Ее Величество Царица

      Утро в Снежнограде, даже в той его части, что именовалась Нижним городом, наступало не вдруг, а как-то исподволь, словно сама природа сомневалась, стоит ли вообще будить это место к жизни. Свет, сочившийся сквозь заиндевевшее оконце каморки Итэра, имел цвет разбавленного молока, в которое по недосмотру уронили каплю синьки, и температуру, какую, должно быть, имеет взгляд ростовщика, оценивающего заклад.       Итэр лежал на жёстком тюфяке, набитом, судя по ощущениям, смесью прошлогодней соломы и застарелых обид, и перебирал в памяти события вчерашнего дня, словно чётки, каждое зерно которых было отлито из чистого, беспримесного ужаса. Глупов с его каменоломнями и людьми-тенями. Савелий Коловрат с его горькой правдой о Царице». Засада «лесных братьев» — тех самых, что, кажется, искренне полагали, будто топор является универсальным ключом к решению всех социальных противоречий. Появление Евгении Орловой — варколака Её Величества, чьи мотивы оставались столь же прозрачными, сколь и февральская метель. И, наконец, визит Гавриила, посланника «Бледной Короны», с его амулетом и туманными обещаниями «перемен».       Паймон, свернувшаяся калачиком на соседней подушке, издала звук, напоминающий одновременно зевок и вопль отчаяния.       — Итэр, — пробормотала она, не открывая глаз, — мне приснилось, что мы в Фонтейне, едим круассаны и пьём горячий шоколад. А потом я проснулась и вспомнила, что мы в Снежной, где даже суп пахнет доносом. Что мы сегодня будем делать?       — Искать, — коротко ответил Итэр, садясь на кровати. — У меня рекомендательное письмо от Кречетова к некоему «человеку в столице». Это наша единственная ниточка к высшим кругам. Без неё мы так и будем бродить по окраинам, собирая слухи и уворачиваясь от стрел.       В дверь постучали — стуком, каким стучат люди, заранее извиняющиеся за сам факт своего существования. Вошёл Ермил Подколодный, хозяин двора, неся поднос, на котором помещались две миски с чем-то, отдалённо напоминавшим кашу, и кружки с напитком, чей запах вызывал в памяти одновременно мяту, дым и лёгкое уголовное прошлое.       — Завтрак, — произнёс он голосом, каким объявляют о повышении налогов. — Греча с постным маслом. Взвар брусничный. Приятного аппетита.       Итэр, принимая поднос, спросил:       — Ермил, ты знаешь трактир «Золотой Соболь»?       Лицо хозяина, и без того не отличавшееся избытком жизнерадостности, стало ещё мрачнее.       — Знаю, — ответил он, понизив голос. — В Верхнем городе. Место для купцов, что с «Северным Соболем» дела ведут. Для простого люда туда ходу нет. А вам, господин, туда зачем?       — Дела, — уклончиво ответил Итэр.       Ермил покачал головой с видом человека, который уже мысленно заказывает панихиду.       — В Снежнограде, господин, главное — не глазеть по сторонам с открытым ртом. Глазей, но молча. И запоминай. Тут каждый камень — свидетель, каждая тень — доносчик. Особливо в Верхнем городе. Там, знаешь ли, и стены изо льда прозрачны, а за ними всё видно и слышно. Идите, коли дело не терпит. Но будьте осторожны. За вами, чую, уже тянется след. Длинный, как полярная ночь.       Оставь унылые предместья, ибо путь наш лежит ныне в самое сердце ледяного царства — в город, который одни именуют чудом света, а другие — преддверием ада, и оба, как это ни странно, по-своему правы.       Итэр и Паймон покинули постоялый двор и углубились в лабиринт улиц, который здесь из вежливости именовали городом. В отличие от вчерашнего вечера, когда они видели лишь окраины — убогие, припорошенные грязным снегом, — теперь они двигались к центру, и город, словно живое существо, постепенно менял свой облик.       В бедных кварталах здания имели странную, угловатую архитектуру, словно вырезанную изо льда неопытным, но старательным резчиком. Однако лёд этот был покрыт копотью, грязью и тем особым налётом безысходности, какой бывает лишь на предметах, долгое время находившихся вблизи человеческого горя. Люди, попадавшиеся навстречу, были одеты в серое — не потому, что им нравился этот цвет, а потому, что грязь на сером менее заметна. Лица их были хмуры, а глаза смотрели в землю, словно выискивая там нечто ценное, а может, просто боясь встретиться взглядом с кем-то, кто мог бы этот взгляд истолковать превратно.       Патрули опричников встречались всё чаще. Тяжёлая поступь, лязг алебард, глухие шлемы, скрывающие лица, — они двигались сквозь толпу, как нож сквозь масло, и толпа расступалась перед ними с той же покорностью, с какой море расступалось перед пророком, только вот чуда здесь никто не ждал.       Внезапно Паймон, летевшая чуть впереди, остановилась и указала на стену одного из домов.       — Итэр, смотри!       На грязной, облупившейся штукатурке был нацарапан символ — корона, составленная из узких, словно ивовых, листьев. Тот самый, что он видел на обрывке ткани в порту, на складе номер семь. «Бледная Корона». Рядом, корявым почерком, мелом было выведено одно слово: «Скоро».       Итэр молча кивнул и двинулся дальше. Знак был оставлен не случайно. Это было послание — то ли предупреждение, то ли обещание. А может, и то, и другое вместе.       Рынок на Нижнем ярусе Снежнограда представлял собою зрелище, способное вогнать в отчаяние даже самого закоренелого оптимиста, и одновременно — внушить надежду самому безнадёжному пессимисту. Ибо здесь, среди криков торговцев, запаха гнилой рыбы и дешёвого сбитня, среди лязга монет и шороха пересчитываемых ассигнаций, бился пульс настоящей, живой Снежной — той, что существовала вопреки ледяному порядку, насаждаемому сверху.       Ряды лотков тянулись, насколько хватало глаз. Рыба, ещё вчера плававшая в ледяных водах северных морей, теперь лежала на прилавках, уставившись в небо мёртвыми, остекленевшими глазами. Меха — лисьи, песцовые, собольи — висели на крючьях, источая едва уловимый запах зверя и смерти. Ткани, привезённые из далёких земель, чьи названия здесь произносили шёпотом, переливались красками, казавшимися почти неприличными в этом царстве серого и белого. И повсюду — ледяные фигурки, вырезанные местными умельцами: звери, птицы, дворцы, воины. Они искрились в скупом дневном свете, и, глядя на них, можно было на мгновение забыть, что всё это великолепие — лишь застывшая вода, которой суждено растаять.       Паймон, чьи глаза разбегались от изобилия, прилипла к лотку с ледяными фигурками.       — Итэр, смотри! Вот этот медвежонок — ну просто вылитый ты, когда злишься! А вот этот — я! Ну, почти я. Только уши больше.       Итэр, не слушая её щебетания, купил у разносчика кружку горячего сбитня — напитка, отдававшего одновременно мятой, перцем и каким-то секретным ингредиентом, о происхождении которого лучше было не задумываться, — и прислушался к разговорам.       Две торговки рыбой, чьи лица напоминали печёные яблоки, забытые в печи на неопределённый срок, оживлённо переговаривались:       — Слыхала? В порту опять задержали партию контрабанды. Говорят, связана с «Бледной Короной». Оружие везли, да не простое, а с каких-то древних складов.       — Ох, чует моё сердце, быть беде. Опять начнут хватать всех подряд, а крайними, как всегда, мы останемся.       Чуть поодаль двое ремесленников, судя по мозолистым рукам и испачканным сажей лицам — кузнецы или литейщики, — шептались о своём:       — В Верхнем городе нынче бал у Царицы. Все знатные альвы будут, в шелках и мехах. А наших туда не пускают, даже глядеть издали. Стоят стражники, копьями отгоняют.       — А чего глядеть-то? На то, как они жрут и пляшут, пока мы тут горбатимся за гроши? Тьфу!       Старуха у лотка с травами, чьё лицо напоминало карту местности, где велись затяжные боевые действия, вдруг подняла голову и, глядя прямо на Итэра, произнесла скрипучим голосом:       — А я нынче ночью видела чёрного волка на крыше. Сидел, смотрел на дворец. Дурной знак. Ох, дурной...       Итэр вздрогнул. Чёрный волк — Евгения Орлова в своём зверином обличье. Значит, она продолжает следить. И не только за ним.       Внезапно тишину, наступившую после слов старухи, разорвал пронзительный крик мальчишки-газетчика:       — Свежий «Снежноградский вестник»! Генерал Громов прибывает завтра! Готовьтесь к смотру опричников! Все на улицы! Приветствуйте защитников отечества!       Итэр купил газету — листок серой, грубой бумаги, на которой убористым шрифтом были напечатаны официальные новости. Сухие отчёты, цифры, имена. Ни слова о том, что творилось в Глупове. Ни слова о «Бледной Короне». Только лёд. Только порядок. Только ложь.       Итэр уже собирался покинуть рынок, как вдруг в толпе мелькнуло знакомое лицо — лицо хорька, обладатель которого, казалось, только что удачно стащил яйцо из-под наседки и теперь раздумывал, как бы половчее его съесть. Тимофей Знобишин, вольный слухач и собиратель новостей, собственной персоной.       — Господин Итэр! — воскликнул он, подходя и отвешивая полупоклон, в котором почтительности было ровно столько же, сколько и насмешки. — Какая встреча! А я уж думал, вы сгинули в Глупове или в лесу, как многие до вас. Но вы, я вижу, живучий. Это хорошо. Живучие клиенты — самые выгодные.       Итэр молча выложил несколько монет. Знобишин, стрельнув глазами по сторонам, придвинулся ближе и заговорил быстрым, свистящим шёпотом:       — Новости, господин, новости! Первое: баронесса Шереметева в ярости. У неё в ведомстве утечка информации, и она устроила «чистку». Двух агентов уже нашли в канале, с перерезанными глотками. Остальные трясутся, как осиновые листы. Второе: Панталоне, Девятый Предвестник, прибывает в Снежноград с ревизией финансов. Говорят, он будет проверять и дела Пульчинеллы. А это, доложу я вам, пахнет большой грозой. Пульчинелла — старый лис, он так просто не сдастся. Третье: в городе появился таинственный незнакомец. Его видели возле Дворца Записей. Ищет древние книги о «Бледной Звезде». Кто он — не ведаю. Но пахнет от него... стариной. Очень древней стариной.       Знобишин замолчал, переводя дыхание, а затем, понизив голос до едва слышного шёпота, добавил:       — И ещё, господин Итэр. За вами тянется длинный хвост. Я бы на вашем месте сменил плащ и походку. А ещё лучше — залёг на дно, пока буря не уляжется. Но вы, как я погляжу, не из тех, кто прячется. Что ж, воля ваша. Только помните: в Снежнограде любопытство лечат. Холодом. Вечным.       И, сгрёб монеты со стола, он исчез в толпе, растворился, словно его и не было.       Граница между Нижним и Верхним городом была обозначена не стеной, не рвом, не колючей проволокой. Она была обозначена лестницей. Широкой, величественной лестницей из голубоватого льда, которая, казалось, парила в воздухе, соединяя землю и небо. Ступени её сияли чистотой, и в них, словно в зеркале, отражалось серое, неприветливое небо. По бокам высились ледяные статуи воинов — застывшие в вечном карауле, с копьями в руках и пустыми, ничего не выражающими лицами.       У подножия лестницы расположился пост опричников. Здесь царил порядок, доведённый до абсолюта, — тот самый порядок, который, как известно, есть наивысшая форма хаоса. Каждого, кто желал подняться, проверяли с тщательностью, достойной лучшего применения. Документы изучались, лица сличались с какими-то списками, вещи ощупывались.       Когда подошла очередь Итэра, он протянул свои бумаги — те самые, что были выписаны на имя купца третьей гильдии Ивана Петрова. Опричник, молодой парень с лицом, на котором было написано непоколебимое убеждение в собственной значимости, долго вертел их в руках, подносил к свету, даже, как показалось Паймон, понюхал. Наконец, он поднял глаза на Итэра и произнёс голосом, каким зачитывают приговор:       — Купец третьей гильдии. В Верхний город вход только по торговым делам, и только до заката. Нарушишь — ночуешь в каземате. Понял?       Итэр кивнул. Его пропустили.       Поднимаясь по лестнице, Паймон оглянулась на оставшихся внизу людей — серую, безликую толпу, которая смотрела им вслед с завистью, страхом и затаённой ненавистью.       — Итэр, — прошептала она, — это как два разных мира, разделённых лестницей. И они никогда не встретятся.       — Встретятся, — тихо ответил Итэр. — Когда лёд треснет.       Верхний город встретил их тишиной. Не той гнетущей, мёртвой тишиной Заповедного Леса, а иной — холодной, величественной, пронизанной магией. Здесь не было криков торговцев, не было грязи и вони. Здесь были широкие проспекты, вымощенные отполированным льдом, в котором, словно в гигантском зеркале, отражалось небо — сегодня серое, но иногда, говорят, здесь можно увидеть и голубое. Дворцы и особняки из голубого и белого льда высились по обеим сторонам, украшенные серебряными и хрустальными деталями, которые искрились в скупом дневном свете, рассыпая вокруг мириады сверкающих искр. Фонтаны, бьющие не водой, а светящейся ледяной крошкой, создавали ощущение, что вы попали в сказку — вот только сказка эта была холодной, жестокой и не обещала счастливого конца.       Люди здесь были под стать архитектуре — богато одетые, с холёными лицами, на которых застыло выражение вежливого безразличия. Они передвигались в экипажах, запряжённых белыми, словно вылепленными из снега, лошадьми, или шествовали пешком, но с таким достоинством, словно каждый их шаг был частью какого-то древнего, священного ритуала. Патрули опричников здесь были в парадной форме — серебряное шитьё, плюмажи на шлемах, — и двигались они неспешно, величественно, словно не охраняли порядок, а демонстрировали его.       Паймон, чьи глаза, казалось, сейчас вылезут из орбит, вертела головой во все стороны.       — Итэр, ты только посмотри! Это... это же просто невероятно! Я думала, что видела красоту в Фонтейне, в Ли Юэ, но это... это что-то совсем другое! Холодное, но такое... завораживающее!       Итэр молчал. Он смотрел на всё это великолепие и думал о том, что каждый этот кристалл, каждая эта ледяная статуя, каждый этот сверкающий шпиль оплачены потом, кровью и жизнями тех, кто остался там, внизу. Тех, кто гниёт в Глупове. Тех, чьи лица он видел в толпе на рынке.       Внезапно его размышления были прерваны появлением экипажа, выехавшего из ворот одного из особняков. Экипаж был запряжён парой белых лошадей, а на его дверце красовался герб — незнакомый Итэру, но явно принадлежащий какому-то знатному роду. Из экипажа, опираясь на руку лакея, вышла девушка.       Она была необыкновенно красива. Не той холодной, ледяной красотой, что царила вокруг, а какой-то иной, тёплой, живой. Её длинные, волнистые волосы цвета спелой пшеницы ниспадали на плечи, и в них, несмотря на мороз, были вплетены живые цветы — васильки и ромашки, — а также серебряные нити, поблёскивавшие в свете дня. Глаза — ярко-васильковые, излучающие искреннее любопытство и доброту. Она была одета в струящееся платье из тончайшей шерсти пастельных тонов, расшитое традиционными узорами-оберегами. В руках она держала небольшую арфу.       Их взгляды на мгновение встретились. Девушка, заметив Итэра — чужака, явно не принадлежащего к этому миру, — не нахмурилась, не отвернулась с презрением. Она улыбнулась. Просто так, без задней мысли, словно увидела что-то приятное глазу. Затем села в экипаж, и лошади тронулись.       — Какая красивая! — выдохнула Паймон. — И улыбка у неё тёплая, не то, что у всех здесь. Кто она?       Итэр не ответил. Он запомнил это лицо. Он не знал её имени, но чувствовал, что эта встреча не была случайной.       Трактир «Золотой Соболь» располагался в купеческом квартале Верхнего города и представлял собою заведение, где солидность и добротность были возведены в абсолют, но без излишней, кричащей роскоши. Вывеска, висевшая над входом, изображала соболя, держащего в лапках золотую монету, — символ, понятный каждому, кто хоть раз в жизни заключал сделку с совестью.       Внутри было чисто, тепло и пахло дорогими кушаньями — жареным мясом, пряностями, свежим хлебом. Запахи эти, после вони Нижнего города и промозглой сырости улиц, казались почти райскими. Посетители — купцы в добротных кафтанах, приказчики с бегающими глазами, несколько офицеров Фатуи невысокого ранга — сидели за столиками, негромко переговариваясь.       Итэр подошёл к стойке, за которой возвышался хозяин — толстый человек с лицом, напоминавшим блин, щедро политый маслом, и с маленькими, хитрыми глазками, которые, казалось, видели всё и вся. Итэр молча протянул ему письмо Кречетова. Хозяин взял его, пробежал глазами, кивнул и произнёс, не меняя выражения лица:       — Ждите. Человек придёт.       Итэр и Паймон заняли столик в углу, откуда хорошо просматривался весь зал, и заказали обед — настоящий, вкусный, по меркам Снежной: щи с мясом, пироги с рыбой, взвар. Паймон, забыв о всех опасностях, с энтузиазмом набросилась на еду. Итэр ел медленно, прислушиваясь и приглядываясь.       За соседним столиком сидели двое — судя по одежде и манере держаться, мелкие чиновники из какого-то ведомства. Они негромко, но оживлённо переговаривались, и Итэр, обладавший острым слухом, улавливал обрывки их беседы.       — Говорят, Панталоне найдёт недостачу у Пульчинеллы, и тогда мэру несдобровать. А Пульчинелла так просто не сдастся. Будет большая грызня.       — Да, но Панталоне — Предвестник, ему сама Царица доверяет казну. Кто против него попрёт? Разве что сам Пьеро вмешается. Но Пьеро, говорят, сейчас занят чем-то другим. Какими-то древними изысканиями.       Итэр мысленно отметил эту информацию. Трения внутри верхушки Фатуи могли стать его шансом.       Кроме того, он заметил, что у стойки, в углу, стоит человек в сером плаще. Он не пил, не ел, не разговаривал. Он просто стоял и наблюдал. За залом. За Итэром. Агент баронессы Шереметевой. Слежка продолжалась.       Ждать пришлось около часа. Наконец, дверь трактира отворилась, и вошёл человек. Это был пожилой, сухощавый мужчина, чьё лицо напоминало печёное яблоко, забытое в печи на срок, значительно превышающий кулинарные нормы, но при этом сохранившее следы былой, благородной формы. Одет он был в добротный, но неброский кафтан тёмно-синего сукна, без украшений, но сшитый явно у хорошего портного. Держался он с достоинством, говорил негромко, но веско, и в его глазах, серых и спокойных, светился ум и многолетний опыт выживания в этом ледяном аду.       Он подошёл к столику Итэра и, не спрашивая разрешения, сел напротив.       — Ефим Савельевич, — представился он. — Человек, которому Кречетов верит. А верит он немногим. Господин Кречетов писал, что вы ищете... понимания. В Снежнограде понимание стоит дорого. Очень дорого. Но для начала, — он пристально посмотрел на Итэра, — скажите, что вы уже поняли сами.       Итэр, выдержав его взгляд, коротко, но ёмко изложил свои наблюдения: о страхе, пропитавшем воздух Снежной, о Глупове и его узниках, о «Бледной Короне» и её активности, о слежке баронессы Шереметевой, о тайной войне, которая идёт между различными фракциями внутри самой Фатуи.       Ефим Савельевич слушал внимательно, не перебивая. Когда Итэр закончил, он несколько секунд молчал, барабаня пальцами по столу.       — Вы много увидели для новичка, — произнёс он наконец. — Опасно много. Господин Пульчинелла... ценит осведомлённость. Но он не станет рисковать без причины. Он — человек осторожный, взвешивающий каждый шаг. Что вы можете предложить ему взамен на его... расположение?       Итэр понимал, что это — проверка. Сейчас решалось, откроется ли перед ним дверь в высшие сферы или захлопнется перед носом.       — Я могу быть полезен в расследовании, связанном с «Бледной Короной», — сказал он. — У меня есть опыт в таких делах. И, возможно, я могу помочь выявить угрозу, которая нависла не только над вашим господином, но и над самой Царицей.       Ефим Савельевич снова замолчал. Его лицо оставалось непроницаемым. Наконец, он кивнул.       — Хорошо. Я передам ваши слова. Если господин Пульчинелла сочтёт это целесообразным, с вами свяжутся. Через два дня. В другом месте. — Он назвал адрес — неприметный дом в переулке у Северных ворот. — Приходите один. И будьте готовы к тому, что вас проверят. Жестоко.       Он поднялся и, не прощаясь, вышел из трактира.       Итэр и Паймон покинули «Золотой Соболь». Итэр сразу заметил, что человек в сером плаще последовал за ними. Он решил не подавать виду и, увлекая Паймон за собой, углубился в лабиринт узких, извилистых улочек Верхнего города.       Здесь, вдали от широких проспектов, царил полумрак и тишина. Ледяные стены дворцов смыкались над головой, создавая ощущение, что вы идёте по дну гигантского ущелья. Итэр петлял, прятался за колоннами, перелезал через низкие ограды, увлекая Паймон за собой. Преследователь не отставал — он был опытен и знал эти улочки не хуже.       Наконец, Итэр заметил неприметную арку, ведущую в какой-то внутренний дворик. Он нырнул туда, увлекая Паймон, и они затаились за кучей замёрзшего мусора. Человек в сером плаще прошёл мимо, не заметив их, и его шаги затихли вдали.       Дворик, в котором они оказались, был заброшен и завален снегом. Старые, покосившиеся постройки, примыкавшие к глухой стене какого-то большого здания (возможно, Малого дворца, о котором упоминал Кречетов), создавали ощущение, что вы попали в прошлое — туда, где ещё не было этого ледяного великолепия, а была простая, грубая жизнь.       В углу дворика виднелась покосившаяся, обитая железом дверь. И из-под снега, у самого порога, раздалось ворчание — старческое, недовольное, но не злое:       — Ходют тут, топочут, покоя нет... Ишь, моду взяли — по чужим дворам шастать. Раньше-то такого не было. Раньше-то каждый знал своё место.       Из тени, отбрасываемой дверью, выступила фигурка. Маленькая, сгорбленная, ростом не выше десятилетнего ребёнка. Всё тело её было покрыто густой, мягкой серой шерстью, а лицо, изрезанное глубокими морщинами, почти полностью скрывалось под косматой бородой и бровями. Глаза — маленькие, чёрные, но светящиеся умом и хитринкой. Одет он был в старомодный, но опрятный кафтан, подпоясанный кушаком.       Паймон взвизгнула и спряталась за Итэра.       — Это ещё кто?! — воскликнула она.       Старичок фыркнул.       — «Кто, кто»... Дед Тихон я. Хранитель Малого дворца. А вы — чужаки. И пахнет от вас дорогой, ветром и... любопытством. Не к добру это. Ну, раз уж пришли, так и быть, спрячу. Но не за «спасибо».       Итэр, оправившись от удивления, предложил монету. Тихон фыркнул ещё громче.       — Монета! На что мне твоя монета? Я не купец, чай. Ты мне вот что... как в следующий раз во дворце будешь, оставь в углу блюдце с молоком и краюху хлеба. Да не забудь. А теперь — за мной. Да тихо вы, не топочите, как слоны.       Он открыл незаметную, скрытую в стене дверь и жестом пригласил их следовать за собой.       Они оказались в узком, тёмном коридоре, проложенном, судя по всему, внутри толстых стен. Здесь пахло пылью, старым камнем и чем-то ещё — древним, затхлым, словно самим Временем. Тихон двигался впереди, абсолютно бесшумно, несмотря на свой почтенный возраст, и ворчал себе под нос:       — Эти ходы ещё при Белом царе строили. Для прислуги, чтоб господам на глаза не попадаться. А теперь ими только я и пользуюсь, да крысы. Вы, главное, никому не говорите, что тут прошли. Особливо этим... в масках. Фатуи ваши. Они, чуть что, сразу хватают и в Глупов. А я туда не хочу. Мне и тут хорошо.       Он вёл их довольно долго, петляя, сворачивая в какие-то ответвления. Наконец, остановился у неприметной калитки и, приложив палец к губам, приоткрыл её.       — Выходите здесь. Это уже другая часть Верхнего города. Ваш хвост сюда не доберётся. А теперь ступайте с миром. И помните про молоко и хлеб. А то в следующий раз не пущу.       И, уже закрывая дверь, он добавил, понизив голос:       — А хозяйка-то наша, Царица-матушка... совсем заледенела. Раньше-то, бывало, смеялась, песни слушала, цветы любила. А теперь только этот... в маске пол-лица, Пьеро, с ней и говорит. И то шёпотом. Ох, не к добру всё это...       Дверь захлопнулась, оставив Итэра и Паймон в тихом, безлюдном переулке.       Спуск обратно в Нижний город был подобен возвращению из царства мёртвых в царство умирающих. Сумерки сгущались, и улицы становились ещё более мрачными и опасными. Редкие масляные фонари зажигались, отбрасывая на грязный снег дрожащие, неверные круги света.       Они проходили мимо приземистого здания, из окон которого лился тусклый, тёплый свет. Изнутри доносилось тихое, стройное пение — не церковное, но какое-то умиротворяющее. Над дверью висела скромная вывеска: «Приют ордена "Негасимый Свет"».       Паймон потянула Итэра за рукав.       — Может, зайдём? Там, кажется, тепло и... добро.       Итэр покачал головой.       — Сегодня мы и так привлекли слишком много внимания. В другой раз.       И они двинулись дальше, в сгущающуюся тьму.       Чтобы согреться и затеряться в толпе, Итэр и Паймон зашли в убогую харчевню, где собиралась самая беднота. Здесь было дымно от дешёвых лучин, пахло кислой капустой, прокисшим пивом и той особой, ни с чем не сравнимой безысходностью, какая бывает лишь в местах, где люди не живут, а доживают.       Они взяли по миске пустых щей и по кружке сбитня, оказавшегося на поверку просто горячей водой с мутным осадком. Итэр прислушался к разговорам.       Измождённый работяга с чёрными от въевшейся грязи руками рассказывал соседу:       — Брата моего, Митьку, вчера опричники забрали. Прямо с улицы. Сказали — «не так посмотрел» на офицера. Теперь он в Глупове. А у него жена, трое детей... Что им теперь делать? По миру идти?       Другой, старик с трясущейся головой, шептал:       — Слышал я, «Бледная Корона» готовит что-то в Новокитежграде. Говорят, скоро всё переменится. Вернутся старые порядки. Может, тогда и нам, простым людям, легче станет.       Женщина с измождённым лицом, прижимая к себе спящего ребёнка, молилась вслух, обращаясь не к Царице, не к официальным богам, а к кому-то иному:       — Матушка-заступница, сестра Вероника, помоги нам, грешным. Пошли нам тепла, спаси от глада и хлада...       Итэр слушал, и в его душе росло понимание: пропасть между Верхним и Нижним городом — это не просто пропасть между богатством и бедностью. Это пропасть между двумя реальностями, двумя надеждами и двумя отчаяниями. И моста через эту пропасть не существовало.       Они вышли из харчевни и побрели по улицам. Итэр хотел проветрить голову, разложить по полочкам всё, что узнал за день. Они вышли к набережной одного из многочисленных каналов, пересекавших Снежноград. Канал был замёрз, и его лёд, гладкий, как зеркало, отражал свет луны, наконец-то пробившейся сквозь тучи. По льду, вдалеке, скользили несколько фигур на коньках — вероятно, стража или курьеры.       Паймон, уставшая и продрогшая, дремала у Итэра за пазухой. Он стоял, опершись на парапет, и смотрел на ледяную гладь, когда заметил фигуру на другой стороне канала. Она стояла неподвижно, словно изваяние, и смотрела на него. Евгения Орлова.       Она подняла руку и сделала едва заметный жест — «следуй за мной». И, не дожидаясь ответа, двинулась вдоль набережной.       Итэр перешёл канал по узкому пешеходному мостику, где его уже ждала Евгения. Она стояла, закутавшись в свой тёмный плащ, и смотрела в темноту. Её янтарные глаза в свете луны блестели, словно у волка.       — Ты был в Верхнем городе, — произнесла она тихо, не глядя на него. — Говорил с человеком Пульчинеллы. За тобой следили люди баронессы. Ты ушёл через старые ходы. Это хорошо. Ты учишься.       — Почему вы продолжаете следить за мной? — спросил Итэр. — Почему помогаете?       Евгения на мгновение перевела взгляд на него.       — Я не помогаю, — ответила она. — Я направляю. Ты — клинок, который можно бросить во врага. Или который может ранить хозяйку. Я должна понять, куда ты полетишь.       Она помолчала, а затем добавила:       — Завтра в город прибывает генерал Громов. Будут облавы. Не высовывайся. Сиди в своей норе. А послезавтра... иди на встречу с Пульчинеллой. И будь готов к тому, что тебя проверят. Жестоко.       И, не дожидаясь ответа, она ушла — бесшумно, как и появилась, растворившись в темноте.       На постоялом дворе, несмотря на поздний час, не спали. Ермил Подколодный сидел в общей зале, мрачный, как туча.       — Слышали? — спросил он, увидев Итэра. — Громов завтра в городе. Это плохо. Это очень плохо. Громов — не просто генерал. Он — идея. Идея того, что государство — это машина, а люди — винтики. И если винтик скрипит, его заменяют. Без жалости. Завтра из дома ни ногой. Пересидите день. Я принесу еду. А послезавтра — делайте свои дела и уходите из этого района. За вами, чую, уже тянется след.       Итэр молча кивнул и поднялся в свою каморку.       При свете огарка свечи Итэр развернул купленную утром газету. «Снежноградский вестник» — официальный печатный орган, призванный, судя по всему, информировать население о том, как прекрасно идут дела в государстве.       Сухие, казённые строки: «В северных провинциях отмечено повышение надоев молока на три процента по сравнению с аналогичным периодом прошлого года». «Опричнина провела успешную операцию по ликвидации банды разбойников, терроризировавшей купеческие обозы». «Её Величество Царица Анастасия Фёдоровна изволила принять доклад лидера Предвестников Пьеро о состоянии дел в Заполярном дворце».       И ни слова о Глупове. Ни слова о «Бледной Короне». Ни слова о голоде, страхе, отчаянии, которые он видел своими глазами. Только лёд. Только порядок. Только ложь, возведённая в ранг государственной политики.       Итэр отложил газету и долго смотрел в тёмное окно. Этот город — как луковица, думал он. Слой за слоем. Сверху — лёд и золото. Под ним — страх и ложь. Ещё глубже — грязь и отчаяние. А в самой сердцевине — она. Царица. И он должен добраться до этой сердцевины. Любой ценой.       Ему приснился сон. Он стоял в огромном, пустом тронном зале Заполярного дворца. Стены из голубого льда уходили ввысь, теряясь во мраке. Пол был выложен ледяными плитами, в которых, словно в зеркале, отражался он сам — маленькая, одинокая фигурка. В центре зала, на возвышении, стоял трон — массивный, вырезанный, казалось, из цельной глыбы льда. И на троне сидела фигура.       Она была соткана изо льда и тьмы. Её лица не было видно — лишь силуэт, увенчанный короной, в которой, словно звёзды, мерцали холодные, синие огни. Итэр попытался подойти, но пол под его ногами вдруг пошёл трещинами, и из этих трещин потянулся ледяной туман — густой, удушливый, лишающий воли.       Фигура на троне подняла руку. В её ладони, словно по волшебству, появился цветок — живой, алый, трепещущий. Но в следующее мгновение он покрылся инеем, почернел и рассыпался ледяной пылью. И голос — тихий, похожий на звон разбивающегося стекла, — прошептал откуда-то из глубин этого ледяного лабиринта:       — Найди меня... пока я не растаяла совсем... или не замёрзла навеки...       Итэр проснулся в холодном поту. Сердце его бешено колотилось. За окном занимался серый, безрадостный рассвет.       С самого утра город гудел, как растревоженный улей. С улицы доносились звуки труб и барабанов, лязг оружия, топот сотен ног — это опричники готовились к торжественной встрече своего генерала. По улицам, которые были видны из чердачного окна, проходили усиленные патрули. Обыватели, спешившие по своим делам, вжимали головы в плечи и старались как можно быстрее скрыться в подворотнях.       Ермил принёс скудный завтрак и, поставив его на стол, произнёс голосом, не терпящим возражений:       — Сегодня — никуда. Пересидите. Я закрою ставни, чтобы с улицы не видно было света. Завтра — делайте что хотите, а сегодня — тише воды, ниже травы.       Итэр не стал спорить. Он понимал, что старик прав. Сегодня город принадлежал Громову и его «псам».       Весь день Итэр провёл в своей каморке. Он разложил на столе карту Снежнограда, полученную от Кречетова, и принялся изучать её с тщательностью, достойной полководца перед решающей битвой. Пометки, сделанные рукой контрабандиста, указывали на ключевые объекты: Заполярный дворец, обведённый двойным кругом, словно запретная зона; Дворец Записей, отмеченный вопросительным знаком; Дворец Арсенала с припиской «не соваться»; казармы опричников, особняк баронессы Шереметевой, трактир «Золотой Соболь», приют «Негасимого Света», их постоялый двор. И, кроме того, тонкие, едва заметные линии, обозначавшие тайные проходы — те самые, о которых говорил Дед Тихон и которые, вероятно, были известны лишь немногим посвящённым.       Он мысленно прокладывал маршруты, запоминал расположение улиц, проходных дворов, тупиков. Он готовился к тому, что завтрашний день может стать решающим.       Паймон скучала, но, видя сосредоточенность Итэра, не приставала с разговорами. Лишь иногда вздыхала и бормотала: «Эх, сейчас бы круассан...»       Ближе к вечеру шум на улице усилился. Итэр и Паймон, нарушив запрет Ермила, пробрались на чердак, к слуховому окну, выходившему на главную улицу. Отсюда открывался вид на значительную часть города.       По улице, запруженной толпой, которую сдерживали шеренги опричников, двигался кортеж. Впереди — отряд всадников в парадной броне, сверкающей серебром. За ними — музыканты, извлекавшие из своих инструментов бравурные, но какие-то холодные, механические звуки. Затем — открытая повозка, запряжённая шестёркой белых лошадей.       В повозке стоял он. Генерал-майор Зиновий Громов. Высокий, широкоплечий, с лицом, словно высеченным из серого гранита. Тяжёлый подбородок, тонкие, плотно сжатые губы, глаза, смотревшие поверх толпы куда-то вдаль, в какую-то одному ему ведомую точку. Он был в парадном мундире, расшитом серебром, и от всей его фигуры веяло не просто властью, а какой-то нечеловеческой, механической силой. Казалось, он не едет в повозке, а стоит на капитанском мостике огромного, ледяного ледокола, сокрушающего всё на своём пути.       Рядом с повозкой, верхом на вороном коне, ехала она — капитан Зоя «Вьюга» Метель. Её алые волосы развевались на ветру, словно языки пламени. Она сидела в седле прямо, гордо, и её холодные, серые глаза скользили по толпе, выискивая малейшие признаки неповиновения.       Толпа, собравшаяся вдоль улицы, молчала. Лишь некоторые, самые смелые или самые запуганные, неуверенно махали руками. Итэр смотрел на Громова и понимал: этот человек — опаснейший противник. Потому что он не ведает сомнений. Он — идея, воплощённая в плоти и стали. Идея, которая не остановится ни перед чем.       Ночь опустилась на город, принеся с собой тревожную тишину. Итэр и Паймон сидели в каморке. Паймон, дрожа, прижималась к Итэру.       — Итэр, — прошептала она, — а мы точно справимся? Тут такие... такие страшные люди. И Царица, и Пьеро, и Громов, и эта баронесса... Они же нас в порошок сотрут!       Итэр погладил её по голове.       — Мы не должны бороться со всеми сразу, — сказал он. — Мы должны найти того, кто станет нашим союзником. Или хотя бы временным попутчиком. Пульчинелла — наш шанс. Завтра я пойду на встречу. И будь что будет. А ты останешься здесь. Для твоей безопасности.       — Что?! — возмутилась Паймон. — Я тебя одного не пущу!       — Пустишь, — твёрдо сказал Итэр. — Так нужно. Я должен идти один. Если что-то пойдёт не так... ты сможешь уйти. Свяжешься с Кречетовым, с Евгенией... Ты умная, ты придумаешь, как выбраться.       Паймон, надувшись, замолчала, но спорить не стала.       Далеко за полночь, когда весь дом, казалось, уже спал, в дверь каморки тихо постучали. Итэр, мгновенно проснувшись, схватился за меч. Он бесшумно подошёл к двери, прислушался. Тишина. Он резко распахнул дверь — за ней никого не было. Только на полу, у порога, лежал сложенный вдвое листок грубой, серой бумаги.       Итэр поднял его, развернул. На листке был изображён уже знакомый ему символ — корона из узких, бледных листьев. А под ним, корявым, но чётким почерком, была выведена надпись:       «Встреча через три дня. Старая часовня у Северных ворот. Приходи один. Или не приходи — умрёшь, не узнав правды».       Итэр скомкал листок. «Бледная Корона» тоже активизировалась. Теперь у него было два приглашения: одно — от Пульчинеллы, другое — от заговорщиков. И оба сулили опасность.       Утро дня, на который была назначена встреча с человеком Пульчинеллы, выдалось серым и снежным. Крупные, тяжёлые хлопья падали с неба, укутывая город в белый саван. Итэр проснулся, оделся, проверил оружие. Он оставил Паймон на постоялом дворе, несмотря на её протесты, и, попрощавшись с мрачным Ермилом, который молча перекрестил его в спину, вышел на улицу.       Снегопад скрадывал звуки, делал очертания домов размытыми, призрачными. Итэр шёл по пустынным улочкам Нижнего города, направляясь к Северным воротам. В кармане его плаща лежали два предмета: рекомендательное письмо Кречетова, которое он уже предъявлял в трактире, и амулет с символом «Бледной Короны» — холодный, тяжёлый, словно отлитый из застывшей крови.       Он не знал, что ждёт его впереди. Но он знал одно: сегодня он сделает первый шаг к тому ледяному трону, где сидит Она. Царица. И либо он приблизится к разгадке, либо... Но об этом он старался не думать.       Снег падал и падал, заметая следы. Игра вступила в новую, самую опасную фазу. И ставкой в ней была не только его жизнь, но и судьба всей Снежной.