Пэйринг и персонажи
Метки
Описание
Джеймс Барнс — самое одинокое существо во вселенной.
Посвящение
Моей дорогой и любимой Баронессе Каарикуно.
Себу и Даниэлю в скафандрах.
По ту сторону стекла
22 декабря 2025, 08:00
I'm pleading, Please, oh please
On my knees repeatedly asking
Why it's got to be like this?
Is this living free?
Twenty One Pilots «Ode to Sleep»
Рассказ о моей жизни можно сжать до размеров этой проклятой комнатки. Мы с Джеймсом были подростками, когда это случилось. Когда нас с ним разлучили и в то же время привязали друг к другу, навсегда. Поставили между нами этот ебаный, почти невидимый непроходимый барьер, будь он сотню, тысячу раз проклят, это уже ничего не изменит. Наша привязанность друг к другу стала нашим злейшим врагом. Джеймс… Я надеюсь, после моей смерти он найдёт в себе силы выбраться. Стать свободным и независимым, даже если он уже не помнит, что это может значить. И ни при каких условиях, ни к кому и никогда больше не привязываться. Я всегда был слабым. Слебее Джеймса, намного, но его это никогда не отвергало. Мы были братьями, не по крови, но по духу. Стояли друг за друга всё наше непростое и, откровенно говоря, нищее детство. Я тогда, помню, всё время думал о том, где достать еду и кров на эту ночь, Джеймс думал о том же. А ещё как защитить меня, да, этого у него было не отнять. Никогда и нечем. В то время у нас не было ничего: не еды, не жилья, но мы были друг у друга. Как вскоре оказалось, мы не достаточно осознавали наше счастье в тот период жизни. Познакомились мы с Джеймсом в тот день, когда его родители и мои опекуны погибли в страшной схватке при очередной битве между враждебно настроенными друг против друга городами. Как мы вдвоем потом выяснили, день нашего с ним знакомства плохо отпечатался в памяти обоих. Помню, как я тогда боялся. Как плакал, звал маму и молился всем богам, которых только мог вспомнить своей детской головушкой. Джеймс плакал вместе со мной. Разделяя один страх на двоих, мы вдвоем прятались в подвале от страшной битвы, что происходила наверху, прямо над нашими головами. А когда всё стихло и мы нашли в себе смелость вылезти на поверхность, мы даже их тела не нашли. Под скупыми словами «пропал безвести» прятались ужасные картины изуродованных трупов, в которых мы вдвоем пытались разглядеть родные лица, но в конце концов так и не сумели. Джеймс первый взял себя в руки спустя несколько дней переживания потери. Первый встал на ноги и, совсем по-детски утерев последнюю слезу, заявил, что пора нам искать, где нам теперь жить. В тот момент я, помню, даже не задумался о том, почему он сказал «нам». И что именно это сотню раз проклятущее «мы со Стивом» будет для нас значить потом, в будущем. С того дня мы выживали как могли, и всегда были вместе. Кто бы сколько еды не нашёл или не украл, мы постоянно делили это поровну, как и кусок старого одеяла, которое мы таскали за собой и которым вместе укрывались холодными ночами. Тогда даже любые проблемы с законом и агрессией со стороны горожан всегда приходились на нас, обоих. В какой-то момент мне стало казаться, что даже мысли мы стали делить на двоих. Жаль, правда, он не мог поделиться со мной своей физической силой, может быть, тогда наша жизнь бы обернулась совсем по-другому. Тот день был таким же серым, голодным и тревожно-скучным, как и все предыдущие. Джеймс скучающим тоном сообщил, что слышал, как к нам заявится какой-то корабль с важными гостями. Как же противно мне тогда было. «Важные гости» скорее всего были теми существами с какой-то там организации, которая «несла мир и порядок» во всю Вселенную. Нам-вот принесла, мы видели. В тот день мы сделали много ошибок, о которых я в последствии жалел каждую секунду своей проклятой жизни. Но главной из них было выйти из нашего старенького укрытия на большой базар и поглазеть на новоприбывших гостей. Вообще, туристы в наших краях редко встречались: даже для них наша планета была слишком экстремальной, бедной и неинтересной. А тут целая делегация дядек в дорогих костюмах на красивом и действительно огромном корабле! На главном проходе базара творилась какая-то суматоха, и мы пошли туда. Шум и гам, прерывающийся непонятными протестующими криками, было слышно ещё на подходе, но не видно из-за огромной толпы собравшегося народа. Мы вместе стали протискиваться меж людей, ближе, к источнику шума. Всё, чтобы увидеть кучку молодых парней нашего с Джеймсом возраста, стоявших по середине прохода на коленях, с поднятыми вверх руками и трясущимися от животного страха ногами. Над каждым из них стояло по военному с нацеленными на их головы винтовками. Прежде, чем мы успели разглядеть ещё что-нибудь, один из вооруженных солдат, прочесывающих толпу, схватил Джеймса за руку и поволок в центр, к остальным парням. Меня схватил другой и, держа на месте, силой сдерживал мои протестующие крики. Так мы оказались разделены, впервые за долгое время. Пока ещё не почти невидимым барьером. Как позже оказалось, «важные гости» хотели поглазеть на известный в узких кругах рабовладельческий рынок на нашей планете. И плевать, что в столице этим делом публично никто не занимался. Гости захотели рынок — рынок им организовали. Джеймса выставили на показ парой минут позже, так как гости были уже на подходе. Один из них особенно выделялся: высокий рост, красная кожа и отсутствие носа. При обращении на него внимания абсолютно всех военных и общее поведение гостя давало понять, что он здесь явно не последний человек. Они о чем-то тихо переговаривались с главой города, шагая нога в ногу, как давние друзья и совсем не замечая суматохи вокруг. Глава города, как я увидел сквозь пальцы руки, закрывающие мне рот и часть глаз, небрежным жестом махнул в сторону парней, стоящих на коленях, предлагая, похоже, выбирать. Блядство. Красномордый гость прошагал ровно к Джеймсу и тут же поднял, совсем не церемонясь, схватил его за подбородок и задрал наверх. Джеймс, кажется, не плюнул в его наглую морду только потому, что меня, как же как и его, на мушке держал военный. — Какой волевой мальчик, совсем на раба не похож, — в голос заржал красномордый, — Вот его возьму, если ты не возражаешь, Вондо. — Конечно, Иоганн, — учтиво улыбнулся глава города, — Подготовьте его к отлёту, чтобы к вечеру был готов! — обратился он к военному, что держал Джеймса. — Нет! — тут же запротестовал Джеймс, — Отпустите меня, пустите! Он орал и вырывался, кричал, кусался и бился, пока его уводили. Позволить этого было нельзя. Я так же начал кричать и привлекать к себе внимание расслаблено выдохнувших горожан. Те были слишком довольны тем, что сегодня судьба-беда обошла конкретно их семью стороной и тихо начали разбегаться по домам. А мы с Джеймсом всё орали и мычали в, закрывающие нам рты, руки. В какой-то момент кто-то громко крикнул «Стойте» и я, воспользовавшись моментом, тут же рванул со всех ног к Джеймсу. Кричал, как оказалось, красномордый гость. — Кто тут у нас? — гадко усмехнувшись, он подошёл ко мне, — Не хочешь его одного отпускать? — Пустите нас, мы ничего не сделали, — попытался я, но был тут же был остановлен жестким кулаком в живот от одного из военных. — Если ты не хочешь, чтобы твой мальчик летел один, вы можете сделать это вдвоем, — заржал красномордый, кажется, сам радуясь своей новой идее, — я возьму их обоих, если ты не против, Вондо. — Конечно, Иоганн, твое право. — Вот и славненько, готовьте обоих. Его мерзкая улыбка отпечаталась в моей памяти навечно.★ ★ ★
Так я оказался здесь. В этой проклятой, стеклянной комнатке, на ебучей базе ебучего Легиона, под землей, за закрытыми дверьми и секретным входом. Так я стал никем. Я был без понятия, как течет время в этом месте, поэтому я решил считать его по смене охраны. Те менялись дважды в сутки, так я себе думал. Думать, вообще, приходилось много, с тех пор, как нас с Джеймсом забрали: заняться в этой комнатушке было особо нечем. Время от времени ко мне приводили Джеймса. Точнее было бы сказать, ему позволяли видеться со мной. Иногда. Очень редко. С каждым разом он выглядел всё хуже: усталые глаза, осунувшееся лицо, грузно опущены плечи… все это лишь малая часть изменений, которые я подмечал во всё больших и больших количествах перемен в Джеймсе. Неизменно, приводили его к моей комнатушке два громадных, вооруженных до зубов охранника. «Награда парню за особые заслуги», — как-то раз проболтался один из них. Чем приходилось заниматься Джеймсу, я спрашивать боялся: уж больно большим ужасом вспыхнули его глаза при упоминании этих «заслуг». Он не хотел, чтобы я знал. Постепенно я начал замечать, как Джеймс меняется физически. По какой-то причине, он становился шире в плечах и уже в талии. В какой-то момент, через легкую форму стали проглядываться очертания крепких мышц, а вечно усталое, потерянное лицо… стало будто моложе. Мне так показалось. Джеймс неизменно кладет обе руки на разделяющее нас с ним стекло камеры и смотрит: долго, тяжело. Все время думает о чём-то своем, или пытается успокоится, но глядит такими устало-грустными глазами, что становится тошно. Со временем нам разрешают говорить друг с другом. Все предыдущие попытки заговорить заканчивались тем, что в мою камеру входил один из охранников и жестоко избивал меня на глазах у Джеймса. Каждый раз, смотря на то, кто был инициатором разговора. Когда они поняли, что для меня нет разницы, избит я или нет, они позволили перекидываться с Джеймсом парочкой фраз при одном условии: я больше не мог звать Джеймса по имени. Вместо этого они предлагали использовать ужасную и безликую кличку «Солдат». «У Солдата нет имени», — объясняли они и мне становилось всё больнее смотреть на Джеймса. В следующую нашу встречу я придумал Джеймсу новое имя — Баки. В честь сокращения имен моих давно погибших опекунов, но похоже, Джеймсу оно понравилось. Кажется, мне удалось убедить охрану, что «Баки» — это форма обращения с нашей с Джеймсом родной планеты. К новому имени приходилось привыкать слишком быстро — при любом упоминании Джеймса, избивали уже его у меня на глазах. Дже… Баки всегда приходил ко мне с кучей новых шрамов, противной россыпью раскинувшихся у него по телу, лицу, но охранникам он никогда не сопротивлялся. Как бы я не кричал. Время идет. Я не знаю, сколько его прошло, но оно неумолимо движется и я меняюсь вместе с ним. Точнее, стираюсь. С каждым днём всё труднее вспомнить, кем я был до этой проклятой стеклянной коробки. Огонь внутри меня звучит всё тише, мысли путаются, а отражение в стекле, если хорошо приглядеться, будто уже не моё. Худое, с пустыми глазами, неподвижное. А Баки не меняется. Я понял это, когда посмотрел на свои руки — на них были морщины. Баки будто бы помолодел. Нет, быть такого не может! Он и вправду выглядит всё так же, если закрыть глаза на его вечно грустный, затерянный где-то глубоко внутри себя взгляд. Выглядит он чуть ли не моложе, чем в тот день, когда мы попали сюда. Когда я осмелился осторожно спросить почему, я получил первую на своей памяти порцию слёз и тихое: — Стииив… — и снова тихие слёзы. Я больше не спрашивал. Однажды, Баки по приходу ко мне, тянет к стеклу только одну руку. Я сразу замечаю неладное, самым требовательным из своих тонов в голосе приказывая показать что со второй. Он соглашается с нехотя. Демонстрирует отсутствие конечности и уродливую железную клешню на её месте. Я ору во весь голос, то ли от отчаянья, то ли от обиды, то ли требуя объяснений. — Хозяин захотел экспериментов… — тихо в тот день поясняет Баки. Когда я попытался организовать Баки побег, он запротестовал. Перешёптываться приходилось тихо, второпях объяснять ему, что наверху у него будет больше шансов сбежать с этого проклятого места и забыть обо мне. Он не согласился, ссылавший на то, что он со мной навсегда. Как оказалось, нас слышали. Избивали после этого обоих, вместе, одновременно, на глазах друг у друга. Моя жизнь короткая и не интересная. Всю мою жизнь использовали для того, чтобы заставлять делать ужасные вещи моего лучшего друга, моего брата. Нас лишили себя, лишили наших личностей, снизведя нас к двум бесполезным объектам. Только одно им не удалось искоренить: эту сотню, тысячу раз проклятущую привязанность в нас друг к другу. Потому что она никуда не исчезла. Мы держались друг за друга в детстве. Держались, когда попали в это место. Держались все эти годы. Сейчас, лежа на полу своей тысячу раз проклятой камеры, я мысленно умоляю Баки бежать. Беги, беги после моей смерти, если раньше не мог! Тебя здесь, в этом месте, ничто больше удержать не сможет. Ты сильный, я же вижу. Я вижу это своими слипающимися от старости глазами, я с трудом шевелю своими губами для того чтобы прошептать одно-единственное, последнее слово в моей проклятой жизни. И надеяться что Баки его услышит: — Беги…★ ★ ★
Стив умер от старости. В тот день Баки расслышал его просьбу своим улучшенным слухом. Его поймали по-обидному быстро. — Думаешь, мы не предположили такой исход событий? — смеялся все так же не изменившийся Череп, — Мы уже давно кое-что готовим специально для тебя. Баки кричал. Кричал, сопротивлялся, когда его усаживали в то страшное кресло. Кричал, когда постепенно, на протяжении долгих минут забывал себя. Забывал Стива. Забывал, что Череп, выходец из вида долгожителей, хотел себе такого же долгоиграющего раба. Забывал, как в несколько месяцев колол специально для Баки изготовленные средства для поддержания вечной молодости. Как заставлял его себя за это благодарить. Забывал, как в один из холодных дней, Череп решил поиграть в конструктора-механика и разом приказал отрезать Баки руку, заменяя ее на новую, «улучшенную». Забывал, сколько всякого дерьма ему приходилось делать, лишь бы они не издевались над Стивом — о, они могли делать это столетиями, Баки это давно понял. Забывал, кто он есть. Забывал самого себя. Забывал Стива.Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.