Женский Султанат

Ночь настала быстро — словно пролетела мимо. Дарья не находила себе места от волнения и предвкушения: сердце гремело в груди, руки дрожали от нетерпения. Сегодня была её ночь. Ночь, о которой мечтает каждая наложница, ступившая в стены Топкапы. Она уже была готова к хальвету: её тонкое розовое платье, расшитое серебряной нитью, мягко облегало тело, подчёркивая юную фигуру. На голове — изящная диадема из серебра с крошечными жемчужинами, а волнистые тёмно-русые локоны аккуратно уложены, но всё же оставлены свободно спадать на плечи — в этом была задумка, лёгкая небрежность, как у мечты, которую не осмеливаются тронуть. В комнату вошли Нигяр Калфа и Сюмбюл-ага. У первой — всё та же многозначительная, хитрая улыбка. У второго — обострённая нервозность и всплески паники в голосе. — Всё готово? Быстрее, быстрее! Поторопитесь! — ворчал Сюмбюл, размахивая руками. — Повелитель уже ждёт! Мы не можем заставлять его ждать, девушка! — Успокойся, ага, — мягко остановила его Нигяр. — Всё под контролем. Она готова. Дарья хотела поблагодарить, но слов не находилось. Она кивнула, как будто сказала «спасибо» мысленно, и последовала за ними. Они шли по Золотому Пути — ироничному названию коридора, по которому наложниц вели к султанским покоям. Никакого золота там, конечно, не было — лишь каменные стены, ковры, горящие светильники и эхо шагов. Но Дарья этого не замечала. Она летела, как в сказке, уверенная, что сейчас сбудется её мечта. — Когда войдёшь — не забудь: на колени, поцелуй подол его кафтана, не смотри в глаза, пока не позволит, — шептала Нигяр, поправляя складку платья Дарьи. — Да-да, я помню… Ты уже говорила… — Постарайся, чтобы Султан не только запомнил тебя, но и захотел увидеть снова. Вот это — настоящая победа. — Я всё запомнила, — Дарья слабо улыбнулась, но мысленно уже была в другом месте, в другой реальности — в той, где он смотрит только на неё. — Мужчины любят загадочность, — продолжала Нигяр, прищурив тёмные глаза. — И наш Повелитель не исключение. Но… твоя сила не в этом. Ты умеешь веселить. У тебя искра в глазах. Ты умеешь рассмешить даже камень — используй это. Не притворяйся кем ты не являешься, поняла? Слова Калфы вдруг заставили Дарью задуматься. Загадочность… Да, это красиво звучит. Но она ведь никогда не умела хранить молчание, никогда не строила из себя недоступную. Она была открытая, живая, весёлая — и именно этим всегда отличалась. Но что если он не оценит? Что если ему нужна другая, холодная, таинственная? «Я всё равно попробую… сегодня я стану такой», — твёрдо решила она. Коридор закончился. Они подошли к высоким дверям покоев Султана. Сюмбюл с важностью сделал шаг вперёд. — Откройте двери. Наложница пришла к нашему Повелителю. Он сам её призвал. Дарья глубоко вдохнула, в последний раз взглянула на Нигяр — та кивнула, почти с добрым сочувствием — и шагнула внутрь. Покой был роскошен. Просторный зал с высокими потолками, устланный персидскими коврами. Возле окна — массивный письменный стол, заваленный картами, книгами и чернильницами. По одну сторону стоял огромный деревянный шкаф, полный манускриптов, по другую — ложем султана, возвышающееся на постаменте, с бархатными подушками и балдахином из шёлка. Аромат мускуса и сандала витал в воздухе. Сулейман стоял у стола, спиной к свету. Дарья, застигнутая внезапным трепетом, чуть запнулась, но быстро вспомнила, что делать. Она опустилась на колени, склонилась к его одежде и поцеловала подол кафтана. Султан молчал. Несколько долгих секунд он лишь молча смотрел на неё, словно оценивая, стоит ли вообще продолжать. — Как зовут тебя, хатун? — спросил он наконец, голосом спокойным, но холодным. — Дарья… мой Повелитель… Он не ответил. Не подошёл. Не улыбнулся. Просто продолжал смотреть, как будто ждал, что она скажет дальше. И она решилась. — Я понимаю вас, мой Султан… Возможно, вы не хотели меня сегодня видеть… — голос предал её: он дрогнул, запнулся. Но остановиться уже было нельзя. — Но… дайте мне шанс… Я обещаю, вы не пожалеете. Я помогу вам… забыть. Забыть боль… потери… погибших, о которых вы тоскуете… Она и сама не понимала, откуда эти слова. Казалось, она говорила не голосом, а сердцем, пытаясь утешить его, сделать что-то хорошее. Но она не поняла главного — что в этих стенах ничто не забывается. Что Сулейман держится за свою боль, как за часть себя. И что слова юной наложницы — это удар, который он не простит. Он медленно отвернулся. — Возвращайся в гарем, хатун, — его голос был отрезанно сух, как холодный ветер. Дарья растерялась: — Повелитель… Я сделала что-то не так?.. — Я сказал возвращайся в гарем. Слёзы хлынули сами собой. Она опустила голову, быстро поклонилась — и выскочила из комнаты, не в силах сдержать боль. У Ташлыка её перехватила Нигяр, тут же отвела в сторону, скрыв от чужих глаз. — Что случилось? Почему ты здесь? — прошептала она, чувствуя, как сердце опускается. — Нигяр Калфа… Он велел мне уйти… — всхлипывая, сказала Дарья. — Я… Я сказала ему, что помогу забыть умерших…а он... я... Нигяр резко выпрямилась, закрыла лицо руками и стиснула зубы. — О Аллах, зачем ты это сказала? Хоть немного думала, прежде чем говорить? — Ты же сама говорила… загадочность… Я подумала… — А что я тебе после сказала? Что твоя сила — это твоя весёлость! Что ты свет, а не дымка! Почему ты меня не слушала, а? Тут к ним подошла Дайе-хатун. Она искала Нигяр, чтобы узнать, как прошла ночь — и увидев заплаканную девушку, всё сразу поняла. — Что происходит? Эта наложница уже должна быть у Повелителя — Дайе-хатун, дело… сложное, — заикаясь, проговорила Нигяр. — Повелитель… отослал её. Вернул в гарем… — Но Валиде-султан сама распорядилась… — Да, он её принял… но… она сказала что-то неосторожное. Повелитель разгневался. — Мы должны сообщить об этом госпоже. Немедленно. Идёмте. Дайе развернулась и пошла в сторону покоев Валиде, а за ней, словно виновные ученицы, семенили Дарья и молчаливая Нигяр.

***

Дорога до покоев Валиде-султан тянулась мучительно долго. Каждая из трёх женщин шагала в тягостной тишине, но мысли их не замолкали. Дарья едва держалась на ногах, представив себе страшное слово — «Старый дворец». Её сердце сжималось: «Что если меня прогонят? Что если моя мечта закончится, не успев начаться?..» Нигяр же держала голову прямо, но внутри у неё всё клокотало. «А если Валиде разгневается? Ведь это она поручила мне выбор. Я потеряю доверие, и тогда... всё, конец моему положению». Стража распахнула тяжёлые резные двери, и трое вошли в просторные покои Валиде. Запах ладана, шелест страниц — госпожа сидела на софе, склонившись над гаремными книгами. Её величественный облик излучал силу, а суровые глаза мгновенно уловили неладное. — Что происходит, Дайе? — подняла она голову, разглядывая плачущую Дарью. — Кто эта хатун? И зачем ты привела её ко мне? — Валиде-султан, — почтительно поклонилась Дайе, — это та девушка, которую Нигяр- Калфа выбрала сегодня для Повелителя по вашему приказу. — Тогда почему она здесь? Уже ночь. Она должна быть рядом с моим сыном. Дайе с лёгкой усмешкой перевела глаза на Нигяр, словно намекая: «Твоя очередь оправдываться». Нигяр выждала несколько секунд, будто надеялась, что слова найдутся сами. Потом заговорила: — Госпожа… Повелитель… вернул девушку. Валиде приподняла бровь. — Вернул? Не понравилась? — Не совсем… — Нигяр запнулась. Он принял её. Но она… слишком юна. Сказала что-то неосторожное… Повелитель разгневался и отослал её обратно. С каждым словом лицо Валиде мрачнело. В её памяти всплыло, сколько усилий стоило убедить сына принять хоть кого-то из гарема. И вот результат. — Что это значит, Нигяр? — её голос зазвенел холодной сталью. — Я поручила тебе простое дело: подготовить достойную девушку. И вот так ты выполняешь мои приказы?! — Госпожа, — склонила голову Нигяр, пытаясь говорить ровно, — Дарья — любимая всеми в гареме. Она добрая, мягкая, никогда не участвовала в ссорах. Я подумала… — Меня не интересует, кто и за что её любит! — резко прервала Валиде. — Единственная её обязанность — понравиться моему сыну. Если она не справляется с этим, ей нет места во дворце. Дарья, дрожа от ужаса, не выдержала. Слёзы хлынули, и она упала на колени перед Валиде, хватая за подол её платья. — Прошу, госпожа! Не выгоняйте меня! Умоляю! — её голос сорвался в истерике. — Дайте мне ещё один шанс… я исправлюсь… Но сердце Валиде оставалось каменным. Сколько таких девиц она видела за свою жизнь? Сколько плача, мольбы и обещаний — и всё напрасно. — Дайе, — произнесла она холодно, даже не глядя на Дарью. — Пусть эту девушку немедленно отправят в Старый дворец. Дарья закричала, заливаясь слезами, но стража уже схватила её за руки. Её отчаянные рыдания эхом прокатились по покоям. Нигяр стояла с опущенными глазами, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она понимала: теперь её положение в глазах госпожи пошатнулось. А Дарья — исчезала в темноте коридора, унося с собой все свои несбывшиеся мечты. *** Плач Дарьи вскоре разнёсся по всему гарему, привлекая внимание. Девушки вышли из своих комнат и столпились в коридоре, наблюдая, как стража почти волоком ведёт рыдающую Дарью, а следом, опустив голову, идёт Нигяр Калфа. Что здесь происходит? — прошептала Лидия, вцепившись в рукав Елены. — Разве Дарья не должна быть сейчас в покоях Повелителя? Вопрос повис в воздухе, когда стража грубо отпустила Дарью у самого входа в Ташлык. Девушка едва устояла на ногах, её плечи тряслись от беззвучных всхлипов. К ней немедленно подошли Сюмбюл-ага, лицо которого было искажено досадой, и Нигяр Калфа. — Она, должно быть, в чём-то провинилась, — тихо сделала вывод Елена. Их шепот был резко прерван пронзительным, нервным голосом Сюмбюл-аги: —Ну-ка, девушки, не толпитесь! Разойдитесь! Лучше помогите Дарье собрать её пожитки. Быстро! Последние слова прозвучали как гром среди ясного неба. В толпе пробежал недоуменный шёпот. — Собрать вещи? — первой оправилась Алёна, её обычно весёлые глаза были полны неподдельной жалости к рыдающей подруге. — Почему, Сюмбюл-ага? Она что, куда-то уезжает? — В ад уезжает! — рявкнул ага, теряя последние остатки терпения. — Хватит вопросов! Исполняйте приказ! Алёна, поколебавшись, бросила последний скорбный взгляд на Дарью и, подавив ком в горле, поплелась выполнять распоряжение. Она знала, что вещей у Дарьи — всего-то узелок, но этот узелок будет весить тяжелее свинца. Алёна, вздохнув, покорно направилась выполнять приказ. Дарья же не переставала умолять и плакать, но никто из девушек не решался за неё заступиться. Все знали, что это может обернуться той же участью. Тишину, нарушаемую только плачем, наконец прервала Катя. Она сделала шаг вперёд, к Нигяр Калфе, и спросила тихо, но чётко, стараясь перекрыть шум собственного стучащего сердца: —Нигяр Калфа, что с ней? За что? Чем она могла так прогневать? Калфа обвела всех тяжёлым, уставшим взглядом. —Приказ Валиде Султан. Не угодила Повелителю. Сказала то, чего говорить не следовало. — Её голос звучал сухо и отрешённо, будто она зачитывала приговор. — Пусть будет уроком для всех вас. Слова во дворце дороже алмазов и острее кинжала. Запомните. В этот самый момент из покоев фавориток, направляясь в сад, вышла Марина. Она надеялась глотнуть свежего ночного воздуха, чтобы развеять тяжёлые мысли, наконец смириться с тем, что подруга стала соперницей, и попытаться забыть о её ночи у Сулеймана. Последнее, чего она ожидала, — это увидеть Дарью здесь, в гареме, в таком униженном и отчаянном состоянии. Увидев сцену, Марина замерла. Первым порывом было сочувствие — сердце сжалось при виде знакомого лица, искажённого горем. Но тут же, будто змея, из глубины души выползло другое, тёмное и ликующее чувство. Она здесь. Значит, он её не принял. Или принял и тут же отверг. Мысль о том, что она, Марина, всё ещё единственная, озарила её внутренним холодным светом. Это была горькая, но сладкая уверенность. Для Дарьи же появление Марины стало лучом последней надежды в кромешной тьме. Вырвавшись из полуобъятий подруг, она бросилась к ней, и, не помня себя, рухнула на колени прямо на холодный камень пола, вцепившись в подол её дорогого платья. —Марина! Умоляю тебя, спаси! Поговори с Валиде Султан! Упроси её оставить меня здесь! — её слова лились сплошным, прерывистым потоком. — Клянусь, я буду вечно тебе верна, буду служить тебе! Ты близка с ней, она тебя послушает! Пожалуйста! Марина отшатнулась, растерянность мелькнула в её зелёных глазах. Но подбежавшие Нигяр и Сюмбюл вернули её в реальность. Пока Нигяр пыталась оттащить Дарью, Марина резким движением одёрнула свой шелк из её судорожно сжатых пальцев и сделала шаг назад, создавая между ними незримую, но непреодолимую стену. — Прости… — её собственный голос прозвучал тихо и, как ей показалось, чуждо-спокойно. — Я не могу. Мы с Валиде Султан не настолько близки, чтобы просить о таком. За такое заступничество она может разгневаться и на меня. Прости. Сказав это, она быстро развернулась и почти побежала в сторону сада, в ночную тьму, где звёзды не могли стать свидетелями смятения её души. Ей нужно было уйти от этого плача, заглушить нарастающий внутри гулкий стыд и странное облегчение. Даже себе она с трудом признавалась, какую глубокую радость вызывало у неё падение подруги — падение соперницы, едва успевшей появиться. Но, ступая по тропинке, окутанной ароматом ночных цветов, её настигла другая, куда более пугающая мысль. Если сейчас, лишь начав путь, я уже так цепко держусь за свою исключительность и радуюсь чужому горю… то что же станет со мной через год? Через два? Во что превратит меня эта борьба? С этими тёмными, не дающими ответа вопросами она растворилась в тенях дворцового сада, оставив за спиной гарем, где плач одной девушки уже стихал, уступая место гулкой, многозначительной тишине.