last autumn

* * * Ноябрь в Уокинге - это месяц, когда мир окончательно сдаётся. Если в сентябре ещё теплится надежда на возвращение лета, если в октябре природа умирает красиво, с золотом и багрянцем, в ноябре все довядает, то декабрь - это агония. Голые ветки, чёрная земля, небо, которое опускается так низко, что, кажется, до него можно дотронуться рукой. Дождь идёт не переставая, но это уже не тот освежающий летний ливень и даже не тот задумчивый осенний дождик. Это морось. Бесконечная, въедливая, пронизывающая до костей. Она просачивается в воротник, в рукава, в душу. Ландо стоял у окна своего дома и смотрел, как эта морось покрывает стёкла мелкой рябью. За окном было серо. Серо настолько, что граница между небом и землёй исчезла - осталась только бесконечная серая муть, в которой утонул мир. Сегодня возвращался Оскар. Ландо думал об этом всё утро, пока пил кофе, пока принимал душ, пока выбирал, что надеть. Оскар вернётся, и всё станет как раньше. Или не станет. Потому что та ночь, когда Оскар плакал у него на плече, что-то изменила. Провела черту. Разделила жизнь на "до" и "после". Он посмотрел на часы. Самолёт приземлялся через три часа. Ландо обещал встретить. Обещал, хотя обычно избегал аэропортов - слишком много людей, слишком много шума, слишком много чужой суеты. Но для Оскара он был готов на исключение. В последнюю неделю они переписывались каждый день. Коротко, по делу, но регулярно. Оскар писал о сестбре - она шла на поправку, - о больнице - скучно и бело, - о том, как скучает по Англии - странно, да? Ландо отвечал односложно, но исправно. Он боялся писать много. Боялся, что в словах проскользнёт что-то лишнее. Что Оскар прочитает между строк то, чего там быть не должно. Или то, что там уже было. Он оделся, взял ключи от машины и вышел под дождь. Холодный воздух ударил в лицо, заставил поёжиться, но и отрезвил. Хорошо. В ясную голову легче контролировать мысли. Дорога в аэропорт Хитроу заняла около часа. Ландо ехал медленно, не включал музыку, просто смотрел на дорогу и думал. За окнами мелькали мокрые поля, серые деревни, редкие машины. Англия в ноябре некрасива. Она уродлива той особенной уродливостью, которая бывает у старых зданий - когда уже видно, что они разваливаются, но ещё не видно, что на их месте вырастет новое. На подъезде к аэропорту начались пробки. Ландо чертыхнулся, вглядываясь в бесконечную вереницу красных огней. Люди куда-то ехали, летели, спешили. Каждый думал о своём. Каждый был уверен, что его дело - самое важное. Он припарковался, прошёл в зону прилёта и встал у стойки, откуда было видно всех выходящих. Люди выходили потоком: уставшие, взъерошенные, с чемоданами и без, с детьми и без, счастливые и несчастные. Ландо смотрел на них и пытался угадать, кто из них летел хоронить, кто - путешествовать, кто - начинать новую жизнь. Оскар появился не сразу. Ландо уже начал волноваться, когда в толпе мелькнула знакомая серая толстовка. Оскар шёл медленно, тащил за собой небольшую спортивную сумку и оглядывался по сторонам. Увидев Ландо, он улыбнулся. Та же улыбка. Те же ямочки. Но глаза... глаза были другими. Они подошли друг к другу. Оскар остановился в полуметре, посмотрел на Ландо снизу вверх. — Привет, — сказал он. Голос звучал устало, но тепло. — Привет, — ответил Ландо. — Как долетел? — Нормально. Долго. Но я привык. Они стояли и смотрели друг на друга. Ландо хотел обнять его. Сильно, крепко, до хруста костей. Вместо этого он просто взял сумку и сказал: — Пойдём. Машина на парковке. Они пошли к выходу. Оскар шёл рядом, иногда касаясь плечом. Эти случайные касания отдавались в теле Ландо электрическими разрядами. В машине было тепло. Ландо включил печку на полную, и Оскар благодарно выдохнул, откинувшись на сиденье. — Замёрз? — спросил Ландо, выезжая с парковки. — Немного. В Австралии сейчас лето, как всегда. Тридцать градусов. А тут... — он посмотрел в окно на серую муть. — Тут зима. — Декабрь, — поправил Ландо. — Ещё не полноценно зима. Но уже всё равно. Они ехали молча. Ландо не включал радио, и в салоне было слышно только шуршание шин по мокрому асфальту и редкие вздохи Оскара. — Как там сестра? — наконец спросил Ландо. — Лучше. Выписали вчера. Ходит с трудом, но врачи говорят, через месяц забудет, что вообще что-то было. — Оскар помолчал. — Спасибо, что спросил. — Ты уже говорил. В сообщениях. — В сообщениях - это не то. А тут ты рядом, и я вижу, что тебе правда не всё равно. Ландо сжал руль крепче. — Не всё равно, — тихо сказал он. Они снова замолчали. За окнами потянулись пригороды Лондона, серые, мокрые, унылые. Оскар смотрел в окно и молчал. — Я кое-что понял там, — вдруг сказал он. — В больнице. — Что? — Что жизнь - это не гонки. Точнее, не только гонки. Когда я сидел у палаты сестры и ждал, когда врачи скажут, будет ли она жить, я думал о том, что мы тратим время на ерунду. На спонсоров, на рейтинги, на то, кто быстрее проедет круг. А важное - оно вот здесь, — он прижал руку к груди. — Рядом. И мы его не замечаем. Ландо слушал и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое и одновременно болезненное. — Ты прав, — сказал он. — Мы не замечаем. — А ты замечаешь? — Оскар повернулся к нему. — Ты вообще что-нибудь замечаешь, кроме трассы? Вопрос прозвучал не обидно. Скорее, как вызов. Ландо подумал. — Замечаю, — сказал он. — Иногда. — Что, например? — Например, что сегодня дождь пахнет иначе, чем вчера. Оскар улыбнулся. — Это как? — Вчера он пах гарью и выхлопами. Сегодня - мокрой землёй и прелыми листьями. Ветер сменился. — Ты поэт, Ландо. Я же говорил. — Я гонщик, — поправил Ландо. — Просто у гонщиков чувства обостряются. Иначе на трассе не выжить. — А в жизни? — В жизни они тоже остаются. Просто мы их прячем. Оскар посмотрел на него долгим взглядом и ничего не сказал. * * * Дома у Ландо было тепло и пусто. Оскар зашёл, огляделся. Просторная гостиная, минимум мебели, никаких личных вещей. Как будто здесь никто не жил, а просто останавливался на ночлег. — У тебя тут... — Оскар запнулся, подбирая слово. — Безлико, — закончил за него Ландо. — Я знаю. Не успеваю обставлять. Да и зачем? Я здесь почти не бываю. — А где бываешь? — На базе. В отелях. В самолётах. Оскар прошёлся по комнате, потрогал корешки книг на полке, их было мало, и все - технические., посмотрел на фотографию на камине - Ландо с каким-то кубком, много лет назад. — Можно чай? — спросил он. — Конечно. Ландо ушёл на кухню, включил чайник. Стоял, глядя, как закипает вода, и думал. Оскар был у него дома. Второй раз. Но первый раз был по делу, в кризисной ситуации. А сейчас - просто так. Зачем? Почему он не поехал в гостиницу? Почему Ландо не предложил отвезти его туда? Потому что не хотел. Он вернулся в гостиную с двумя кружками. Оскар сидел на диване, подобрав ноги, и смотрел в окно. — Дождь, — сказал он. — Я скучал по дождю. Представляешь? В Австралии его почти нет, а когда идёт, он тёплый, летний. А здесь он холодный, настоящий. — Ты странный, — улыбнулся Ландо, садясь рядом. — Ты уже говорил. — Повторю. Они пили чай и молчали. Молчание было уютным, не напряжённым. Как будто они знали друг друга сто лет и им не нужно было заполнять паузы словами. — Ландо, — вдруг сказал Оскар. — Можно задать тебе один вопрос? — Валяй. — Почему ты один? Вопрос повис в воздухе. Ландо замер с кружкой у губ. — В каком смысле? — осторожно спросил он. — В прямом. У тебя нет девушки. Или парня. Я не видел, чтобы ты с кем-то встречался, кому-то писал, кого-то ждал. Ты всегда один. Даже когда вокруг люди, ты всё равно один. Почему? Ландо поставил кружку на стол. Долго молчал, глядя в одну точку на стене. — Потому что так проще, — наконец сказал он. — Проще - не значит лучше. — Для меня - значит. Оскар посмотрел на него внимательно. Тот самый взгляд - изучающий, проникающий внутрь. — Ты боишься, — сказал он. — Я же вижу. Ты боишься, что если кто-то узнает тебя настоящего, то разлюбит. Или уйдёт. Или предаст. — С чего ты взял? — С того, что сам через это проходил. Не в любви, в другом. Я научился улыбаться так, чтобы никто не видел, как мне больно. А потом перестал улыбаться вообще. И стал есть ещё больше. Это был замкнутый круг. Ландо смотрел на него и видел перед собой не того лёгкого, открытого парня, который читал ему "Маленького принца". Он видел кого-то другого - того, кто тоже носил маски. Просто его маска была другой. — И как ты вышел из круга? — спросил Ландо. — Начал гоняться. На картинге. Там, на трассе, было плевать, кто ты. Важно было только то, как ты едешь. И я ехал. Быстро. Быстрее всех. И постепенно понял, что если ты хорош в том, что делаешь, люди перестают замечать твои недостатки. Они видят только твой успех. — И теперь ты снова улыбаешься. — Теперь я снова живу, — поправил Оскар. — А улыбка - это просто часть меня. Настоящая. Не маска. Он протянул руку и дотронулся до щеки Ландо. Легко, едва касаясь. — А ты всё ещё в маске, — тихо сказал он. — И мне жаль, что ты не даёшь себе снять её. Ландо сидел не двигаясь. Чувствовал тепло пальцев на своей коже и не знал, что делать. Хотелось закрыть глаза. Хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось, чтобы это никогда не кончалось. Оскар убрал руку. — Извини, — сказал он. — Я не должен был. — Нет, — быстро ответил Ландо. — Всё нормально. Просто... я не привык. — К чему? — К тому, что кто-то видит меня. Они снова замолчали. Дождь за окном усилился, забарабанил по стёклам. — Останешься? — спросил Ландо. — На ночь. Поздно уже, и дождь. — Если не прогонишь. — Не прогоню. * * * Ночь была странной. Ландо постелил Оскару в гостевой спальне, дал чистое бельё, полотенце. Сам лёг в свою кровать, но заснуть не мог. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как в соседней комнате шумит вода, потом стихает, потом слышны шаги, потом скрип кровати. Он думал о том, что Оскар сказал. О масках. О страхе. О том, что кто-то видит его настоящего. Никто никогда не видел. Даже он сам, кажется, забыл, какой он на самом деле. Где-то в районе трёх ночи он встал, накинул халат и пошёл на кухню за водой. В коридоре столкнулся с Оскаром - тот тоже шёл на кухню, в трусах и футболке, взлохмаченный после сна. — Не спится? — спросил Оскар шёпотом. — Не спится, — ответил Ландо. Они прошли на кухню. Ландо налил воды себе и Оскару. Стояли у окна, пили и смотрели, как за стеклом продолжается бесконечный ноябрьский дождь. — Красиво, — сказал Оскар. — Ночью дождь кажется другим. Более честным, что ли. — Почему честным? — Потому что днём он прячется за суетой. Люди бегают, машины ездят, никто его не замечает. А ночью он остаётся один. И становится главным. Ландо посмотрел на него. В полумраке кухни лицо Оскара казалось бледным, почти прозрачным, глаза - огромными и тёмными. — Ты всегда так красиво говоришь? — спросил он. — Не знаю. Наверное, когда думаю вслух. — Думай вслух чаще. Оскар улыбнулся. — Договорились. Они стояли у окна до самого рассвета. Говорили ни о чём, просто какие-то мысли. Оскар слушал, кивал, иногда задавал вопросы. — А сейчас ты боишься? — спросил он под утро. — Чего? — Что тебя уволят, прогонят — Нет, — честно ответил Ландо. — Сейчас я боюсь другого. — Чего? Ландо посмотрел на него долгим взглядом. Хотел сказать правду. Хотел сказать: "Я боюсь, что ты уйдёшь". Но вместо этого просто покачал головой. — Неважно. Оскар не настаивал. Утром Ландо отвёз его в гостиницу. Оскару нужно было забрать вещи, заселиться по-нормальному, подготовиться к возвращению на базу. Они попрощались у дверей, и Ландо поехал домой - переодеться перед работой. В машине он думал о том, что этой ночью случилось что-то важное. Что-то, что изменило расстояние между ними. Оно сократилось. Опасно сократилось. И от этого было страшно и сладко одновременно. * * * Время шло. Декабрь тянулся бесконечно, как старая киноплёнка, которая заела в проекторе. Дождь то усиливался, то стихал, но никогда не прекращался полностью. Листья сгнили окончательно, превратившись в чёрную кашу на газонах. Деревья стояли мокрые, облезлые, как старые щётки. Ландо и Оскар виделись каждый день. На брифингах, в столовой, в коридорах. Иногда обедали вместе, иногда просто перекидывались парой фраз. Оскар больше не задавал личных вопросов, не пытался залезть в душу. Но его присутствие ощущалось всегда. Как тёплый свет в холодной комнате. И это пугало. Потому что Ландо привык к холоду. Холод был безопасен. В холоде ничего не происходит. В холоде можно просто существовать, не чувствуя. А тепло заставляло что-то внутри оттаивать. И оттаявшее начинало болеть. Сегодня должен был состояться первый серьёзный тест-драйв. Оскар впервые садился за руль новой машины на настоящей трассе. Не на симуляторе, не на тестовом треке базы, а на настоящей трассе, в Сильверстоуне. Ландо волновался. Глупо, но волновался. Как будто сам должен был ехать. Они выехали рано утром, когда было ещё темно. Дождь кончился, но туман висел над землёй плотной пеленой. Фары машин выхватывали из темноты только клочья этого тумана, и казалось, что они плывут сквозь облака. В машине Ландо было тепло и тихо. Оскар сидел на пассажирском сиденье, смотрел в окно и молчал. — Волнуешься? — спросил Ландо. — Немного, — признался Оскар. — Это же первая настоящая гонка. Не гонка, тест, но всё равно. Первый раз на трассе за рулём этой машины. — Всё будет хорошо. Ты готов. — Откуда ты знаешь? — Я видел твои данные. Ты готов. Оскар улыбнулся той благодарной улыбкой, от которой у Ландо всё сжималось внутри. — Спасибо, — сказал он. — Твоя поддержка для меня много значит. — Не за что. Сильверстоун встретил их туманом и холодом. Трасса была мокрой после дождя, серой, неуютной. Команда уже развернула оборудование, механики суетились вокруг машины, инженеры пялились в мониторы. Оскар переоделся в комбинезон, надел шлем и исчез в машине. Ландо стоял в стороне, смотрел, как его напарника пристёгивают ремнями, проверяют системы, дают последние инструкции. Мотор завёлся. Рёв заполнил всё пространство вокруг. И машина поехала. Ландо смотрел на мониторы, где отображалась телеметрия. Следил за каждым поворотом, каждым торможением, каждым нажатием на газ. Оскар ехал хорошо. Уверенно, чисто, без ошибок. Для первого раза - просто отлично. Но Ландо видел то, чего не видели другие. Видел, как на третьем круге Оскар чуть сместил траекторию в повороте. Видел, как на пятом круге слегка перетормозил. Мелочи, которые в гонке могут стоить секунд. Он запомнил. Чтобы потом, после тестов, показать Оскару, объяснить, помочь исправить. Сессия закончилась. Машина заехала в боксы. Оскар выбрался из кокпита, снял шлем. Волосы были мокрыми от пота, глаза горели. — Ну как? — спросил он, подходя к Ландо. — Хорошо, — сказал Ландо. — Для первого раза очень хорошо. — А для не первого? — Есть над чем работать. Оскар кивнул. Он не обиделся - он ждал этого. Знал, что Ландо не будет врать. — Покажешь? — Покажу. Вечером, когда данные выгрузят. — Спасибо. Они стояли в боксах, и вокруг них кипела работа. Механики проверяли машину, инженеры что-то обсуждали, кто-то бегал с планшетами. А они стояли просто так, глядя друг на друга, и это мгновение длилось вечность. — Ты молодец, — тихо сказал Ландо. — Правда. Оскар улыбнулся. Та улыбка, с ямочками, от которой хотелось жить. Вечером они сидели в небольшом кафе недалеко от трассы. За окном снова моросил дождь, внутри пахло кофе и выпечкой. Ландо разложил на столе распечатки телеметрии, показывал Оскару ошибки, объяснял, как лучше. Оскар слушал внимательно, кивал, задавал вопросы. Иногда записывал что-то в блокнот, который всегда носил с собой. — Ты очень въедливый, — заметил Ландо. — А по-твоему, как становятся чемпионами? — усмехнулся Оскар. — Молитвами? — Некоторые пытаются. — Я не из тех. Ландо посмотрел на него. В свете кафе лицо Оскара казалось совсем юным, почти мальчишеским. Но в глазах была взрослая, спокойная уверенность. — Ты станешь чемпионом, — сказал Ландо. — Я это вижу. — Ты правда так думаешь? — Правда. Оскар опустил глаза, провёл пальцем по краю чашки. — Знаешь, что я думаю? — тихо спросил он. — Что? — Я думаю, что ты мог бы стать чемпионом уже сейчас. Если бы перестал бояться. — Я не боюсь. — Боишься. Ты боишься проиграть. Боишься ошибиться. Боишься, что кто-то окажется лучше. И этот страх тебя тормозит. Ландо молчал. Потому что Оскар был прав. — Ты слишком много думаешь, — продолжил Оскар. — О том, что скажут другие. О том, как это выглядит. О том, что будет, если ты не оправдаешь ожиданий. А надо просто ехать. Быстро. Не думая. — Легко сказать. — Легко. И трудно сделать. Я знаю. Но я рядом. Если что. Ландо поднял на него глаза. В груди разливалось что-то тёплое, почти болезненное. — Зачем ты это делаешь? — спросил он. — Зачем ты со мной возишься? — А зачем ты со мной возишься? — вопросом на вопрос ответил Оскар. — Я... — Ты тоже возишься, Ландо. Ты показываешь мне ошибки, ты приехал в аэропорт, ты пустил меня к себе ночевать. Ты делаешь для меня то, что не делаешь для других. Почему? Ландо не знал, что ответить. Правда была слишком страшной. Слишком очевидной. Слишком... невозможной. — Ты мой напарник, — наконец сказал он. — Это моя работа. — Врёшь, — спокойно сказал Оскар. — Но я подожду. Когда будешь готов, скажешь. Он допил кофе и поднялся. — Поехали? Уже поздно. Они поехали обратно в гостиницу. Ландо вёл машину и думал о том, что Оскар видит его насквозь. Что от этого взгляда не спрятаться, не скрыться. Что рано или поздно придётся ответить на вопрос, который он сам себе боялся задать. * * * Две недели спустя. Сильверстоун начался с дождя. Тесты продолжались. Оскар с каждым днём ехал всё лучше, всё увереннее. Ландо помогал, подсказывал, объяснял. Иногда они оставались на трассе допоздна, когда остальные уже уезжали, и просто сидели в боксах, пили чай и разговаривали. Сегодня должен был быть особенный день. Оскар впервые выезжал на мокрую трассу. Не просто влажную после дождя, а мокрую - с лужами, с аквапланированием, с риском. Дождь лил с утра. Не моросил - именно лил, плотной стеной, заливая всё вокруг и смешиваясь с снегом. Трасса превратилась в реку. Видимость была почти нулевой. — Может, отменим? — спросил Ландо, глядя на погоду за окном бокса. — Нет, — ответил Оскар. — Я должен прочувствовать машину в таких условиях. На сухой трассе все могут. Он был прав. Ландо знал это. Но всё равно было страшно. Оскар сел в машину. Мотор завёлся. И машина ушла в серую пелену дождя. Ландо смотрел на мониторы. Первый круг - нормально. Второй - нормально. Третий - Оскар чуть прибавил, вошёл в поворот быстрее, чем стоило. Машину занесло. Это было видно даже на телеметрии - резкий скачок скорости, потом торможение, потом... ничего. Сигнал пропал. — Оскар? — Ландо схватил рацию. — Оскар, ответь. Тишина. — Оскар! В рации затрещало. — ...в порядке. Вылетел. Болид цел, я цел. Ландо выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле. — Сиди там. Я еду. Он выбежал из бокса, прыгнул в аварийную машину и поехал к месту аварии. Оскар сидел на траве у ограждения, не прикрываясь от дождя. Увидев машину, поднялся, пошёл навстречу. — Ты в порядке? — Ландо выскочил под дождь, подбежал к нему. — Точно в порядке? — Да, — Оскар улыбался. — Я же сказал. — Идиот, — выдохнул Ландо. — Чёртов идиот. Зачем ты так рисковал? — Я не рисковал. Я просто... проверял границы. — Границы надо проверять постепенно, а не сразу на все сто! — Ландо, — Оскар положил руку ему на плечо. — Успокойся. Всё хорошо. Ландо стоял под дождём, мокрый до нитки, и смотрел на Оскара. И вдруг понял, что сейчас, сию секунду, ему всё равно. На дождь, на машину, на тесты. Ему важно только одно - что этот человек жив, стоит рядом и улыбается. Он обнял его. Сильно, крепко, до хруста. Прижал к себе и замер. Оскар замер тоже, а потом обнял в ответ. Так они и стояли под проливным дождём, посреди пустой трассы, прижимаясь друг к другу, и это было важнее любых слов. — Ты меня напугал, — прошептал Ландо куда-то в мокрые волосы Оскара. — Я знаю, — тихо ответил тот. — Прости. — Больше так не делай. — Не буду. Обещаю. Они отстранились друг от друга. Посмотрели. И оба засмеялись - от облегчения, от абсурдности ситуации, от того, что они стояли под ливнем и обнимались, как последние идиоты. — Поехали, — сказал Ландо. — Замёрзнешь. Они сели в машину. Ландо включил печку на полную, и они поехали обратно. В салоне было тепло и пахло мокрой одеждой. — Спасибо, — сказал Оскар. — За что? — За то, что приехал. — Ты бы на моём месте сделал то же самое. — Сделал бы, — кивнул Оскар. — Обязательно. * * * Вечером, когда тесты Оскара закончились и все разъехались, они сидели в номере Оскара в гостинице. Пили чай, смотрели телеметрию, разбирали ошибки. Всё как обычно. Но что-то изменилось. Между ними повисло то особое напряжение, которое бывает перед грозой. Когда воздух становится плотным, и каждый звук отдаётся эхом. — Ландо, — вдруг сказал Оскар, откладывая планшет. — Можно спросить? — Спрашивай. — Почему ты обнял меня там? На трассе? Ландо замер. Он знал, что этот вопрос рано или поздно прозвучит. — Потому что испугался за тебя, — честно ответил он. — Ты за всех гонщиков так переживаешь? — Нет. — Только за меня? Ландо молчал, а Оскар ждал. Ждал, пока он расколется и покажет нутро. — Только за тебя, — тихо сказал Ландо. Оскар кивнул, будто ожидал этого ответа. — Я так и думал, — сказал он. — Потому что я тоже. Только за тебя. Они смотрели друг на друга, и между ними не осталось ничего. Ни масок, ни игр, ни защиты. — Оска... — начал Ландо. — Не надо, — перебил Оскар. — Не сейчас. Я не хочу, чтобы ты говорил что-то, о чём потом пожалеешь. Просто знай, что я рядом. И что я... что ты для меня важен. Он встал, подошёл к окну. За окном лил дождь. Тот самый ноябрьский дождь, который не кончается никогда. — Ты даже не представляешь, насколько, — тихо добавил он. Ландо подошёл к нему, встал рядом. Они смотрели на дождь, на мокрые огни города, на своё отражение в стекле. — Я боюсь, — признался Ландо. — Очень боюсь. — Чего? — Что если я позволю себе чувствовать, то не смогу остановиться. Что это разрушит всё. Мою карьеру, нашу команду, тебя. — А если не разрушит? — А если разрушит? Они стояли и смотрели друг на друга в отражении окна. Два силуэта на фоне ночного города. — Тогда будем разбираться, — сказал Оскар. — Вместе. Он протянул руку и взял Ландо за руку. Просто взял, как тогда, в яблоневом саду. И Ландо не отдёрнул. Потому что внутри, там, где раньше была пустота, теперь что-то росло. Что-то тёплое и живое. То, что он считал давно умершим. Бабочки. Те самые бабочки, которые живут в животе, когда ты влюблён. Он знал, что скоро они улетят. Что скоро все увидят всю его боль, весь его страх, всю его уязвимость. Что скоро начнётся то, чего он боялся больше всего на свете. Но сейчас, стоя у окна с тёплой ладонью Оскара в своей руке, глядя на бесконечный декабрьский дождь, он чувствовал только одно. Он был жив. Впервые за много лет н по-настоящему жив.