Ее Величество Царица

      Утро в предместьях Снежнограда, в том районе, где селился люд ремесленный и торговый, выдалось серым и промозглым, словно сама природа, устыдившись своих же творений, спешила замазать их грязно-белой акварелью. Постоялый двор «У семи ветров», названный так, очевидно, в честь всех сквозняков, гулявших по его коридорам, встретил постояльцев запахом кислых щей, махорки и той особой, ни с чем не сравнимой затхлости, какая бывает лишь в помещениях, где люди не живут, а ютятся.       В общей зале, за грубо сколоченным столом, Итэр и Паймон поглощали завтрак, состоявший из гречневой каши, щедро сдобренной постным маслом сомнительного происхождения, и кружки горячего взвара, отдававшего одновременно мятой и дымом. Хозяин двора, Ермил Подколодный — фамилия, как выяснилось, не обманывала, ибо мужик он был скользкий и ушлый, — стоял у стойки и мрачно протирал глиняную кружку тряпкой, цвет которой не поддавался никакому словесному описанию.       — В городе, господин хороший, — произнёс он, не глядя на Итэра, — главное правило: не высовывайся. Идёшь по улице — гляди под ноги. Спрашивают — отвечай кратко и без подробностей. Кому надо — сам тебя найдёт, не сомневайся.       Паймон, уже успевшая уплести свою порцию каши, встрепенулась.       — А нам-то что бояться? Мы же не преступники какие-нибудь! Мы — мирные путешественники!       Ермил хмыкнул и отложил кружку.       — В Снежной, золотце, каждый третий — преступник, если копнуть поглубже. А каждый второй — доносчик, который этого преступника сдаст, чтобы самого не копали. Так что мирных у нас, почитай, и нет вовсе. А есть только те, до кого ещё не добрались. Особливо теперь, когда про крепость Глупов слухи пошли нехорошие.       При слове «Глупов» Паймон замерла с ложкой в руке. Итэр поднял глаза.       — Что за слухи?       — А такие, — Ермил понизил голос до шёпота и опасливо покосился на дверь, — что туда свозят всех «неблагонадёжных» со всей округи. И люди там не живут, а… расходуются. Говорят, сам генерал Громов туда наведывается, лично дознания чинит. И капитан его, Метель-«Вьюга», туда же. Страсть, а не баба. Так что, если жизнь дорога, держитесь от Глупова подальше.       Итэр молча доел кашу, вытер рот краюхой хлеба и, глядя в серое окно, за которым кружились редкие снежинки, произнёс:       — Мне нужно увидеть это место.       Ермил поперхнулся воздухом, но, встретив взгляд Итэра, понял, что спорить бесполезно. Он лишь махнул рукой и, достав из-за пазухи огрызок карандаша, набросал на клочке обёрточной бумаги схему дороги.       Снежноград, вопреки ожиданиям, не встретил путников ледяным великолепием. Нет, шпили дворцов, увенчанные сияющими кристаллами, и впрямь вонзались в небо где-то там, в центре, словно копья небесного воинства. Но здесь, на окраинах, царствовала иная архитектура — архитектура нужды и безысходности. Приземистые, вросшие в землю лачуги лепились друг к другу, словно ища защиты от пронизывающего ветра. Улочки, заваленные мусором и конским навозом, петляли, как пьяные.       И люди здесь были под стать пейзажу — серые, сгорбленные, с бегающими глазами. Дети не играли в снежки и не лепили снежных баб. Они сидели на завалинках, молчаливые и настороженные, словно маленькие старички.       Патрули опричников в тяжёлой броне, лязгая алебардами, расхаживали по улицам, и при их появлении прохожие шарахались в стороны, вжимая головы в плечи. Итэр заметил, как одна женщина, завидя патруль, схватила ребёнка и, прикрывая ему рот ладонью, юркнула в подворотню.       Внезапно боковым зрением он уловил движение. В толпе, у лавки с рыбой, стоял человек в сером плаще с надвинутым на лицо капюшоном. Тот самый, что следил за ними в порту! Агент баронессы Шереметевой. Встретившись взглядом с Итэром, он не стал прятаться, а, напротив, усмехнулся и демонстративно, не спеша, скрылся в переулке.       Итэр сжал кулаки, но Паймон дёрнула его за рукав:       — Не надо, Итэр! Здесь мы как на ладони. Давай лучше спросим дорогу у кого-нибудь.       Она подлетела к проходившему мимо старику с клюкой.       — Дедушка, скажите, как пройти к крепости Глупов?       Старик вздрогнул так, словно его ударили. Его и без того бледное лицо стало цвета мела. Он быстро перекрестился, сплюнул через левое плечо и, не говоря ни слова, засеменил прочь, едва не теряя калоши.       Другой прохожий, тучный торговец в лисьей шубе, на тот же вопрос ответил гневным шёпотом: «Да ты что, спятил?! Хочешь, чтоб нас обоих в каталажку упекли?!» — и растворился в толпе.       Лишь один человек, молодой парень в рваном тулупе, проходя мимо, едва слышно бросил: «Иди на северо-запад, вдоль тракта. Увидишь чёрные башни. Но лучше не ходи, парень. Оттуда не возвращаются». И, не дожидаясь ответа, нырнул в ближайшую подворотню.       Тракт, ведущий из Снежнограда на северо-запад, был пустынен и уныл. Цивилизация, ещё недавно теснившаяся у стен столицы, отступила, словно испугавшись чего-то неведомого. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась ледяная пустошь — бескрайняя, серая, подёрнутая лёгкой позёмкой. Редкие, искорёженные ветрами деревца напоминали скелеты, воткнутые в снег чьей-то недрогнувшей рукой. Ветер здесь дул с особой, злобной силой, словно сама природа вознамерилась выдуть отсюда всё живое.       Паймон, закутавшаяся в меха так, что наружу торчали только кончик носа и испуганные глаза, давно перестала болтать. Итэр шёл молча, вглядываясь вперёд.       И вот, наконец, на горизонте, словно мираж, сотканный из дыма и льда, показались очертания крепости. Это были не величественные башни Заполярного дворца, нет. Это были приземистые, массивные, чёрные строения, словно вросшие в скалу. Казалось, их не строили, а они сами выросли из недр земли, как злокачественная опухоль. Чёрные, закопчённые стены, узкие бойницы вместо окон, и над всем этим — неподвижный, словно приклеенный к древку, флаг Фатуи.       У самого поворота дороги стоял покосившийся столб. К нему была прибита выцветшая, потрескавшаяся от мороза табличка. Надпись на ней, выполненная витиеватой вязью, гласила:       «Глуповъ. Городъ дураковъ. Основанъ въ 4-й годъ 799-й эры повелѣніемъ Ея Величества Царицы Анастасіи Ѳеодоровны».       Ниже кто-то, явно не обладавший каллиграфическим почерком, но зато обладавший острым предметом, нацарапал корявыми буквами: «Не входи — пропадёшь!»       Паймон прочла это вслух и сглотнула.       — Итэр, мне кажется, или нас тут не очень-то и ждут?       Крепость, по мере приближения, казалась всё более мрачной и негостеприимной. У массивных, обитых железом ворот, возле которых горели чадящие факелы, расположился контрольно-пропускной пункт. Трое опричников в полной боевой выкладке перегораживали путь. Старший из них, сержант с лицом, напоминавшим печёное яблоко, забытое в печи на неделю, и с маленькими, заплывшими глазками, лениво двинулся навстречу путникам.       — Стоять! — гаркнул он голосом, каким, должно быть, перекликаются между собой вороны на кладбище. — Документы! Цель визита!       Итэр, стараясь сохранять спокойствие, протянул бумаги, выданные Кречетовым на имя купца третьей гильдии Ивана Петрова.       — Торговец, — произнёс он ровно. — Ищу возможности поставок для гарнизона. Продовольствие, ткани, скобяные изделия.       Сержант долго, с подозрением вертел бумаги в руках, подносил их к самому носу, словно обнюхивая, и даже, как показалось Паймон, лизнул уголок. Наконец, он поднял глаза на Итэра и осклабился, показав редкие, жёлтые зубы.       — Торговать с Глуповым? — переспросил он с издёвкой. — Ну, ты, купец, либо дурак, либо шпион. А впрочем, и то, и другое нам подходит. Проходи, коли жизнь не дорога. Только учти — назад дороги может и не быть. У нас тут, знаешь ли, в одну сторону поток. Как в могилу.       Опричники за его спиной загоготали, и этот смех, глухой и утробный, эхом прокатился под сводами ворот.       Паймон, вцепившись в плечо Итэра, прошептала:       — Мне это совсем не нравится. Они… они смотрят на нас, как на еду.       Ворота со скрежетом отворились, и Итэр с Паймон ступили на территорию крепости. Первое, что ударило в ноздри, был запах. Сложный, удушливый запах, составленный из угольной гари, ржавого железа, сырых каменных стен, немытых человеческих тел и того особого, тошнотворно-сладковатого аромата, какой бывает лишь в местах, где царствует смерть.       Внутренний двор представлял собою обширное, вымощенное булыжником пространство, окружённое высокими, чёрными от копоти стенами. Всюду, куда ни глянь, виднелись солдаты Фатуи и опричники — угрюмые, с ничего не выражающими лицами. Но были здесь и другие. Измождённые, одетые в жалкие лохмотья люди, сгорбленные и седые раньше времени, передвигались под конвоем, таская на спинах огромные глыбы льда и камня. Это были заключённые — «вольные поселенцы» Глупова.       Повсюду, даже в самом воздухе, висело ощущение безысходности и тоски. Лязг цепей, глухие удары кирок о мёрзлую землю, отрывистые команды надсмотрщиков — всё это сливалось в монотонный, давящий на психику гул.       Паймон прижалась к Итэру так сильно, что он чувствовал, как дрожит её маленькое тельце.       — Это место… оно живое, — прошептала она. — И оно голодное.       Комендантский дом, в отличие от прочих строений, был оштукатурен и даже побелен, что, впрочем, не делало его более приветливым. Решётки на окнах и массивная, обитая железом дверь ясно давали понять, что здесь не гостей встречают, а выносят приговоры.       Внутри, в прокуренном кабинете, за столом, заваленном бумагами и какими-то странными приборами, напоминавшими орудия пыток, сидел хозяин этого места — подполковник Фатуи Никанор Савельев. Это был пожилой, грузный человек с лицом, изрытым оспой, словно лунная поверхность. Маленькие, глубоко посаженные глазки смотрели на мир с циничным прищуром. На нём был мундир с серебряным шитьём, но сидел он на нём мешковато, выдавая в хозяине скорее кабинетного чиновника, нежели боевого офицера.       — Так-так-так, — протянул он, выслушав версию Итэра о торговых интересах. — Купец, значит. Иван Петров из Фонтейна. И что же ты, мил-человек, надеешься продать в Глупове? Может, нашим «постояльцам» бархат или духи?       Итэр, стараясь держаться непринуждённо, ответил, что товар у него самый ходовой — сукно, соль, крупы.       Савельев откинулся на спинку кресла и усмехнулся, отчего его рябое лицо пошло волнами.       — Торговля с Глуповым, милейший, дело невыгодное. Всё необходимое поставляется централизованно, через Дворец Арсенала. Здесь тебе не ярмарка. А ты, я вижу, любопытный. Слишком любопытный. А в Глупове, знаешь ли, любопытство лечат. Камнями. В каменоломнях. Там, знаешь ли, воздух свежий, труд физический на пользу организму.       Паймон, не выдержав, пискнула из-за пазухи Итэра. Савельев, обладавший, видимо, отменным слухом, тут же уставился на то место, откуда донёсся звук.       — Это что там у тебя? Животина какая?       — Амулет, — быстро ответил Итэр. — Семейная реликвия. Шумит на морозе.       Савельев подозрительно прищурился, но развивать тему не стал. Вместо этого он встал и, подойдя к окну, произнёс:       — Ладно, купец. Я тебе разрешу «осмотреть хозяйство». В сопровождении моего человека. Но запомни: шаг влево, шаг вправо — и ты уже не купец, а «вольный каменотёс». Навсегда.       Конвоир, молодой, но уже успевший ожесточиться солдат по имени Глеб, вёл Итэра по крепости, с мрачным удовольствием исполняя роль гида. Он показывал бесконечные казематы, вырубленные прямо в скале, где в сырости и холоде ютились заключённые. Он указал на плац, где измождённых людей гоняли строем под ледяным ветром. Но самым страшным зрелищем были каменоломни.       Здесь, на дне огромного котлована, сотни людей, подобно муравьям, копошились в серой пыли. Они добывали лёд и камень для строительства дворцов Снежнограда. Надсмотрщики с плетьми расхаживали между ними, и свист кожи, рассекающей воздух, был здесь самым частым звуком.       — Вот, купец, наша главная продукция, — с гордостью произнёс Глеб. — Дешёвая рабочая сила. Предатели, заговорщики, инакомыслящие, воры, убийцы — все те, кому не по нраву мудрое правление Её Величества. Здесь они искупают свою вину. Или не искупают — тут уж как повезёт. В основном — не искупают.       Итэр заметил, что среди заключённых были не только люди. В одной из групп, тащивших огромную ледяную глыбу, он увидел сгорбленную фигуру с неестественно длинными пальцами — вилу. Чуть поодаль, в цепях, на которых были выгравированы подавляющие магию руны, трудился массивный, заросший шерстью волкодлак. Его глаза, когда он на мгновение поднял их на Итэра, были полны такой тоски и боли, что юноша невольно отвёл взгляд.       И тут, на самом краю котлована, произошло неизбежное. Старик, измождённый до такой степени, что, казалось, состоял из одной кожи да костей, споткнулся о камень и рухнул на землю. Глыба льда, которую он тащил, с грохотом покатилась вниз. Надсмотрщик, здоровенный детина с бычьей шеей, с перекошенным от ярости лицом, замахнулся на старика плетью.       Итэр не думал. Его тело среагировало быстрее разума. В один прыжок он оказался рядом и перехватил руку надсмотрщика, застывшую в воздухе. Тот взревел, как раненый зверь. Глеб выхватил меч.       В этот критический момент, словно режиссёр, выходящий на сцену в самый патетический момент спектакля, появился комендант Савельев. Он остановил готовую разразиться потасовку одним ленивым жестом.       — А ты, я вижу, сердобольный, — произнёс он, и в его голосе прозвучала насмешка. — Это хорошо. Сердобольные долго не живут. Но у меня сегодня хорошее настроение. Отпустите старика в барак. А ты, купец, за эту выходку заплатишь штраф. Или отработаешь его здесь, на каменоломне.       Итэр, скрепя сердце, выложил крупную сумму — почти всё, что у него было с собой. Савельев, пересчитав монеты и попробовав одну на зуб, удовлетворённо кивнул.       — Вот и ладушки. Торговля, как я погляжу, идёт успешно. Можешь быть свободен, купец. Пока. Но если ещё раз вздумаешь проявлять своё «милосердие», я его из тебя выбью. Вместе с зубами.       Уходя с каменоломен, проходя мимо одного из старых, полузаброшенных бараков, Итэр заметил, что один из заключённых, стоявший у окна, сделал ему едва заметный знак. Под предлогом, что ему нужно поправить обувь, Итэр на мгновение задержался и скользнул в приоткрытую дверь барака.       Внутри, в тесной, пропахшей плесенью каморке, его ждали несколько человек. Все они были измождены и одеты в лохмотья, но в их глазах горел огонь, непохожий на тупую покорность остальных заключённых. Это были «политические».       Старший из них, человек с благородными, но изрезанными морщинами чертами лица, представился как Савелий Коловрат. Рядом с ним стояли Мирон, бывший мелкий чиновник, сосланный за неосторожное слово, и Варвара, женщина-вила с добрыми, печальными глазами.       — Ты, я вижу, чужак, — тихо, но твёрдо произнёс Савелий. — И сердце у тебя не каменное. Слушай же. Глупов — не просто тюрьма. Это символ. Символ того, как нынешняя власть расправляется с любым, кто думает иначе. Здесь гниют лучшие умы Снежной. Те, кто посмел сказать, что путь «абсолютной стужи» ведёт в бездну. Что война с Небесами, затеянная Царицей и её Предвестниками, погубит всех нас.       Он горько усмехнулся.       — Я сам когда-то был офицером. Верил в порядок. А теперь я здесь. Потому что посмел сказать, что баронесса Шереметева и генерал Громов — не защитники отечества, а палачи, упивающиеся властью. Что они исказили волю Анастасии Фёдоровны. Раньше она была другой. Строгой, но справедливой. А теперь… теперь она лишь тень, запертая в ледяном дворце, а заправляет всем этот… Пьеро.       — В Снежной, — продолжал Савелий, — сейчас каждый сам за себя. Есть орден «Бледная Корона». Они хотят вернуть старые порядки и власть альвов-аристократов. Для них Царица — узурпаторша. Их методы жестоки, и они не остановятся ни перед чем. Есть «Негасимый Свет» сестры Вероники. Они проповедуют мирное неповиновение и возврат к старым богам. Они наивны, но их вера чиста. А есть такие, как мы — мы просто хотим справедливости. Реформ, а не революции. Мы хотим, чтобы Царица прозрела и увидела, что творят её именем.       Он замолчал, переводя дыхание, а затем, пристально глядя на Итэра, сказал:       — Отсюда не сбежать. Глупов построен на скале, а под ней — старые шахты, где живут твари пострашнее опричников. Единственный путь наружу — через ворота. Но если ты, чужеземец, выберешься отсюда и доберёшься до столицы… найди способ достучаться до ушей Царицы. Или хотя бы до Пьеро. Расскажи им, что здесь творится. Может, они не знают. Или делают вид, что не знают. Но ты должен попытаться.       Не успел Итэр ответить, как снаружи донёсся шум — крики, лязг оружия, топот десятков ног. Дверь барака с грохотом распахнулась, и на пороге возник Глеб с отрядом опричников.       — Сюда! — заорал он, тыча пальцем в Итэра. — Комендант приказал доставить «купца»! Он замечен в контакте с заключёнными! Шпионаж!       Савелий и его товарищи мгновенно рассредоточились, делая вид, что заняты работой. Итэр, понимая, что сопротивление бесполезно, вышел навстречу патрулю, подняв руки.       В кабинете Савельева на этот раз царила напряжённая, звенящая тишина. Комендант больше не улыбался. Он сидел, нависая над столом, и буравил Итэра взглядом, от которого, казалось, мог закипеть лёд.       — Ты не купец, — отчеканил он. — У тебя выправка воина. Взгляд человека, который видел смерть и не раз. Кто ты? Лазутчик «Бледной Короны»? Наёмник из Фонтейна? Или, может, агент самой баронессы, проверяющий мою службу? Говори правду, или я выбью её из тебя!       Итэр, собрав всю волю в кулак, повторил свою легенду: он бывший наёмник, ищет одного человека, возможно, находящегося среди заключённых. Он готов заплатить, чтобы его отпустили.       Савельев уже открыл рот, чтобы отдать приказ о пытке, как вдруг в дверь постучали, и в кабинет вошёл посыльный. Он что-то прошептал на ухо коменданту. Лицо Савельева изменилось — на нём отразилась смесь досады и… страха. Очевидно, он получил какой-то срочный приказ из столицы, требующий его немедленного внимания.       Он с ненавистью посмотрел на Итэра.       — Убирайся. И чтоб духу твоего здесь больше не было. Если ещё раз увижу — пеняй на себя. В Глупове любят незваных гостей. Особенно на завтрак. В каменоломнях.       Итэр и Паймон покинули крепость, когда сумерки уже начали сгущаться. У ворот он на мгновение встретился взглядом с Савелием, стоявшим в толпе заключённых. Тот едва заметно кивнул. Итэр понял этот немой знак — «не забудь».       Паймон, всё это время молчавшая, наконец, выдохнула:       — Фух! Я думала, нам конец! Итэр, это было ужасно. Эти люди… они же там гниют заживо! Как Царица может такое допускать?!       — Вот это я и должен выяснить, — мрачно ответил Итэр. — Кто на самом деле правит этим льдом.       Они углубились в лесной участок тракта. Внезапно из темноты, словно тени, выросли фигуры. Вооружённые, оборванные, с горящими глазами. Беглые каторжники, дезертиры — «лесные братья». Они приняли Итэра за шпиона Фатуи.       — Вот и ещё один прихвостень Царицы пожаловал! — прорычал их предводитель, огромный детина с топором. — Режь его, братцы!       Итэр приготовился к бою.       Но, прежде чем пролилась первая кровь, между деревьев бесшумно, словно призрак, возникла фигура в тёмном плаще. Евгения Орлова. Одного её взгляда, одного её молчаливого присутствия было достаточно, чтобы «лесные братья» отпрянули в ужасе. Они узнали её. Варколака Её Величества.       — Уходите, — произнесла она тихо, но этот голос прозвучал громче любого крика. Разбойники, давя друг друга, бросились врассыпную и исчезли в чаще.       Евгения повернулась к Итэру. В свете луны её янтарные глаза блеснули.       — Ты снова влез в опасную игру, Путешественник. Глупов — не место для прогулок.       — Зачем вы следите за мной? — спросил Итэр. — Почему спасаете?       — Я уже говорила — равновесие. Ты — переменная. А переменные нужно контролировать. Или устранять. Я пока контролирую. В Снежнограде тебя уже ищут люди баронессы. Заляг на дно. Вот адрес явочной квартиры, — она сунула ему в руку клочок бумаги. — И помни: в этой игре каждый ход может стать последним.       И, не дожидаясь ответа, она растворилась в темноте, словно её и не было.       Следуя указаниям, Итэр нашёл явочную квартиру — скромное жилище старой вдовы, бабы Нюры, в районе ремесленников. Здесь, в тесной, но чистой каморке, он наконец смог перевести дух.       Вечером, сидя в общей комнате, он услышал обрывки разговоров. Люди шёпотом обсуждали, что в Снежноград ожидается прибытие самого генерала Громова. Он будет проводить смотр опричников и, по слухам, встречаться с Царицей для «усиления порядка».       — Громов — это зверь в человеческом обличье, — шептал один из постояльцев. — Говорят, он лично пытает особо важных пленников в подвалах Глупова. Теперь, значит, и до столицы добрался. Жди новых чисток.       Итэр понимал, что это неспроста. Прибытие Громова, активизация «Бледной Короны», репрессии в Глупове — всё это звенья одной цепи. И в центре этой цепи — Царица.       Поздним вечером в дверь постучали условным стуком. Баба Нюра впустила незнакомца — высокого, худого мужчину в тёмном плаще. Он представился как Гавриил и заявил, что является посланником ордена «Бледная Корона».       — Мы знаем, что ты был в Глупове. Знаем, что говорил с Савелием, — произнёс он тихим, вкрадчивым голосом. — Нам известно о тебе многое, Путешественник Итэр. Мы не враги тебе. Мы хотим перемен. Царица должна быть… заменена. Или, по крайней мере, освобождена от влияния Пьеро и Шереметевой.       Он оставил Итэру амулет с символом «Бледной Короны» — венцом из узких, словно ивовых, листьев.       — С тобой свяжутся.       Итэр стоял на крыше дома, глядя на сияющий в ночи Заполярный дворец. Паймон, ёжась от холода, сидела рядом.       — Итэр, — прошептала она, — мне кажется, мы запутались ещё сильнее. «Бледная Корона», Громов, Шереметева, Пьеро… Кто из них враг, а кто — друг?       — Пока не знаю, — ответил он. — Но я знаю одно: завтра я встречусь с человеком, который может дать ответы. А для этого мне нужно попасть в самое сердце этой ледяной паутины.       Внезапно на одной из дальних башен дворца он заметил фигуру. Высокую, закутанную в плащ. На мгновение ему показалось, что их взгляды встретились. Пьеро.       В этот миг тьма, пришедшая с запада, накрыла город, и дворец исчез, словно его и не было. Лишь одна огненная нитка — свет в окне — пробежала по небу, а затем пропала и она. И только ветер, этот бессменный регент здешних широт, завывал свою бесконечную панихиду.       Игра вступила в новую, самую опасную фазу. И ставкой в ней была не только его жизнь, но и судьба всей Снежной.