и другое одновременно. Массивные ворота, обитые железом, перегораживали путь. Рядом — коновязь, у которой переминались с ноги на ногу несколько оседланных лошадей. Над воротами, на высоком древке, лениво колыхался флаг — чёрное поле, а на нём серебряные топор и меч, скрещённые под короной. Герб опричнины. Гвардии генерала Громова.       У ворот, несмотря на пронизывающий ветер, стояла группа воинов. Они не кутались в меха, не прятались от непогоды. Тяжёлая, подогнанная точно по фигуре броня тускло поблёскивала в сумеречном свете. Лица скрывали глухие шлемы с прорезями для глаз. В руках — длинные алебарды и короткие, удобные для ближнего боя мечи. Они стояли неподвижно, словно изваяния, и от их молчаливого присутствия веяло такой силой и такой уверенностью в собственном превосходстве, что у любого нормального человека немедленно возникало желание провалиться сквозь землю.       Очередь из саней и телег двигалась медленно. Каждого проезжающего подвергали тщательному, унизительному досмотру, допрашивали с пристрастием. И всем этим командовала она.       Женщина. Молодая, лет двадцати пяти, не больше. Но в её облике не было ни капли женской мягкости или слабости. Короткие, торчащие в художественном беспорядке алые волосы — словно языки пламени, застывшие на морозе. Дерзкий взгляд светло-серых, почти бесцветных глаз, в которых не было ничего, кроме холодной, оценивающей жестокости. На щеке — боевая раскраска, белая вьюга, нанесённая, казалось, не краской, а самой стужей. Она была в облегчённой броне, позволявшей двигаться быстро и свободно, и на поясе у неё висели два коротких парных клинка, поблёскивавших воронёной сталью. Это была капитан Зоя «Вьюга» Метель.       Когда подошла очередь саней Силантия, она, не говоря ни слова, жестом приказала остановиться. Подошла, и её взгляд, холодный и пронзительный, упёрся в Итэра.       — Документы, — произнесла она голосом, в котором не было ни одной лишней интонации. Голосом, которым зачитывают приговор.       Итэр, стараясь сохранять спокойствие, протянул поддельные бумаги на имя купца третьей гильдии Ивана Петрова, выданные Кречетовым. Зоя взяла их, но смотреть не спешила. Она продолжала изучать лицо Итэра, словно пытаясь прочесть на нём нечто, скрытое от посторонних глаз.       Затем, медленно, она опустила взгляд на бумаги. Долго вертела их в руках, подносила к свету, даже, как показалось Паймон, понюхала. Наконец, подняла глаза.       — Купец третьей гильдии, — произнесла она, и в её голосе послышалась едва уловимая насмешка. — Имя — Иван Петров. Из Фонтейна. Странно.       — Что же странного, госпожа капитан? — спросил Итэр, стараясь, чтобы его голос звучал ровно.       — Выговор у вас не фонтейнский, — отрезала она. — И руки. — Она внезапно, резким движением, схватила правую руку Итэра и повернула ладонью вверх. — Мозоли от меча. Не от пера, не от счётов. От меча. Купец, который больше держит оружие, чем гроссбухи. Забавно.       Итэр не вырывал руку. Он спокойно, глядя ей прямо в глаза, ответил:       — Был наёмником, госпожа капитан. Скопил денег. Решил заняться торговлей. Времена нынче неспокойные, а купцу лишняя сноровка не помеха.       Зоя усмехнулась — усмешкой, в которой не было и тени веселья.       — Наёмник, ставший купцом, — повторила она. — В Снежной так не бывает. У нас либо воюют, либо торгуют. Совмещать — дурной тон. И, как правило, признак шпиона.       Она отпустила его руку и, отступив на шаг, скомандовала:       — Обыскать сани.       Опричники, повинуясь приказу, действовали быстро, слаженно, профессионально. Они не крушили товар, не ломали ящики, но проверяли всё с такой тщательностью, что ни одна мышь не проскочила бы незамеченной. Вскрывали тюки, прощупывали каждый свёрток, заглядывали под сиденья. Силантий, сняв шапку и кланяясь, бормотал:       — Ваше благородие, госпожа капитан, мы люди маленькие, везём товар по поручению самого господина Кречетова, для его высокопревосходительства господина Пульчинеллы…       Услышав эти два имени, Зоя чуть прищурилась. Обыск, впрочем, ничего предосудительного не выявил — только товары с клеймом «Северного Соболя».       Тогда она вновь подошла к Итэру. Встала так близко, что он почувствовал исходящий от неё запах — не духов, а морозной свежести и оружейной стали. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица.       — Я не знаю, кто ты на самом деле, «купец», — произнесла она тихо, так, чтобы слышал только он. — Но я тебя запомнила. В Снежнограде будь осторожен. Если ты враг — я найду тебя. И тогда пощады не жди. Если друг — докажи делом. А пока… — она отступила. — Поезжай. С миром.       Она махнула рукой, и ворота со скрежетом отворились. Сани тронулись.       Паймон, всё это время сидевшая ни жива ни мертва, выдохнула с шумом:       — Фу-у-ух! У меня аж коленки задрожали! Эта «Вьюга» смотрит так, будто видит насквозь! И пахнет от неё… жутью.       Итэр молчал. Он думал. Его легенда рассыпалась при первом же серьёзном столкновении. Но его пропустили. Почему? Испугались имён Кречетова и Пульчинеллы? Или эта Зоя ведёт свою собственную, непонятную игру? Ответа не было. Ясно было одно: в Снежнограде ему придётся быть в тысячу раз осторожнее.       Сумерки сгущались, и когда впереди, у обочины тракта, показались тусклые огни постоялого двора, Силантий объявил привал на ночь. Заведение это, носившее громкое название «Приют усталого путника», представляло собою приземистое, вросшее в землю строение, сложенное из потемневших от времени брёвен. Внутри, впрочем, было на удивление тепло и даже почти уютно — в огромной печи, занимавшей добрую треть общей залы, весело потрескивали дрова, и пахло кислыми щами, дымом и мокрой овчиной.       В общей зале, за длинными, грубо сколоченными столами, сидели немногочисленные постояльцы. Пара мрачных торговцев, о чём-то тихо переговаривавшихся в углу. Усталый приказчик, клевавший носом над кружкой сбитня. И группа странников в серых плащах с надвинутыми на лица капюшонами, сидевших особняком.       Итэр и Паймон заняли свободный стол. Силантий, сославшись на необходимость присмотреть за лошадьми, остался во дворе. Им подали миски с горячими щами, в которых, к удивлению Паймон, даже плавало мясо, и кружки с горячим взваром.       Паймон, как обычно, не могла долго сидеть молча. Она обратилась к группе странников, и один из них — пожилой мужчина с добрыми, лучистыми глазами, — ответил ей приветливо.       — Мы идём в Снежноград, — сказал он тихим, спокойным голосом. — Поклониться святыням старых богов. Но главное — послушать сестру Веронику. Она проповедует любовь и милосердие. Говорит, что даже в этом ледяном царстве можно сохранить тепло в сердце.       — А кто она такая, эта сестра Вероника? — спросила Паймон.       — Святая женщина, — ответил странник с благоговением. — Она не призывает к бунту, нет. Она просто помогает бедным, кормит голодных, лечит больных. И говорит, что Царица — не враг, а самая несчастная женщина в мире, запертая в темнице собственного сердца. Она молится за её исцеление.       В другом углу мрачный торговец, прислушивавшийся к разговору, вдруг хрипло рассмеялся.       — Исцеление! — воскликнул он. — Пока вы тут молитесь, опричники хватают людей прямо на улицах! Ищут заговорщиков. Говорят, «Бледная Корона» снова поднимает голову. Старая знать, альвы, хотят вернуть свою власть.       — Тише ты! — зашипел на него второй торговец. — За такие слова — в Глупов, на рудники!       — А я что? Я ничего, — сразу сник первый. — Я только говорю, что сам видел их знак. На стене у Северных ворот, в Снежнограде. Корона из бледных листьев. И стража мимо ходит, делает вид, что не замечает. Боятся.       В этот момент к столу, за которым сидели Итэр и Паймон, подошла хозяйка — женщина с усталым, измождённым лицом и затравленными глазами. Она наклонилась к ним и прошипела:       — Не болтайте лишнего, господа хорошие. Тут у стен уши. Особенно сейчас, когда опричники рыщут повсюду. За малейший шёпот — в казематы. Пожалейте себя и других.       Все разом замолчали. Итэр понял, что напряжение в обществе растёт, и «Бледная Корона» — не просто слухи, а реальная, пугающая сила, о которой знают даже простолюдины.       Ночь опустилась на тракт быстро, словно кто-то накрыл землю чёрным покрывалом. Итэр не спал. Он сидел в санях, закутавшись в тяжёлый тулуп, и смотрел в темноту. Паймон, свернувшись калачиком, тихо посапывала рядом.       Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь воем ветра да далёким лаем собак. И вдруг Итэр заметил движение. На самой границе света, отбрасываемого фонарём у входа на постоялый двор, стояла фигура в тёмном плаще. Он узнал её сразу — по осанке, по тому, как она двигалась. Евгения Орлова. Варколак Её Величества.       Она не приближалась. Просто стояла и смотрела. Затем, медленно, подняла руку и сделала жест — не то предупреждение, не то приветствие. И исчезла, растворилась в темноте, словно её и не было.       Итэр долго смотрел в ту сторону, куда она ушла. Она продолжала следовать за ним. По приказу Царицы? Или по своей собственной, неведомой воле? Ответа не было.       Утро следующего дня выдалось ясным и морозным. Тучи, наконец, разошлись, и небо засияло холодной, бледной голубизной. Сани, выехав на холм, внезапно остановились. Силантий, не говоря ни слова, указал кнутовищем вперёд.       Итэр взглянул — и замер, поражённый.       Перед ними, в долине, у подножия высоких, покрытых снегом гор, раскинулся Снежноград. Это был не просто город — это была ледяная симфония, застывшая в камне и хрустале. Огромные шпили дворцов, увенчанные сияющими кристаллами, вонзались в небо, словно копья, брошенные богами. Купола соборов, похожие на перевёрнутые чаши из голубого льда, искрились в лучах утреннего солнца, рассыпая вокруг мириады сверкающих искр. Крепостные стены, казавшиеся вырезанными из цельного айсберга, опоясывали город, придавая ему вид неприступной твердыни. А надо всем этим, в самом центре, на скалистом возвышении, возвышался Заполярный дворец — массивное, но при этом изящное здание, чьи многочисленные башни терялись в низких, медленно плывущих облаках. Он казался не построенным, а выросшим из самой земли, из самого льда, порождением какой-то древней, нечеловеческой воли.       — Вау… — только и смогла выдохнуть Паймон. — Это… это самое красивое и самое страшное место, которое я когда-либо видела!       Итэр молчал. Он смотрел на дворец и думал о Царице. О той, что заперла своё сердце в ледяную темницу. О той, что бросила вызов самим Небесам. Где-то там, в этом сверкающем, ледяном великолепии, она ждала его. И он должен был проникнуть туда. Любой ценой.       Но, как это часто бывает в жизни, величие и блеск имеют свою изнанку. Когда сани, миновав последний перевал, спустились в долину и въехали в предместья Снежнограда, картина резко переменилась. Здесь, у подножия сияющих стен, ютились убогие лачуги, слепленные из чего попало — досок, глины, мха. Грязные, заваленные отбросами улочки вились между ними, словно змеи. Люди, попадавшиеся навстречу, имели измождённые, серые лица и смотрели исподлобья, затравленно.       Резкий, кричащий контраст. Сверху — лёд и золото, величие и мощь. Снизу — грязь, нищета и кости тех, кто был перемолот жерновами этой ледяной государственной машины.       Силантий, ловко лавируя между телегами и пешеходами, ворчал себе под нос:       — Вот она, настоящая Снежная. Сверху блеск, снизу — дерьмо. И не суйся в щели — затянет, не выберешься.       Они проехали мимо патруля опричников, которые без всяких церемоний расталкивали толпу, освобождая дорогу для богатого экипажа, запряжённого четвёркой белых лошадей. Из-за занавесок экипажа на мгновение выглянуло холёное, надменное лицо какой-то знатной дамы, и тут же скрылось.       Наконец, Силантий свернул в неприметный переулок и остановил сани у ворот постоялого двора, над которыми висела вывеска: «У семи ветров». Двор был небольшим, но чистым и ухоженным.       — Всё, господин Итэр, — сказал Силантий, слезая с облучка. — Приехали. Здесь держит человек Кречетова. Звать его Ермил Подколодный. Скажете, что от меня и от Григория Савельича — примет. Дальше вам без меня. А мне пора товар сдавать.       Итэр спрыгнул с саней, помог спуститься Паймон. Он оглянулся на сияющий вдали Заполярный дворец, чьи шпили, казалось, парили над всем этим убожеством и грязью, как некий недостижимый, ледяной рай.       — Вот я и здесь, — тихо произнёс он, ни к кому не обращаясь. — Игра начинается.       И, подхватив свой нехитрый скарб, он шагнул в ворота постоялого двора.