Женский Султанат

В покоях султана царила тишина, от которой замирало даже дыхание. Время будто застыло между тенями тонкой резьбы оконной решётки, играющей на мраморном полу. За высоким письменным столом, отлитым из чёрного дерева и украшенным перламутром, сидел он — Султан Сулейман, властелин империи, повелитель Востока и Запада. На нём было простое тёмно-синее одеяние, без богатых украшений, и лишь перстень с печатью Османа на пальце напоминал о его статусе. Его взгляд был устремлён в письма перед ним, но он их не видел. Он не читал. Он не слышал, как за ширмой тихо переступали с ноги на ногу евнухи. Он не чувствовал, как потёк холодный чай в медной чаше. Он не жил — он вспоминал. Прошло четыре месяцев. Четыре длинных, мучительно пустых месяца с тех пор, как тишина опустилась на гарем, разрушив всё, что было связано с именами его сыновей. Мурад, наследник, с ясным умом и добрым сердцем — как часто он представлял себе, как тот войдёт однажды в диван с собственными визирями. Махмуд — более замкнутый, задумчивый, словно тень брата, но по-своему стойкий и решительный. Младший Мустафа… ещё ребёнок, и всё же уже носивший имя шехзаде с достоинством. Чума. Этот проклятый гость, что вошёл в столицу без разрешения и унёс самое ценное, не глядя ни на род, ни на ранг. Сулейман молился, звал лекарей, клял судьбу, но ничто не помогло. Один за другим угасли его мальчики, словно пламя свечей, задутых ветром. И теперь, даже когда слуги вновь наполнили дворец свежестью, жизнь не вернулась. Он провёл ладонью по лбу, ощущая шрам у виска — след от старой раны, полученной в молодости. Он не чувствовал боли, но каждый раз, когда пальцы касались этой неровности, внутри сжималось. Он проиграл битву не на поле боя, а в собственном дворце. Он, Сулейман Великолепный, не смог уберечь своих детей. Он медленно встал, прошёлся по комнате, остановившись у окна. За ажурной решёткой раскинулся двор: женщины гарема спешили в баню, стража стояла на постах, тени пальм дрожали от лёгкого ветра. Всё продолжалось, как и прежде, будто ничего не случилось. И только он стоял, чужой в собственной империи. На стене висела карта мира. Он сам однажды начертил на ней границы своих походов, отмечал города, которые взял, и земли, что покорил. Но в этот миг она казалась бессмысленной. Для кого всё это, если его кровь не унаследует трон? — Аллах, — прошептал он почти беззвучно. — Для чего Ты оставил мне жизнь, если отнял у меня будущее? Он повернулся, взгляд упал на золотую шкатулку — там хранились письма, рисунки, мелкие безделушки, связанные с его сыновьями. Он не открывал её с дня похорон. Не мог. Стук в дверь нарушил молчание. Евнух низким голосом произнёс: — Повелитель, Валиде Султан желает вас видеть. Сулейман не ответил сразу. Его лицо, каменное, словно изваянное, на миг дрогнуло. Он кивнул. — Пусть войдёт. Но в мыслях он был не здесь. Он снова слышал голос Мустафы, смеющийся в саду. Он видел, как Махмуд, едва научившись писать, подписал своё первое письмо. Они ушли. А империя осталась. И ему предстояло строить её заново — с нуля. Когда дверь отворилась, он даже не обернулся. — Сулейман… — её голос прозвучал тихо, почти шепотом, как молитва. Он не ответил. Она подошла ближе, села напротив, но не коснулась его. Несколько мгновений просто смотрела на сына. Когда-то могучий, властный, уверенный. А сейчас — тень самого себя. Опустошённый отец. Обречённый человек. — Сулейман, я понимаю тебя. Ты потерял тех, кто был тебе дороже жизни. Я тоже скучаю по своим внукам. Очень. Но... — её голос задрожал, — но жизнь продолжается, сынок. Ты не только отец. Ты Султан. Ты не имеешь права падать. Он поднял на неё глаза. Покрасневшие, тяжёлые, полные бессонных ночей. — Валиде… Я стараюсь. Я действительно стараюсь. Я говорю себе: "встань, живи, дыши", но... я будто в воде. Каждый вдох — как сквозь плотную ткань. Всё вокруг — мрак. Я... не умею жить без них. — А мне приходилось, Сулейман. Я теряла детей тоже. Твоих братьев. В младенчестве, от болезней, от зависти. Я теряла — и продолжала идти. Ради тебя, ради Хатидже, ради Бейхан, Шах и Фатьмы. Ради Империи. Он опустил голову. — У вас остались дети, Валиде… А у меня больше нет. Покойники не зовут. Их смех не звучит. Их глаза не смотрят в лицо. Их нет. — Сулейман… — она осторожно коснулась его руки. — Но ты жив. А значит, надежда ещё жива. Ты не останешься один. Аллах не оставляет того, кто страдает. Придут новые дети. Появится новый смысл. Сын, который родится тебе, может стать светом твоего будущего… и будущим Османов. Сулейман закрыл глаза. Мысль о ребёнке пронзила его сердце болью, но и какой-то тусклой искрой надежды. — Я не знаю… Смогу ли я любить его? Или каждый раз видеть в нём того, кого потерял? — Это время покажет. Но ты не имеешь права сдаться. Народ молчит, но в столице уже шепчутся — что род Османов проклят. Что Аллах отвернулся. Что больше не будет наследников. Слухи растут, как трава после дождя. Ты должен развеять их. Твоё молчание — как печать над судьбой империи. Долгая тишина. Сулейман будто боролся с собой. А затем медленно кивнул. — Вы правы, Валиде. Как всегда. Может… если у меня будет ребёнок, который напомнит мне о них, или наоборот — будет совсем другим… может, я смогу снова жить. Её взгляд стал мягче, почти тёплым. — Тогда позволь мне устроить праздник. Пусть во дворце будет музыка, свет. Я отберу для тебя девушек. Ты не обязан выбирать сразу. Просто позволь себе... жить. Сулейман просто кивнул: — Пусть будет так, Валиде. Сделай, как сочтёшь нужным. Валиде встала. Она не улыбнулась — сейчас было не до улыбок. Но в её взгляде была решимость. И надежда. Может, теперь лёд тронулся. Она вышла из покоев, оставив за собой слабый шлейф ароматов — и слабую тень света в темноте горя Султана.

***

В тихом уголке гарема, подальше от суеты и строгих взглядов старших женщин, девушки расположились кружком — одни на расстеленных коврах, другие присели прямо на прохладные каменные плиты. День клонился к вечеру, но работа не заканчивалась — гарем жил по своим строгим законам. Сейчас у них была короткая передышка после уборки — и они наконец могли немного расслабиться, вытереть пот со лба и перекинуться парой слов. Все они были русскими девушками, украденными в ранней юности во время набега татар. Они росли по соседству, играли в одни и те же игры, иногда ссорились, иногда вместе мечтали — но никогда не думали, что судьба забросит их сюда, в сердце великой Османской Империи. Жизнь в Ташлыке, особом отделении дворца, была тяжёлой. Не сказать, чтобы они были лучшими подругами — были между ними симпатии и антипатии, невысказанная зависть и скрытые привязанности. Но их объединяло общее прошлое и настоящее. — Ух… как я устала, — простонала Анастасия, откидывая назад волосы, прилипшие ко лбу. Она лежала на боку, опираясь на локоть, и тяжело дышала. — И сколько это ещё будет продолжаться? Я даже дома так много не работала… Мама мне и в руки тряпку не давала! Анастасия была девушкой действительно красивой. Белоснежная, будто фарфоровая, кожа, пухлые розовые губки, аккуратный носик и большие карие глаза под густыми ресницами. Её светло-каштановые волосы ниспадали волнами до самой талии. Она выглядела невинно и утончённо — и умела этим пользоваться. С младенчества её окружали заботой и вниманием, она была младшей дочерью в семье с тремя сёстрами и старшим братом. Работать по дому ей почти не приходилось, и потому гаремные будни стали для неё настоящим испытанием. — Ты каждый раз жалуешься, будто это что-то изменит, — с едкой усмешкой отозвалась Надежда, не поднимая глаз от шитья. — Вот станешь Султаншей, тогда и не будешь работать. А пока тебе до этого далеко, Настя. Эти двое никогда не были близки. Они не враждовали открыто, но обменивались колкими фразами при каждом удобном случае. Надежда была полной противоположностью Анастасии — высокая, с тёмными волосами, собранными в строгую косу, и глубокими чёрными глазами. Её губы были полными и выразительными, и она любила подчеркивать их, едва касаясь губ гранатовым соком. Надежда была единственным ребёнком в семье и росла избалованной, но в гареме довольно быстро поняла, что здесь всё иначе. Она не жаловалась, а работала, сжав зубы. И многих раздражала её уверенность в себе. — А вот и стану! — вскинулась Анастасия, не скрывая обиды. — Я сына рожу Султану Сулейману, вот увидите! Тогда посмотрим, кто будет смеяться! — Султан в трауре. Не до наложниц ему сейчас, — спокойно сказала Екатерина, оторвав взгляд от вышивки. Её голос всегда звучал ровно, сдержанно — она редко проявляла эмоции, стараясь быть опорой для остальных. В гареме Екатерину уважали. Она не была яркой красавицей, как некоторые, но её простая внешность — карие глаза, каштановые волосы, сдержанная, почти монашеская красота — придавала ей достоинство. Она всегда стремилась к миру между подругами, успокаивала конфликты и хранила молчание, когда это было нужно. — А вот как раз потому, что он в трауре, у нас больше шансов, — вдруг сказала Елена, обводя круг спокойным, но цепким взглядом. Все мгновенно повернулись к ней. Было в её словах что-то, что заставляло слушать. — И почему это? — первой отозвалась Дарья. Её глаза блестели от любопытства. Она всегда была живой, подвижной, с задорной улыбкой и искренним интересом ко всему. Её русые волосы были заплетены в две косички, а на щеках играли ямочки. В гареме она напоминала весну — яркую и свежую. — Подумайте сами, — продолжила Елена, наклоняясь чуть ближе. — У Султана нет любимой. И нет детей. А империи нужен наследник. Даже если он ещё скорбит, государственные дела не будут ждать. И кто может дать ему сына, если не мы? Она хитро улыбнулась, явно наслаждаясь тем, что ей удалось захватить внимание. Елена была одной из самых привлекательных девушек среди них — длинные ресницы, выразительные глаза, утончённый подбородок, точёная фигура. Её красота не была кричащей, но оставляла впечатление. В гареме к ней относились с осторожным уважением. — Ох, вот бы мне тоже стать госпожой… — мечтательно протянула Алёна, перебирая светлые пряди своих волос. — Шёлковые подушки, сладости, наряды… Ах… Алёна была самой весёлой среди них. Единственная блондинка в компании, она сияла, будто солнце. Лёгкая, разговорчивая, она умела поднимать настроение даже в самый трудный день. — Думаю, если кто-то из нас и станет Султаншей, то это будет Марина, — вдруг сказала Ольга, до этого молча сидевшая у стены. Её голос прозвучал негромко, но уверенно. Анастасия тут же вскинулась, недовольно сжав губы. — Почему это вдруг?! — почти выкрикнула она. — Просто надо признать, — спокойно ответила Ольга. — Она красивая. Очень. Гораздо красивее нас всех. И не лезет в ссоры. Учится лучше всех. Даже старшие её уважают. Анастасия отвернулась, демонстративно фыркнув. Признавать чьё-то превосходство было ей не по душе. Марина и вправду была прекрасна. Её длинные, как тёмный шёлк, волосы ниспадали до пояса, зелёные глаза сияли, как изумруды, а лицо — утончённое, словно вырезанное мастером. Высокая, стройная, она выглядела так, будто родилась, чтобы стать госпожой. Но при всей своей красоте — была тиха и воспитанна, не стремилась выскочить вперёд. И это только придавало ей шарма. Разговор был внезапно прерван строгим голосом: — Что опять сидите?! А ну-ка быстро поднялись! Время ужина! Поешьте — и за работу! — в дверях стояла Джаннет Калфа, грозно оглядывая круг. — Живее, девушки! Живо-живо! Девушки, ворча и вздыхая, начали подниматься. Кто-то потирал колени, кто-то спину, но никто не посмел возразить. Гарем не терпел лени, а Калфа — тем более. А среди них, молча, поднимаясь последней, шла Марина.

***

Утро в гареме наступило спокойно и лениво. После вчерашнего напряжённого дня, наполненного уроками, репетициями танцев, молитвами и тяжёлым трудом, девушкам позволили немного отдохнуть. Свет солнца проникал сквозь узорчатые решётки окон, ложась золотыми бликами на мозаичный пол. В Ташлык царила необычная для дворца тишина. Кто-то сидел у окна с пяльцами в руках, кто-то обмениваясь шёпотом, пересказывал последние слухи, а кто-то просто наслаждался тишиной, впервые за долгое время позволив себе не думать о том, как угодить вышестоящим. Марина, облокотившись на подушки, увлечённо читала книгу. В ней была отдушина — в выдуманном мире всё было проще и добрее. Её пальцы перебирали край страницы, когда в покои ворвалась Озге калфа. Как всегда — быстрая, прямая, решительная. Она прошла мимо девушек и сразу направилась к Марине, даже не оглядываясь. — Марина! Живо сюда! — скомандовала она резким голосом. — Но… Озге калфа… — пробормотала Марина, не отрываясь от книги. — Нам же разрешили сегодня отдых… — Я тебе сказала — быстро! Не спорь! — строго оборвала калфа, бросив взгляд, от которого по спине девушки побежал холодок. Марина с тяжёлым вздохом отложила книгу и поднялась, нехотя направившись к ней. — Радуйся, девочка, — прошептала Озге, приблизившись и сменив тон на более мягкий. — Я тебе сейчас шанс дарю. Подарок. Ганс судьбы, если хочешь. Ты сейчас отнесёшь завтрак Повелителю. — Повелителю?! — глаза Марины округлились. — Это... правда? Озге калфа хитро улыбнулась, и в её глазах блеснуло что-то, что Марина никогда раньше не замечала — азарт, ожидание, надежда. — Конечно. Кто же ещё? Ты ведь не хочешь, чтобы наш славный Султан ждал свою еду? Беги. Не медли. Марина, сгорая от волнения, кивнула и, с трудом сдержав счастливую улыбку, поспешила к кухне. Сердце её колотилось. Ей поручили нечто особенное. И Озге калфа — та, что с первых дней не спускала с неё глаз — явно приложила к этому руку. С самых первых часов в гареме калфа взялась за её воспитание. И сегодня — возможно, первый шаг к чему-то большему. Как только Марина скрылась, в Ташлыке повисла удивлённая тишина. Остальные девушки, наблюдавшие за ней, были озадачены. — Это что же за работа такая, чтобы вот так... радоваться? — прищурилась Лидия, провожая Марину взглядом. — Я не знала, что можно так радоваться труду. Особенно Марина. Обычно она бурчит на любое задание. — Елена фыркнула, продолжая штопать край своего платья. — Озге калфа? — подала голос Алёна, в голосе которой скользила нескрываемая любопытность. — А что за работа такая? Почему она побежала с таким лицом? Озге остановилась у выхода, бросила на девушек короткий, многозначительный взгляд: — А вам-то что? Занимайтесь своими делами. И, не дожидаясь ответа, вышла из покоев, оставив после себя атмосферу странного напряжения и вопросов без ответов.

***

Марина осторожно несла поднос с завтраком, и каждый её шаг отдавался в ушах пульсом. Она шла по коридорам, по которым простым наложницам ходить не полагалось. Сердце Марины колотилось, как пойманная птица. Но в груди пульсировала и надежда. Может быть… может, если он взглянет на неё, если её лицо тронет что-то в его душе, у неё будет шанс. Маленький, тонкий, как луч солнца сквозь решётку. Она подошла к покоям Султана и остановилась. Перед ней стояли аги. Один из них, высокий, с холодным взглядом, уставился на неё. — Я принесла завтрак Повелителю, — произнесла она, стараясь говорить уверенно, хотя голос слегка дрожал. Стража обменялась молчаливыми взглядами и открыла перед ней тяжёлые двери. Марина сделала глубокий вдох — и шагнула внутрь. Покои Султана были затенены. Воздух в них казался тяжёлым, почти неподвижным, как вода. Где-то тихо потрескивали дрова в очаге. Сулейман сидел на полу у низкого резного стола для трапезы. Он был в простом халате, без тюрбана, без украшений. Услышав, как отворилась дверь, он поднял голову. Его взгляд упал на Марину — и замер. Она была красивой. В этом не было сомнений. Но дело было не только в этом. Что-то в чертах её лица, в мягкости взгляда, в плавности движений… напомнило ему Махидевран. Ту, что была с ним в молодости, ещё до тяжёлых решений, до смерти его детей. Отголосок безвозвратных дней. Он не проронил ни слова. Только смотрел. Марина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Его взгляд был тяжелым, внимательным, но… не отталкивающим. Она старалась двигаться грациозно, выкладывая на стол блюда — лепёшки с мёдом, сыр, инжир, мягко запечённые яйца с пряностями. Она старалась держать спину прямо, но пальцы чуть дрожали. Он смотрит. Он не отводит глаз. Когда поднос опустел, Марина выпрямилась. Внутри всё горело — от страха, волнения и сладкой надежды. Она хотела бы остаться ещё хоть на мгновение. Сказать слово. Улыбнуться. Дать себя запомнить. Но Султан молчал. И всё же, перед тем как уйти, она медленно, осторожно поклонилась, как учили — низко, уважительно. Но, прежде чем опустить взгляд, осмелилась поднять глаза и на краткий миг — только на один — встретилась с ним взглядом. В этот короткий момент тишина между ними стала почти ощутимой. Как будто воздух сам затаил дыхание. Она вышла из покоев. Медленно, спокойно — но как только двери закрылись за ней, её сердце вспыхнуло. Он смотрел. Долго. Это не было случайно. Он запомнит её. Он должен запомнить. Марина шла по коридору, и каждая клеточка её тела пела. Она едва не бежала, пряча улыбку. Марина вернулась в зал, где девушки уже закончили утренние дела. Она села рядом с Дарьей, стараясь сдержать восторг, но её лицо всё равно выдавало волнение и счастье. Щёки пылали, глаза сияли, губы непроизвольно растягивались в улыбке. — Ну что, Марина, скажешь, что ты делала? — с любопытством спросила Дарья, немного наклонившись к ней и прищурившись. Марина не смогла сдержать радости и с сияющими глазами ответила: — Я Повелителю завтрак отвозила. — её голос дрожал от волнения, а губы расплылись в радостной улыбке. — Султану? Правда?! — ахнула другая девушка, не веря своим ушам. — Вот так повезло тебе! А вблизи он какой? Красивый? — девушки окружили Марину, забрасывая её вопросами, словно птенцы, требующие еды от матери. — Повелитель… очень мужественный и серьёзный. — с нежностью в голосе произнесла Марина, вспоминая, как он поднял на неё взгляд. Внутри неё всё дрожало от этого взгляда. — Вот бы и мне его ближе увидеть… — мечтательно пробормотала Татьяна, поглаживая складки своего платья. — Подумаешь, завтрак отводила, — с холодной усмешкой бросила Анастасия, откинув волосы назад. — Что в этом особенного? Он даже слова не сказал, верно? Марина хотела ответить, но не успела. Вдруг раздался громкий голос, эхом прокатившийся по залу: — — Дорогу! Валиде Айше Хафса Султан Хазретлери! Все девушки подскочили на ноги, как по команде. Некоторых перехватило дыхание от неожиданности. Склонив головы, они построились в два ровных ряда, не смея даже шевельнуться. Стук посоха и лёгкие шаги сопровождали приближение самой могущественной женщины дворца. Валиде Султан шла неспешно, величественно, сопровождаемая Дайе хатун. На её лице — строгая невозмутимость. Она скользила взглядом по девушкам, как опытный военачальник — по строю солдат. Каждую оценила сдержанно, но внимательно. — Джаннет Калфа. — строго позвала она. — Да, госпожа? Желаете что-нибудь? — с поклоном отозвалась калфа, делая шаг вперёд. — Хочу сообщить тебе. В нашем дворце давно уже траур. Но нужно уже и развеять эту грусть. Нужно устроить сегодня праздник. Подготовлениями займёшься ты. — Конечно, Валиде Султан. Всё сделаю. — Джаннет вновь поклонилась, глаза её вспыхнули от внезапной важности поручения. — Для моего сына, Повелителя, тоже нужно подобрать девушек. Пусть станцуют для него. Развлекут хоть немного. Как только были произнесены эти слова, весь гарем, словно пробуждённый весной, ожил. Глаза наложниц загорелись, кто-то зашептался, другие попытались незаметно поправить волосы и выпрямиться. Быть выбранной — значило получить шанс попасть в сердце Султана. Или хотя бы в его память. — Как скажете, Султанша. Хотите сами выбрать девушек? Или мне их подобрать? — почтительно уточнила Джаннет Калфа. — Я сама. С этими словами Валиде Султан сделала шаг вперёд, медленно и сосредоточенно осматривая девушек. Её взгляд был холоден и точен, как у судьи. Она прекрасно помнила, что бывает, когда выбираешь слишком эмоциональных или чрезмерно честолюбивых. В её памяти всё ещё свежи образы — взрывная Фюлане, ревнивая Махидевран… Взгляд Валиде остановился на одной из девушек. — Как тебя зовут, хатун? — Лидия, госпожа. — девушка ответила, стараясь говорить спокойно, но в её голосе дрожала надежда. — «Мм. Внешность спокойная…» — подумала Валиде, но всё же перевела взгляд на Джаннет Калфу, ожидая подтверждения. — Лидия хатун в гареме уже почти восемь месяцев, госпожа. Язык уже выучила. Танцует очень красиво. Тихая и спокойная. — отчеканила Калфа. — Хорошо. Пусть её готовят. Лидия с трудом удержалась от улыбки, глаза её загорелись. Валиде Султан прошла мимо Ольги и Алёны, лишь бросив на них краткий взгляд. Они не понравились ей. Внешне — да, но… что-то беспокоило её — может, взгляд, может, манера держаться. Ни слова не сказав, она прошла мимо. Затем остановилась перед Дарьей. — А тебя как зовут, хатун? — Дарья, госпожа. — ответила та, делая лёгкий поклон. — Дарья хатун называют весной гарема, Султанша. Она очень улыбчивая и всех улыбкой заряжает. Хорошо учится. Учителя ею очень довольны. — поспешно доложила Джаннет Калфа. На лице Валиде мелькнула лёгкая улыбка. Она подумала: «Сулейману стоит увидеть такую. Может, хоть на мгновение забудет тяжесть своих мыслей…» — Хорошо. Пусть и её тоже готовят. Она двинулась дальше, останавливаясь перед Анастасией. — Имя, хатун? — Анастасия, Валиде Султан. — произнесла та уверенно, почти с достоинством. — Она очень хорошо поёт, госпожа. Играет на арфе. Усердно учится. В ссорах не была замечена. — добавила Джаннет. — Пусть и её тогда готовят. Потом взгляд Валиде задержался на Марине. — Её тоже готовьте. - указала на Марину, Валиде Султан. Так же она выбрала Елену — из-за спокойной красоты, и Надежду — за грациозность и воспитанность. Все шесть девушек стояли, затаив дыхание, не веря, что их выбрали. Это был первый шаг на очень опасную, но блестящую дорогу. Когда Валиде Султан покинула гарем, наступила полная тишина. Потом вдруг — шёпот, смех, обсуждения. Кто-то поздравлял, кто-то затаил обиду. А Джаннет Калфа, сверкнув глазами, хлопнула в ладони: — Вы шестеро — со мной! Немедленно! Время пошло. До вечера всё должно быть готово. Кто опозорится — обратно не вернётся. И девушки, от волнения дрожа, пошли готовиться — кто к танцу, кто к судьбе.

***

На мягких коврах, под утренним солнцем, наложницы, выбранные Валиде Султан, выстроились в полукруг. Среди них были Лидия, Дарья, Анастасия, Марина, Елена и Надежда. Все они были облачены в лёгкие, полупрозрачные тренировочные платья, украшенные тонкой вышивкой, а волосы были собраны в аккуратные пучки, чтобы не мешали при движениях. Их строгим взглядом наблюдала Бахар Хатун — опытная, требовательная наставница по танцу, служившая в гареме ещё при бабушке нынешнего султана. Её голос звучал звонко, и даже несмотря на возраст, в её осанке ощущалась сила и уверенность. Бахар Хатун была известна своей требовательностью, но именно под её руководством многие хатун достигали совершенства в искусстве танца, заслуживая внимание самого Повелителя. — Лидия, корпус ровно! Танец начинается не с рук, а с души. А ты будто воду несёшь, а не себя! — резко поправила она одну из девушек, проходя мимо и легко касаясь пальцами её спины, выравнивая осанку. Лидия, вспыхнув от стыда, выпрямилась и кивнула, едва слышно: — Да, Бахар Хатун. Музыка снова заиграла, и наложницы начали танец — плавные движения рук, лёгкие шаги, повороты, в которых переливались ткани их одежд, создавая ощущение волны. Бахар Хатун наблюдала, стоя сзади, скрестив руки на груди, и иногда похлопывала в ладони в ритм, подбадривая ритм. — Дарья, у тебя прекрасная пластика, но не забывай про глаза. Повелитель должен видеть, как ты им улыбаешься даже в танце, — сдержанно похвалила наставница. Дарья, сияя от этих слов, чуть наклонила голову и исполнила следующий круг с особой грацией, её светлая коса качнулась вместе с телом, и улыбка озарила лицо, придавая всему танцу особое тепло. — Анастасия, шаги ты делаешь правильно, но руки — ты ими не рассказываешь историю. В танце ты должна быть птицей, ветром, цветком... Повелитель не просто смотрит, он чувствует. Танец — это приглашение в чувства, не забывай этого, — голос Бахар Хатун был мягче, но серьёзен. Анастасия кивнула и на следующем заходе усилила выражение. Её движения стали плавнее, более выразительными, и даже самые юные служанки, наблюдавшие с края двора, восхищённо переглянулись. Бахар Хатун прошлась мимо Марины и Елены. — У вас хорошая синхронность. Только, Марина, в момент поворота не теряй равновесие. Танцовщица не должна напоминать девушку на качелях. Марина слегка улыбнулась, не теряя ритма, и старалась справиться с замечанием уже в следующем движении. Надежда, самая молодая из группы, волновалась сильнее всех. Её пальцы дрожали, и шаги были немного неуверенными. Бахар Хатун подошла к ней, мягко взяла её за подбородок и посмотрела прямо в глаза: — У тебя очень чистая энергия, Надежда. Но ты не на суде. Ты — цветок весны. Танцуй, как будто никто не смотрит, даже сам Повелитель. И он обязательно заметит тебя. Музыка снова заиграла, и на этот раз движения наложниц стали слитными, как будто их вела одна душа. Ветер развевал лёгкие ткани их тренировочных одежд, солнце играло в блеске украшений. Это было не просто упражнение — это было живое дыхание восточной красоты. Бахар Хатун, скрестив руки за спиной, наконец, кивнула с одобрением. — Неплохо. До вечера ещё будем репетировать. Но сегодня впервые вы показали танец, достойный глаз Повелителя. Наложницы с облегчением и гордостью вздохнули. Кто-то сдержал слёзы от счастья, кто-то улыбнулся искренне. Они знали — впереди ещё будет волнение, отбор и сам вечер, но сейчас, под зорким взглядом Бахар Хатун, они сделали первый шаг к возможной судьбе.

***

Внутренний Ташлык, залитый мягким светом масляных лампад и мерцанием свечей, наполнился звуками музыки и смеха. Девушки танцевали, играли на инструментах, пели — праздник для наложниц, устроенный по приказу Валиде Султан, был в самом разгаре. По залу плыли легкие ароматы ладана и розовой воды. Полированная плитка отбрасывала тени от изящных фигур танцующих девушек, и всё в этом вечере казалось беззаботным… если не считать одного угла, где царило заметное напряжение. — Ну вот чем я хуже?! — в голосе Алёны звучал не плач, а горячее раздражение. — Чем?! Дарью выбрали — потому что она улыбается. А я, по-вашему, не улыбаюсь? Я всегда была весёлой! Всегда! Даже больше, чем она! И ничего. Рядом с ней, спокойно скрестив руки, сидела Катя. Она слушала подругу с привычным выражением лица, не вмешиваясь до поры до времени. — Меня даже не взглянули. Как будто я пустое место. — Алёна резко развернулась к ней. — Ну скажи честно, я хуже? Катя медленно повернулась к ней и сдержанно ответила: — Ты не хуже, Алёна. Просто сегодня выбрали других. Бывает. — "Просто выбрали". Вот и всё, что ты можешь сказать?! Я столько сил тратила! Я каждую тренировку на танцах выкладывалась до последнего. А Марину выбрали, которая только недавно выучила два движения! — Возможно, выбрали не за танец. — Катя пожала плечами. — Или не только за него. — А за что тогда?! За волосы? За акцент? За походку? Или просто — наобум? Как можно вот так… — Не кипятись, — спокойно перебила Катя. — Это ведь не конкурс. Валиде Султан выбирала по своему усмотрению. Тебе не пришёл черёд — не конец же света. Алёна резко встала и сделала шаг в сторону, но потом снова обернулась: — Тебе легко говорить. Ты никогда ни на что не надеешься. А я надеялась! Ждала! — Я просто не трачу силы на то, что не зависит от меня, — всё с той же спокойной интонацией ответила Катя. — А ты сожги себя изнутри, если хочешь. Только пользы не будет. Разговор мог бы продолжиться, но к ним стремительно подошла Татьяна — сияющая, раскрасневшаяся, с бубном в руках. — Что за лица, девочки? Вы на празднике или на похоронах? — Да вот, — фыркнула Алёна, — обсуждаем, как "по справедливости" распределяется внимание во дворце. Татьяна насмешливо приподняла брови: — А-а… Алёна опять взялась за старое. Ну-ну. Пошли лучше потанцуем, пока ты не рассорилась со всеми. — Не хочу танцевать. — Значит, буду танцевать рядом, пока не захочешь. — Татьяна протянула ей руку. — Хочешь — кипи дальше. А хочешь — выходи в круг и покажи, какая ты. Может, в следующий раз тебя точно не забудут. Алёна сжала губы, но потом резко встала. Сбросила с плеч накидку и направилась к центру Ташлыка, за Татьяной. — Хорошо, — бросила она, — тогда пусть запомнят меня такой. Катя улыбнулась сдержанно, глядя ей вслед: — Вот теперь на тебя похоже. Музыка усилилась. Алёна вошла в круг танцующих девушек. Первые движения были резкими, почти гневными. Но затем — как по волшебству — гнев стал силой. Сила — грацией. И очень скоро Алёна уже двигалась легко, красиво, словно летела по залу, не замечая больше ни обиды, ни несправедливости.