Ее Величество Царица

      Оставь унылую каморку на постоялом дворе «У семи ветров» и ступай следом за нашим героем в самое сердце ледяного муравейника, именуемого Снежноградом. Ибо в это серое, промозглое утро, когда даже снег, казалось, падал с неба с какой-то особой, зловещей неохотой, город гудел, как растревоженный улей, в который сунули палку, да так и оставили.       Дело в том, что сегодня на Главной площади, известной в народе под именем Ледяной Плац, должен был состояться торжественный смотр войск опричнины в честь прибытия генерала Громова — того самого, чьё имя матери шептали непослушным детям, а взрослые старались не произносить вовсе, словно имя покойника на поминках. И, по слухам, которые, как известно, в Снежной имеют обыкновение сбываться с пугающей точностью, на смотре должна была присутствовать сама Царица. Редчайшее, почти мифическое событие. Говорили, что последний раз Её Величество являлась народу года три назад, и то лишь затем, чтобы освятить новый ледяной шпиль на Дворце Арсенала, после чего удалилась в свои чертоги, словно призрак, насытившийся зрелищем.       Толпы народа стекались к площади со всех концов города — от убогих лачуг Нижнего яруса до ремесленных кварталов. Их подгоняли патрули опричников, которые, словно овчарки, сгоняли человеческое стадо в загоны, отведённые для простонародья. На лицах людей застыла странная смесь: страх, перемешанный с угрюмым любопытством, и поверх всего — тонкий слой показного верноподданнического энтузиазма, нанесённый, словно штукатурка на ветхую стену. Ибо не проявить энтузиазм в такой день означало навлечь на себя подозрение, а подозрение в Снежной, как известно, лечили исключительно в каменоломнях Глупова.       Итэр, оставив Паймон на постоялом дворе под бдительным, хоть и ворчливым, присмотром Ермила Подколодного — ибо брать с собой летающую спутницу, чей рот открывался чаще, чем ворота тюрьмы, было бы чистым безумием, пробирался сквозь толпу, стараясь не привлекать внимания. Он понимал, что сегодняшний день — редчайший шанс увидеть всех ключевых игроков этой ледяной шахматной партии вблизи, оценить расстановку сил, запомнить лица, жесты, взгляды. Встреча с человеком Пульчинеллы была назначена на вечер, а до тех пор он был просто наблюдателем. Пылинкой в глазу ледяного великана. Но пылинкой, которая умела смотреть и запоминать.       Ледяная площадь — Ледяной Плац — представляла собою зрелище, способное вызвать оторопь даже у самого закалённого путешественника. Огромное, идеально ровное пространство, вымощенное отполированными до зеркального блеска ледяными плитами, в которых, словно в чёрной воде, отражалось серое, набухшее снегом небо. По периметру площадь была окружена колоннами из голубого льда, увенчанными статуями воинов в древних доспехах — одни говорили, что это изображения героев войн Белого царя, другие — что это застывшие навеки предатели, обращённые в лёд самой Царицей. Истина, как водится, была где-то посередине, то есть никому не известна.       В центре площади возвышался высокий помост, сложенный из массивных ледяных блоков, и на нём, словно на алтаре какого-то неизвестного божества, стоял трон. Он был вырезан, казалось, из цельной глыбы синего льда, и в глубине его, при определённом освещении, можно было разглядеть мерцающие искры — то ли вмороженные драгоценные камни, то ли пойманные души, то ли просто оптический обман.       Вдоль периметра, через равные промежутки, застыли шеренги опричников в парадной броне. Они стояли неподвижно, словно ледяные изваяния, и лишь лёгкий пар, вырывавшийся из-под глухих шлемов, выдавал в них живых людей. Над площадью, словно гигантские копья, нависали шпили Заполярного дворца — острые, блестящие, пронзающие низкие тучи.       Итэр, протолкавшись в первые ряды толпы, отведённой для «почётных горожан» (коими считались купцы третьей гильдии и выше), занял позицию, откуда хорошо просматривался и помост, и часть трибун для знати. Он быстро огляделся, подмечая знакомые лица. Вон, у самой ограды, вертится юркая фигурка Тимофея Знобишина — вольный слухач, казалось, был вездесущ, как таракан, и столь же живуч. Его глазки-бусинки так и шныряли по сторонам, вбирая в себя каждую деталь, каждое оброненное слово. Чуть поодаль, в толпе, Итэр заметил нескольких субъектов в неприметной серой одежде, которые не глазели на помост, а внимательно изучали лица окружающих. Агенты баронессы Шереметевой, вне всякого сомнения. Тайная полиция Её Величества работала и в праздники.       На специальных трибунах, устланных мехами и украшенных серебряными флагами, рассаживалась знать Снежной — альвы-аристократы в старомодных, но роскошных одеяниях, высшие чины Фатуи, чьи мундиры сверкали золотым и серебряным шитьём, и представители богатейших купеческих домов. У самого помоста, словно скала, возвышался генерал-майор Зиновий Громов. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и его лицо, высеченное, казалось, из серого гранита, не выражало ничего, кроме мрачной, всепоглощающей сосредоточенности. Рядом с ним, подобно хищной птице, замерла капитан Зоя «Вьюга» Метель. Её алые волосы, собранные в тугой хвост, казались единственным ярким пятном в этом море серого, белого и серебряного. Она командовала оцеплением, и её холодные, серые глаза неустанно обшаривали толпу.       Внезапно тишину, висевшую над площадью, разорвали звуки труб — протяжные, холодные, лишённые всякой радости. Толпа, до того гудевшая, как рой рассерженных пчёл, мгновенно замерла. Тысячи голов повернулись в сторону ворот Заполярного дворца, которые медленно, с торжественным скрипом, начали отворяться.       Из ворот выехала процессия. Впереди — отряд гвардейцев в сверкающих доспехах, за ними — музыканты, извлекавшие из своих ледяных труб звуки, похожие на вой северного ветра. А затем появились носилки. Они были увиты белоснежным мехом и серебряной парчой и покоились на плечах четырёх рослых альвов-волкодлаков в парадных мундирах. Это была гвардия капитана Радомира — элита, служившая лично Царице.       В носилках восседала Она.       Итэр, до того видевший Царицу лишь в своих тревожных снах да на скупых описаниях, замер. Она была именно такова, какой её рисовали слухи и легенды. Неземная, бледная красота, в которой не было ни капли человеческого тепла. Белоснежные волосы, ниспадавшие тяжёлыми волнами до самого пола носилок, казались сотканными из инея и лунного света. Глаза — глубокого сапфирового оттенка — смотрели поверх толпы, куда-то вдаль, в одной ей ведомую точку. Они были прекрасны и пусты, словно замёрзшие озёра. На ней было тяжёлое платье из серебристо-голубого шёлка, расшитое узорами, напоминавшими снежинки и инеевые цветы, и пышная накидка из белого песцового меха, скреплённая на плече массивной брошью в виде герба Снежной.       Она не улыбалась. Она не махала рукой. Она просто сидела, прямая и неподвижная, словно ледяная статуя, и от неё веяло таким холодом, что, казалось, даже снег вокруг начинал падать медленнее, словно не смея тревожить её покой. Рядом с носилками, чуть позади, бесшумно ступая по льду, следовал Буран — огромный белый пёс, чья шерсть искрилась на свету, а умные, янтарные глаза смотрели на мир с выражением древней, нечеловеческой печали.       По толпе пронёсся едва слышный шёпот, похожий на шелест сухих листьев: «Ледера Предвестников нет... Говорят, ещё утром уехал в Глупов по срочному делу...» Итэр нахмурился. Пьеро не было рядом с Царицей. Это было странно. Очень странно.       Царица, поддерживаемая двумя гвардейцами, поднялась на помост и заняла своё место на троне. Буран лёг у её ног, положив огромную голову на лапы и не сводя глаз с толпы. Генерал Громов, чеканя шаг, поднялся следом и, повернувшись лицом к народу, начал говорить.       Речь его была под стать всему окружающему — сухая, отрывистая, полная казённых фраз, которые, казалось, были вырезаны из того же льда, что и колонны вокруг. Он говорил о «порядке», о «верности», о «непреклонной воле Её Величества», о «врагах, которые не дремлют, но будут сокрушены железной рукой опричнины». Голос его, лишённый каких-либо эмоций, разносился над площадью, и слова его падали в толпу, словно ледяные глыбы.       Толпа слушала в гробовом молчании. Лишь иногда, в паузах, раздавались жидкие, неуверенные хлопки, которые тут же гасли, словно свечи на ветру. Итэр наблюдал за лицами. Царица, сидевшая на троне, казалась совершенно отстранённой. Её взгляд был устремлён куда-то поверх голов, в серую, снежную мглу. Громов говорил, но она его словно не слышала. Она была здесь, но в то же время бесконечно далеко. Капитан Зоя Метель, стоявшая у края помоста, напротив, была напряжена до предела. Её пальцы сжимали рукояти парных клинков, а взгляд беспрестанно обшаривал толпу, крыши, окна — всё, что могло представлять угрозу.       Итэр, повинуясь какому-то безотчётному чувству, тоже поднял глаза к крышам зданий, окружавших площадь. И в этот момент он заметил это. Странное движение. Тень, мелькнувшая за ледяным парапетом одного из особняков и тут же исчезнувшая. Слишком быстрая для случайного прохожего, слишком целенаправленная для птицы. Итэр насторожился. Что-то было не так.       Генерал Громов закончил свою речь и, повернувшись к Царице, склонил голову в поклоне. Царица, словно очнувшись от забытья, медленно приподнялась, видимо, собираясь удалиться. И в этот самый момент, когда внимание всех было приковано к помосту, а напряжение достигло пика, воздух наполнился свистом.       Свист этот был тонким, зловещим, похожим на пение сотен разъярённых змей. И вслед за ним с разных сторон: с крыш, из-за ледяных колонн, даже, казалось, из самой гущи обезумевшей толпы — в сторону помоста полетели стрелы. Они были черны, словно вырезанные из самой ночи, оперение их было тёмным, почти незаметным на фоне серого неба, а наконечники блестели чем-то маслянистым, переливающимся в скупом свете. Яд. Вне всякого сомнения.       Толпа взорвалась. Крики ужаса, вопли боли, топот сотен ног, давящих друг друга в панике, — всё это слилось в единый, душераздирающий гул. Опричники, застигнутые врасплох, на какое-то мгновение замерли — это было то самое мгновение растерянности, на которое и рассчитывали нападавшие. Генерал Громов, чьё лицо исказилось гримасой ярости, выхватил меч и, перекрывая шум, прорычал команды. Зоя Метель, словно дикая кошка, метнулась к Царице, прикрывая её своим телом, но стрелы летели слишком густо, слишком много их было.       Итэр действовал, не размышляя. Его тело, прошедшее через сотни битв, среагировало быстрее, чем разум успел отдать приказ. Он выхватил меч и, прорываясь сквозь обезумевшую, орущую, давящую друг друга толпу, бросился к помосту. Его клинок превратился в размытое серебристое пятно, рассекающее воздух с едва слышным, певучим звоном. Он отбивал стрелы одну за другой — справа, слева, сверху, прикрывая пространство перед собой и часть помоста, где, словно ледяное изваяние, стояла Царица.       Одна стрела, пущенная с особой, злобной точностью, летела прямо в неё. Царица, казалось, даже не заметила опасности — она стояла неподвижно, глядя на происходящее с тем же ледяным спокойствием, с каким смотрела на толпу минуту назад. Итэр, в отчаянном прыжке, перехватил стрелу мечом в сантиметре от её бледного, прекрасного лица. Наконечник, звякнув о сталь, отлетел в сторону, оставив на ледяной плите глубокую царапину.       Их взгляды на мгновение встретились. В сапфировых глазах Царицы Итэр не увидел ни страха, ни благодарности. Там было лишь холодное, изучающее любопытство — так, должно быть, смотрит учёный на редкий, неизвестный науке вид насекомого. Но в глубине этих глаз, где-то очень далеко, ему почудилась искра — крошечная, почти угасшая, но всё ещё тлеющая. Искра удивления.       Опричники, опомнившись от первого шока, начали действовать. С лязгом и грохотом они сомкнули щиты, образовав вокруг помоста непроницаемую стену. Генерал Громов, чей голос, казалось, перекрывал даже шум битвы, лично руководил обороной, выкрикивая короткие, рубленые команды. Зоя Метель, с клинками в обеих руках, кружилась вокруг Царицы, словно вихрь, отбивая стрелы одну за другой. Она бросила на Итэра быстрый, острый взгляд — в нём читалась оценка, смешанная с подозрением. «Кто ты такой, чужеземец, и почему ты здесь?» — спрашивал этот взгляд.       Стрелы продолжали лететь, но теперь их встречала организованная защита. Они со звоном ударялись о щиты, отскакивали от клинков, вонзались в ледяные плиты. Буран, огромный белый пёс, глухо рычал, закрывая Царицу своим массивным телом, но не двигался с места. Он словно ждал команды, которой не было.       Когда поток стрел начал иссякать, и на площади воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и криками опричников, зачищающих периметр, произошло то, чего никто не ожидал. Из толпы, прорвав оцепление с нечеловеческой, звериной силой, вырвалась фигура в чёрном плаще. Это был не стрелок, не лучник, прячущийся в тени. Это был убийца. Он двигался с невероятной, сверхъестественной скоростью, явно усиленный магией или древней альвийской кровью. Его лицо было искажено гримасой фанатичной ярости, а в руке он сжимал короткий, широкий меч.       Он не стал приближаться. Вместо этого он, с нечеловеческой силой, метнул свой меч, словно копьё, прямо в Царицу. Клинок, вращаясь в воздухе с жутким, воющим свистом, понёсся к своей цели.       Громов и Зоя, занятые другими нападавшими, не успевали среагировать. Буран вскочил, но меч летел выше, целясь прямо в грудь Царицы. Итэр рванулся вперёд, но понял, что не успевает. Расстояние было слишком велико. Время, казалось, застыло, превратившись в вязкий, ледяной студень.       И в этот самый миг, когда, казалось, всё было кончено, когда смерть уже протянула свою костлявую руку к ледяному сердцу Снежной, из воздуха, словно соткавшись из самой метели, перед Царицей возникла фигура.       Высокая, закутанная в длинный, чёрный плащ, подбитый серебристым мехом. Пьеро. Он появился в вихре ледяной крошки, которая, закружившись, опала к его ногам. Никто не видел, откуда он взялся. Он просто возник, словно призрак, словно материализовавшаяся тень. Его правая рука была вскинута в защитном жесте, и он, не колеблясь ни секунды, принял летящий меч на себя.       Клинок с глухим, влажным, отвратительным звуком, какой бывает, когда мясник вонзает нож в тушу, пронзил его левое плечо. Он вошёл спереди и вышел сзади, окрасив серебристый мех плаща в алый цвет.       Пьеро не издал ни звука. Ни стона, ни крика, ни даже сдавленного вздоха. Он стоял, заслоняя Царицу своим телом, и смотрел на убийцу своим единственным видимым глазом — ярко-голубым, холодным, как осколок льда, но в то же время полным какого-то смертельного, всепоглощающего спокойствия. Кровь, горячая, алая, такая чужеродная в этом царстве вечной мерзлоты, начала пропитывать его плащ, стекая по чёрной ткани тяжёлыми, густыми каплями.       Убийцу, метнувшего меч, настигла Зоя Метель. Она двигалась с той же нечеловеческой скоростью, что и он, и даже быстрее. В несколько молниеносных, выверенных движений, похожих на танец смерти, она обезоружила его, вывернула руки за спину с такой силой, что послышался хруст ломаемых костей, и прижала лицом к ледяным плитам. Генерал Громов, чьё лицо, и без того не отличавшееся румянцем, стало цвета мела, но с тёмными, багровыми пятнами ярости на скулах, отдавал команды. Его голос, сорвавшийся на рык, разносился над площадью:       — Зачистить периметр! Всех подозрительных — в кандалы! Живым брать только тех, кто может говорить!       Опричники, словно псы, спущенные с поводка, бросились в толпу, хватая всех, кто казался им подозрительным. Ещё несколько нападавших, скрывавшихся среди зевак, были схвачены и обезврежены.       Итэр остался стоять у помоста, тяжело дыша, с мечом в опущенной руке. Он смотрел на Пьеро, на кровь, капающую на белый лёд, и чувствовал, как в груди у него что-то переворачивается. Этот человек, этот загадочный Предвестник, которого он считал врагом, только что, не раздумывая, отдал свою жизнь за Царицу. Или почти отдал.       А затем произошло то, что, возможно, потрясло Итэра даже больше, чем само покушение. Царица, которая всё это время стояла неподвижно, словно всё происходящее её не касалось, вдруг сделала шаг. Один маленький, почти незаметный шаг вперёд, к Пьеро.       Она подняла руку — бледную, тонкую, с длинными, изящными пальцами — и коснулась его щеки. Этого жеста никто из присутствующих не ожидал. Громов, Зоя, опричники, даже Буран — все замерли, поражённые. Итэр, стоявший достаточно близко, увидел то, что, возможно, не видел больше никто. В её ледяных, сапфировых глазах на какое-то ничтожное мгновение мелькнуло что-то живое. Что-то, похожее на страх. На боль. На растерянность. Эмоции, которых, как все считали, в ней не осталось вовсе.       Она заговорила. Её голос был тихим, почти шёпотом, но в мёртвой тишине, воцарившейся на помосте, Итэр расслышал каждое слово.       — Ты... — произнесла она, и в этом единственном слове было столько всего — и гнев, и облегчение, и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. — Ты должен был быть в Глупове...       Пьеро, несмотря на боль, на кровь, на торчащий из плеча клинок, криво усмехнулся. Его губы дрогнули в подобии улыбки.       — Я вернулся, — ответил он, и голос его, хоть и ослабленный, звучал твёрдо. — Разве я мог оставить Вас одну?       Она отвела взгляд. Маска ледяного спокойствия, словно занавес, опустилась на её лицо, скрыв все эмоции. Но Итэр, продолжавший смотреть, заметил, как дрогнули её пальцы, всё ещё касавшиеся его щеки. Эта дрожь сказала ему больше, чем тысяча слов. Лёд треснул. Совсем чуть-чуть, но треснул.       На помост, чеканя шаг, поднялась баронесса Мирослава Шереметева. Она была в своём безупречном, чёрном с серебром мундире, который сидел на ней, словно вторая кожа. Её короткие пепельные волосы были уложены волосок к волоску, а на левой щеке, словно боевая отметина, белел тонкий вертикальный шрам. Её лицо было маской холодного, профессионального спокойствия, но в глубине её серебристых глаз Итэр уловил что-то, похожее на досаду. Словно хищник, у которого из-под носа увели добычу.       Она отрывисто, властно отдавала приказы, командуя оцеплением, приказывая увести раненого Пьеро в дворцовый лазарет и взять под стражу всех, кто вызвал хоть малейшее подозрение. Её взгляд, острый, как лезвие бритвы, скользнул по Итэру, задержавшись на нём на долю секунды дольше, чем на остальных. В этом взгляде читалось: «Ты здесь, чужеземец. Ты дрался. Ты защищал Её Величество. Это интересно. Очень интересно. Я запомню тебя».       Пьеро, поддерживаемый двумя гвардейцами, уходил с помоста. Он отказался от носилок и шёл сам, хотя каждый шаг, видимо, причинял ему невыносимую боль. Кровь продолжала сочиться из раны, оставляя на белом льду алый след. Он не позволил вынуть меч на месте — то ли из гордости, то ли по какой-то иной, одному ему ведомой причине.       Царица, больше не глядя ни на кого, села в свои носилки. Её лицо снова было непроницаемо, словно ледяная маска. Процессия, под звуки всё тех же холодных, заунывных труб, двинулась обратно к воротам Заполярного дворца. Толпа, всё ещё охваченная паникой, постепенно рассасывалась, подгоняемая грубыми окриками и древками алебард опричников.       Итэр остался стоять на опустевшей площади, глядя вслед удаляющейся процессии. Он понимал, что теперь он точно попал в поле зрения всех ключевых сил этой ледяной игры. И каждая из них захочет использовать его в своих целях.       Где-то в подвалах Заполярного дворца, в сырой, пропахшей кровью и страхом камере, генерал Громов и баронесса Шереметева склонились над схваченным убийцей — тем самым, что метал меч. Его руки были вывернуты и прикованы к стене, лицо разбито, но в глазах горел фанатичный, безумный огонь.       — Кто послал тебя?! — рычал Громов, сжимая в руке плеть. — Говори, падаль!       Убийца, сплюнув кровь, рассмеялся хриплым, лающим смехом.       — «Бледная Корона»... — прохрипел он. — Мы вернём истинный порядок! Смерть узурпаторше! Смерть лже-Царице!       Он хотел сказать что-то ещё, но внезапно его тело содрогнулось в конвульсиях. Изо рта пошла пена, и он обмяк, уставившись в потолок остекленевшими глазами. Яд, спрятанный в зубе, сделал своё дело.       Шереметева, наблюдавшая за допросом с холодным, брезгливым выражением лица, произнесла:       — Всё ясно. Орден «Бледная Корона». Они перешли от слов к делу. Нужно доложить Её Величеству и готовить ответные меры.       Громов, мрачно кивнув, вышел из камеры. Никто из них не заметил лёгкой, довольной усмешки, промелькнувшей на губах баронессы.       Итэр, понимая, что оставаться на площади, где каждый второй опричник смотрит на него с подозрением, опасно для жизни, попытался смешаться с редеющей толпой и незаметно ускользнуть. Но не тут-то было. Дорогу ему преградила капитан Зоя Метель. Она стояла, уперев руки в бока, и её холодные, серые глаза буравили его насквозь.       — Купец Иван Петров, — произнесла она голосом, в котором не было и намёка на приветливость. — Или как там тебя на самом деле. Ты дрался хорошо. Слишком хорошо для торговца, который, по твоим словам, «раньше был наёмником». И ты защищал Её Величество. Я этого не забуду.       Она сделала паузу, сверля его взглядом.       — Но я также не забуду, что ты оказался здесь в нужный момент. В самый нужный момент. Словно ждал.       — Я просто оказался в толпе, — ровно ответил Итэр, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. — Я хотел увидеть Царицу.       Зоя усмехнулась — холодно, недобро.       — В Снежной не бывает «просто». За тобой будут следить, «купец». И если я узнаю, что ты хоть как-то связан с этим... — она положила руку на рукоять одного из своих клинков, — я лично вырежу твоё сердце. И скормлю его Бурану.       Она развернулась и ушла, оставив Итэра в одиночестве. Он понял, что теперь он под колпаком не только у тайной полиции Шереметевой, но и у опричнины.       Не успел Итэр отойти на несколько шагов, как из узкого переулка, словно чёртик из табакерки, выскочил Тимофей Знобишин. Его глаза горели, а лицо выражало крайнюю степень возбуждения.       — Господин Итэр! — зашептал он, приплясывая от нетерпения. — Вы герой дня! Вас видели! Вы отбивали стрелы! Вы защищали Царицу! Но это опасно, очень опасно! Теперь за вами будут следить все!       Он, захлёбываясь, вывалил на Итэра поток информации, собранной, видимо, за последние полчаса:       — Стрелы, которыми стреляли, были отравлены! Тем же самым ядом, что использовали при диверсиях в порту, на складах Кречетова! Мои люди в страже подтвердили! А убийца, тот, что с мечом, перед смертью кричал о «Бледной Короне»! Кричал, что они вернут «истинный порядок»!       Он перевёл дух и, понизив голос до едва слышного шёпота, добавил:       — Но главное, господин Итэр, — все в городе шепчутся о Пьеро. Как он оказался на площади? Ещё утром его видели уезжающим в Глупов! Свита, экипаж, всё честь по чести! Как он вернулся? Магия? Телепортация? Или... — он сделал многозначительную паузу, — он знал о покушении? Знал и не предотвратил?       И, не дожидаясь ответа, Знобишин юркнул обратно в переулок, растворившись в тенях.       На постоялом дворе «У семи ветров» Итэра встретила насмерть перепуганная Паймон. Она металась по каморке, словно запертая в клетке птица, и, увидев его, бросилась навстречу, чуть не плача.       — Итэр! — воскликнула она. — Я слышала! На площади стреляли! Взрывы! Крики! Ты цел?! Что случилось?! Тебя не ранили?!       Итэр, успокаивая её, коротко рассказал о покушении, о своём участии и, самое главное, о поступке Пьеро. Паймон слушала, открыв рот, и её глаза становились всё больше и больше.       — Этот Пьеро... — прошептала она, когда Итэр закончил. — Он же мог умереть! Он закрыл её собой... Он что, правда любит Царицу? По-настоящему?       Ермил Подколодный, который, как выяснилось, всё это время стоял за дверью и подслушивал, мрачно заметил:       — Любит не любит — дело тёмное. Только теперь в городе начнётся такое... Всех начнут трясти. Всех, кто хоть как-то косо посмотрел. И вас, господин, в первую очередь. Слишком вы на виду. Слишком. Я бы на вашем месте затаился. Надолго.       Оставшись один в своей каморке, Итэр сел на жёсткую кровать и принялся анализировать произошедшее. Всё, казалось бы, указывало на «Бледную Корону». Стрелы с ядом, уже использованным в порту. Убийца, выкрикивающий лозунги ордена. Всё слишком очевидно, слишком... подстроено. Словно кто-то хотел, чтобы все подумали именно так. Чтобы тень подозрения пала на орден, а истинный заказчик остался в тени.       Кто? Баронесса Шереметева, чья власть и влияние напрямую зависят от страха и нестабильности? Покушение, даже неудачное, даёт ей карт-бланш на усиление репрессий, на «чистки», на расширение полномочий её тайной полиции. Генерал Громов? Его преданность государству не вызывает сомнений, но его методы... Он тоже выигрывает от усиления военной мощи и подавления любой оппозиции. Или сама «Бледная Корона» действует так нагло и открыто, чтобы посеять панику и показать свою силу?       Он вспомнил взгляд Царицы, обращённый к Пьеро. В этом взгляде было что-то настоящее, живое. То, что он увидел, — это не просто отношения правителя и слуги. Это нечто гораздо более глубокое, личное. Это — ключ. Ключ к пониманию всей этой ледяной головоломки.       Ночь опустилась на Снежноград, принеся с собой тишину, нарушаемую лишь воем ветра да далёким лаем собак. Итэр не спал. Он вышел на крышу постоялого двора, чтобы глотнуть свежего, морозного воздуха и привести мысли в порядок. Луна, наконец, пробилась сквозь тучи, заливая город призрачным, серебристым светом.       Она ждала его там. Евгения Орлова. Стояла у самого края крыши, закутанная в свой неизменный тёмный плащ, и смотрела на Заполярный дворец, чьи шпили искрились в лунном свете. Она не была ранена, но выглядела напряжённой, собранной.       — Ты сегодня был на площади, — произнесла она, не оборачиваясь. — Ты защищал Её Величество. Пьеро это видел. Он велел передать тебе... благодарность. И приглашение.       — Приглашение? — переспросил Итэр. — Куда?       — Во дворец, — ответила Евгения, наконец повернувшись к нему. Её янтарные глаза блеснули в темноте. — Завтра. Он хочет говорить с тобой. Один. О том, что произошло сегодня. И о том, что должно произойти.       Итэр почувствовал, как сердце его забилось чаще. Это был шанс. Тот самый шанс, которого он ждал с момента прибытия в Снежную. Шанс проникнуть в самое сердце ледяного царства и получить ответы.       Евгения, словно прочитав его мысли, предупредила:       — Будь осторожен. Во дворце у стен есть уши. И глаза. Особенно уши баронессы. И не доверяй никому. Даже тем, кто кажется друзьями. Особенно тем, кто кажется друзьями.       И, не дожидаясь ответа, она спрыгнула с крыши и растворилась в ночи.       Утро следующего дня выдалось ясным и морозным. Солнце, редкий гость в этих краях, заливало город холодным, но ярким светом, заставляя ледяные шпили и стены сверкать, словно бриллианты. Итэр готовился к визиту. Он тщательно умылся, привёл в порядок одежду. Ермил, ворча, принёс ему «чистый» кафтан тёмно-синего сукна — простой, без украшений, но добротный и приличный.       — Во дворец в лохмотьях не ходят, — пояснил он. — И голову держи прямо, но глаза опускай. Там это ценят. И не болтай лишнего. Слушай, запоминай, но молчи. Язык твой — враг твой.       Паймон, разумеется, заявила, что пойдёт с ним. Итэр, проявив чудеса дипломатии и твёрдости, убедил её остаться. Это слишком опасно. Если что-то пойдёт не так, она должна быть в безопасности и, возможно, сможет помочь ему выбраться. Паймон, надувшись, согласилась, но взяла с него обещание, что он вернётся.       Итэр взял с собой только меч и, на всякий случай, амулет с символом «Бледной Короны», спрятанный в потайном кармане.       Евгения ждала его у условленного места — неприметной калитки в стене, окружавшей дворцовый комплекс. Она вела его не через парадные ворота, сверкающие золотом и серебром, а через узкие, тёмные коридоры, проложенные, казалось, в толще ледяных стен. Те самые тайные ходы, о которых говорил Дед Тихон. Они шли в полумраке, мимо спящих или подкупленных стражников, и единственными звуками были их шаги, эхом отдававшиеся под сводами, да капанье воды где-то вдали.       Итэр ощущал холод, исходящий от самих стен. Это был не обычный мороз, а какой-то иной, глубинный, пронизанный древней магией. Дворец казался живым существом, огромным ледяным зверем, в чреве которого они сейчас находились. Он дышал, он слушал, он запоминал.       Наконец, Евгения остановилась у неприметной двери и, кивнув Итэру, бесшумно удалилась. Итэр толкнул дверь и вошёл.       Он оказался в комнате, которая разительно отличалась от холодного великолепия, виденного им в других частях дворца. Это были личные покои Пьеро. Здесь царил полумрак, разгоняемый лишь пламенем нескольких свечей. Вдоль стен высились стеллажи, уставленные книгами в древних, кожаных переплётах, свитками, непонятными артефактами, назначение которых было неясно. Пахло старыми бумагами, воском и какими-то сухими травами. Аскетично, но в то же время чувствовалось, что здесь обитает человек глубокого ума и древних знаний.       На низкой кушетке, застеленной тёмным мехом, полулежал Пьеро. Его левое плечо было туго перевязано, повязка слегка окрасилась кровью, но выглядел он на удивление бодрым для человека, которого накануне пронзили мечом. Его правый, ярко-голубой глаз смотрел на Итэра изучающе, с холодным, но не враждебным интересом.       — Путешественник Итэр, — произнёс он. Голос его был слабым, но твёрдым, в нём не было и тени страдания. — Я много слышал о тебе. И вчера увидел своими глазами. Ты дрался храбро. Ты защитил Её Величество. Я этого не забуду.       Итэр, поклонившись, ответил:       — Вы закрыли её собой. Почему?       Пьеро несколько секунд молчал, глядя куда-то в пространство. Затем его губы тронула едва заметная, горькая усмешка.       — Потому что её жизнь... важнее моей, — ответил он. — Важнее всего. Ты пришёл сюда, в Снежную, чтобы найти ответы. О Бездне. О своей сестре. Я могу помочь тебе. Но взамен ты поможешь мне. Защитить её. Узнать, кто стоит за вчерашним покушением. Это не «Бледная Корона». Это кто-то внутри. Кто-то, кому она доверяет.       Пьеро, превозмогая боль, изложил Итэру свои подозрения. Он был убеждён, что покушение было организовано не орденом, а кем-то из ближайшего окружения Царицы, чтобы подставить «Бледную Корону» и спровоцировать волну репрессий, которая укрепит власть истинного заказчика. Главными подозреваемыми, по его мнению, были баронесса Шереметева и, в меньшей степени, генерал Громов.       — Шереметева выигрывает от хаоса, — говорил Пьеро. — Её тайная полиция получает новые полномочия, новые ресурсы. Она фанатично предана идее «очищения», но не лично Царице. Она предана своей идее порядка, в котором нет места ни жалости, ни сомнениям. Громов... он честен, но ограничен. Он — идеальный инструмент в руках того, кто умеет им управлять. Яд, использованный на стрелах, — это ключ. Выясни, кто его изготовил. Узнай, как убийцы проникли на площадь. И главное — найди связь между ними и теми, кто отдал приказ.       Он протянул Итэру сложенный листок бумаги.       — Здесь имя. Алхимик по прозвищу «Сурьма». Он держит лабораторию в Нижнем городе, в Кожевенном переулке. Он мог изготовить яд или знать, кто его заказал. Начни с него. Будь осторожен. Шереметева уже заинтересовалась тобой. Если она узнает, что ты работаешь на меня, она уничтожит тебя, не колеблясь. И ещё... Царица. Она... изменилась после вчерашнего. Я чувствую это. Не пытайся приблизиться к ней. Пока.       Евгения вывела Итэра тем же тайным путём. У выхода из дворца, в узком, тёмном переулке, она остановила его и, глядя прямо в глаза, произнесла:       — То, что ты слышал от Пьеро... не говори никому. Даже своей летающей подруге. Здесь даже у льда есть уши. И помни: я наблюдаю за тобой. Не разочаруй меня.       Итэр кивнул и, сжимая в руке записку с адресом, направился в Нижний город. Он понимал, что вступил в игру на стороне самого загадочного из Предвестников. И теперь его цель была не просто найти сестру, но и спасти Царицу от невидимого врага, который, возможно, был ближе, чем кто-либо мог предположить.       А на крыше одного из домов, провожая его удаляющуюся фигуру взглядом, стояла баронесса Мирослава Шереметева. Она была одна. Лёгкий ветерок играл прядями её пепельных волос. На её тонких губах играла холодная, едва заметная улыбка.       — Интересно, — прошептала она, ни к кому не обращаясь. — Пьеро нашёл себе нового пса. Что ж, посмотрим, как долго этот пёс протянет в нашей ледяной своре. Очень любопытно.       Она развернулась и исчезла в тени, словно её и не было. А снег всё падал и падал, заметая следы и готовя сцену для нового акта этой бесконечной, ледяной драмы.