last autumn

Сентябрь в Уокинге не похож на открытки. Здесь нет золота, нет багрянца, нет той пасторальной тоски, которую рисуют на обложках книг про английскую осень. Здесь осень - это влажная, серая, въедливая субстанция, которая просачивается сквозь щели, оседает на лёгких и остаётся там до самой весны. Ландо стоял у окна своего небольшого домика недалеко территории базы McLaren, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном моросил дождь. Он моросил уже третьи сутки без перерыва, превратив мир за пределами стекла в акварельный рисунок, по которому провели мокрой кистью. Дороги блестели, как тюленьи спины. Деревья стояли мокрые, облезлые, с редкими жёлтыми листьями, которые уже не хотят держаться за ветки, но ещё не решились упасть - такая липкая, неловкая пауза между жизнью и смертью. Ландо любил эту паузу. Он любил, когда небо давит на плечи серым бетоном, когда в воздухе пахнет прелыми листьями, мокрым асфальтом и близкими переменами. В детстве он ненавидел осень. Она означала конец каникул, конец солнца, конец свободы. А теперь... теперь осень стала единственным временем, когда он мог дышать. Когда можно не притворяться, что всё хорошо. Потому что осенью всё вокруг тоже плохо - мокро, сыро, серо - и никто не требует от тебя улыбаться. Сегодня был особенный день. Он чувствовал это кожей, той самой, которая покрывалась мурашками от сквозняков в старых зданиях. Сегодня в команду приезжал новичок. Оскар. Австралиец, который последние года ел землю носом, чтобы попасть сюда. Мальчишка, который, наверное, до сих пор верит в сказки. Ландо усмехнулся своему отражению в стекле. Отражение было размытым, серым, почти призрачным. "Совсем молодой, — подумал он о том, кого ещё не видел. — Ничего в формуле 1 еще не видел." Он отошёл от окна и побрёл в душ. Вода была горячей, почти обжигающей, но даже она не могла прогнать этот внутренний холод, который поселился в нём года три назад. Или пять. Или всегда был. * * * База McLaren Technology Centre - это храм. Храм скорости, денег и человеческого тщеславия, отлитый в стекле и алюминии. Главное здание изогнуто гигантской линией, и говорят, что архитектор вдохновлялся формой капли, когда проектировал его. Внутри - стерильная чистота операционной, тишина, нарушаемая только мягким гулом вентиляции и редкими шагами. Стеклянные стены, серые полы, идеальная геометрия. Сегодня сквозь эту стеклянную стерильность пробивалась осень. Она стояла за окнами, прижималась мокрыми носами к стёклам, и от этого внутри становилось ещё холоднее. Ландо вошёл в главный холл за десять минут до назначенного времени. Он всегда приходил рано. Это была не пунктуальность, это был способ контроля. Если ты пришёл первым, ты выбираешь место, ты выбираешь угол обзора, ты видишь, кто входит, как они входят, с каким лицом. Он уселся в кресло у огромного аквариума, который стоял в холле. McLaren любит символизм. Аквариум с экзотическими рыбами напоминал о том, что мир Формулы-1 - это замкнутая экосистема, где каждый видит других сквозь стекло, но никто не может дотронуться. Рыбы были яркими. Синие, жёлтые, красные. Они бессмысленно сновали туда-сюда, и Ландо вдруг поймал себя на мысли, что завидует им. У них нет памяти. Нет воспоминаний. Только вода, свет и еда, которая падает сверху по расписанию. Он достал телефон, просто чтобы занять руки. Пролистал фотографии. Там были друзья, вечеринки, смешные маски, гоночные шлемы. Лица, лица, лица. Он поймал себя на том, что не помнит, что чувствовал в те моменты. Фотографии были как кадры из фильма про кого-то другого. Двери раздвинулись. И вошла осень. Нет, это был просто человек. Молодой парень, чуть выше среднего роста, худощавый, с тёмными волосами, которые ещё не перестали пушиться после дождя. На нём была простая серая толстовка, джинсы и спортивные кроссовки. Никакой пафосной одежды от спонсоров, никакой показной уверенности. Он нёс небольшой рюкзак и озирался по сторонам с таким выражением лица, с каким люди входят в пещеру с драгоценностями - боязно, но жутко интересно. Оскар Пиастри. Ландо смотрел на него и не мог отвести взгляд. Потому что этот парень светился. Буквально. В этом сером, мокром, стерильном пространстве от него исходило тепло. Не физическое - другое. То тепло, которое бывает у детей, когда они просыпаются утром и искренне радуются, что наступил новый день. Оскар заметил его. Заметил и замер на секунду, как олень, который вышел на опушку и увидел охотника. Потом улыбнулся. Улыбка была открытой, чуть смущённой, с ямочками на щеках, которые появились, как будто их кто-то нарисовал аккуратным пальцем. — Привет. Голос у него оказался ниже, чем ожидалось. Спокойный, с лёгким австралийским акцентом, который делал каждое слово чуть ленивее, чуть мягче. Ландо поднялся с кресла. Заставил себя улыбнуться. Это было нетрудно - улыбка давно стала профессиональным навыком, как педалирование или работа с рулём. — Оскар, привет. Как добрался? Они пожали руки. Ладонь Оскара была тёплой и сухой, несмотря на дождь. Пальцы чуть шершавые - наверное, от тренажёров. Рукопожатие уверенное, но не сокрушительное. Такое, какое бывает у людей, которые не пытаются ничего доказать с первой секунды. — Да, самолёт сел рано утром. Я сразу сюда, — Оскар оглянулся по сторонам. — У вас тут... Красиво. — У нас, — поправил Ландо. — Теперь у нас. Пойдём, проведу небольшую экскурсию, пока пресс-служба не набросилась. Они пошли по коридору. Ландо шёл чуть впереди, краем глаза наблюдая за реакцией новичка. Оскар смотрел на всё с жадным любопытством. На стенды с кубками, на фотографии старых машин, на чертежи, висящие в рамках. Он впитывал. — Ты когда в последний раз был в Англии? — спросил Ландо, чтобы нарушить тишину. — Месяцев восемь назад. Но тогда я был в гостях у друзей в Лондоне, а на базе - впервые. Слушай, а правда, что здесь есть комната с симулятором, где экран на всю стену? Ландо усмехнулся. Этот наивный восторг был почти осязаемым. Как запах свежего хлеба из пекарни. — Правда. Потом покажу. Сначала познакомим тебя с инженерами, получишь карточку доступа, договоритесь о форме, всё такое. Они спустились на лифте вниз, в святая святых - гараж и рабочую зону. Здесь пахло резиной, металлом и той особенной химией, которую используют для очистки деталей. Гул кондиционеров смешивался с редкими голосами механиков. — Тут пока тихо, — сказал Ландо. — До первых тестов ещё есть время. Но скоро начнётся ад. Ты готов морально к этому? Он сказал это легко, почти шутливо, но в глазах мелькнуло что-то тёмное. Оскар посмотрел на него внимательно, чуть склонив голову набок. — Надеюсь. — Надежда - это хорошо, — Ландо кивнул на болид, стоящий в углу под покрывалом. — Видишь? Наша будущая любовница. Будет нас кормить, поить и иногда выбрасывать из постели на большой скорости. Оскар засмеялся. Смех у него был лёгким, без напряжения. — Поэтично. — Я вообще поэт в душе. Просто никто не знает. Ландо сам не понял, зачем это сказал. Обычно он не позволял себе таких намёков на что-то личное. Но этот парень с его серой толстовкой и влажными волосами как будто выключал внутреннюю защиту. Они прошли в столовую. Маленькая, уютная, с большими окнами, выходящими в парк. За окном всё так же моросил дождь, и капли стекали по стеклу, размывая зелень газонов. — Кофе будешь? — спросил Ландо. — Если можно. — Учись, — Ландо налил две чашки из кофемашины. — Здесь всё можно. Главное - не бойся спрашивать. Они сели за столик у окна. Ландо пил латте с сахаром, Оскар - американо, и этот выбор вдруг показался Ландо символичным. Американо - горький, простой, без иллюзий. Латте - сладкий, пышный, с пенкой. Полная противоположность их. — Страшно? — спросил Ландо, глядя в окно. — Что? — Оскар отвлёкся от созерцания дождя. — Начинать здесь. В топ-команде. После всей этой возни с Alpine, после того, как тебя носили по конюшням, как... — он запнулся, подбирая слово. — Как щенка, которого никто не хочет забирать из приюта, — закончил Оскар спокойно. Ландо поднял на него глаза. Взгляд Оскара был прямым, без тени обиды или самобичевания. Просто констатация факта. — Типа того. — Знаешь, — Оскар отпил кофе, задумался на секунду. — Я читал одну книжку. Там был мальчик, который очень хотел стать рыцарем. Но у него не было ни денег, ни рода, ни связей. И он просто шёл к замку, где жил король, три года. Иногда его прогоняли, иногда били, иногда кормили. А он всё шёл. Потому что знал: если дойдёт, король его заметит. Просто потому, что он дошёл. — И что? Заметил? — Не помню, — улыбнулся Оскар. — Я эту книжку в детстве читал, уже забыл концовку. Но смысл не в этом. Смысл в том, чтобы идти. Ландо смотрел на него и чувствовал странное, почти забытое ощущение. Кажется, это называлось "нежность". Он уже лет пять не испытывал ничего подобного ни к кому. А тут - сидит напротив парень, пьёт американо, рассказывает сказки про рыцарей, и у него на щеках ямочки, когда он улыбается. — Ты странный, — сказал Ландо. — Знаю, — легко согласился Оскар. — Мне уже говорили. В столовую вошёл кто-то из пресс-службы, позвал Оскара на обсуждения и фотосессию. Тот допил кофе, поднялся, поправил толстовку. — Увидимся ещё? — спросил он, и в этом вопросе не было кокетства или намёка. Просто человеческое желание не быть одному в новом месте. — Куда ж мы денемся, — Ландо кивнул. — Мы теперь соседи по гаражу. Привыкай. Оскар ушёл, и в столовой сразу стало пусто. Серо. Холодно. Дождь за окном усилился, барабанил по стеклу, стекал мутными ручьями. Ландо сидел и смотрел на пустую чашку Оскара. На белую пенку, оставшуюся на стенках. На след от губ на ободке. Он представил, что будет дальше. Как Оскар будет обживаться, знакомиться с командой, ошибаться, злиться, радоваться. Как он будет приходить по утрам с этой своей улыбкой, от которой хочется то ли плакать, то ли обнять его и никуда не пускать. Как он будет смотреть на Ландо сверху вниз, доверять ему, считать старшим товарищем. А потом... А потом Оскар узнает. Узнает, что Ландо не умеет любить искренне. Что внутри у него вместо сердца - гоночный двигатель, который заводится только на трассе. Что все его отношения с людьми - это спектакль, который он так хорошо выучил, что уже и сам не помнит, где правда, а где роль. Он встал, выбросил стаканчик в урну и пошёл к себе в комнату отдыха. Нужно было готовиться к следующей гонке, изучать данные, делать вид, что он всецело поглощён работой. Но мысли возвращались к серой толстовке, мокрым волосам и улыбке с ямочками. * * * Вечером Ландо поехал домой один. Он всегда ездил один. Иногда с кем-то из команды, но сегодня хотелось тишины. Он включил музыку в машине, какую-то грустную осеннюю подборку на местном радио эфире, и смотрел, как дворники размазывают по стеклу дождь. За окнами мелькали огни Уокинга. Маленький городок, который живёт Формулой 1, дышит ею, существует в её ритме. Магазины, пабы, школы - всё здесь было пропитано этим запахом. Ландо иногда казалось, что он никогда не покинет этот круг. Что так и будет ездить по кольцевой: база - дом - база - дом, пока не состарится или не разобьётся. Дома было пусто. Холодно. Он включил отопление, заварил чай и сел на диван с ноутбуком, делая вид, что работает. На самом деле он просто смотрел в стену. "Я не хочу обрекать тебя на это." Фраза из песни, которую он слышал пару дней назад, застряла в голове и крутилась там бесконечным циклом. Кто это пел? Он толком не помнил, услышал в ленте в тик-токе. Ландо не понимал слов на другом языке, но уловил интонацию - усталую, циничную, но при этом бесконечно нежную. Он открыл телефон, нашёл эту песню, включил. Голос звучал в наушниках, и хотя Ландо не понимал ни слова, он чувствовал каждую ноту. Это было похоже на разговор с самим собой. За окном шумел дождь. Где-то там, в съёмной квартире недалеко от базы, Оскар, наверное, раскладывал свои вещи, вешал мокрую толстовку на сушилку, смотрел в потолок и думал о завтрашнем дне. Думал о том, как всё будет хорошо. Как он покажет себя, как подружится с командой, как, может быть, подружится с Ландо. "Ты еще не знаешь, что дружба - это тоже спектакль, особенно в формуле 1. Что люди приходят и уходят. Что внутри у каждого - своя психушка в голове, и рано или поздно тебя посадят в соседнюю палату и будут кормить таблетками, если привяжешься." - мысленно подумал он, но вслух ничего не сказал. Вслух он вообще редко говорил что-то важное. Песня кончилась. Началась следующая, такая же грустная из специального плейлиста. Ландо выключил, отложил телефон и лёг на диван, глядя в тёмный потолок. Дождь стучал по окну, ветер качал деревья за окном, и где-то далеко, в гостинице, засыпал мальчишка, который через несколько месяцев сядет в ту самую оранжевую машину под покрывалом и поедет быстрее ветра. Засыпая, он подумал, что завтра снова увидит Оскара. Что они будут сидеть на брифинге, слушать инженеров, пить кофе в столовой. Что Оскар снова улыбнётся, и у него снова появятся эти дурацкие ямочки. Дождь за окном стал тише. Город засыпал. А в квартире на другом конце Уокинга Оскар лежал с открытыми глазами и думал о том, как ему повезло. О том, что он наконец-то дома. О том, что Ландо оказался совсем не таким, как он представлял. Добрее. Теплее. И в глазах у него было что-то такое... такое, отчего хотелось смотреть ещё и ещё. "Мы подружимся", — подумал Оскар и наконец закрыл глаза. Он не знал, что дружба - это только начало спектакля. Что за кулисами уже готовятся декорации для драмы, и что главный герой этой пьесы - тот самый парень с грустными глазами - уже выучил свою роль шутв и готовится играть её до конца. Он не знал ничего. Не был готов к этому. И именно поэтому Ландо молчал. Не жалая ранить ранее, чем нужно. * * * Утро. База McLaren. Кофе-машина. Все начиналось хорошо. Ландо приехал рано. Он всегда приезжал рано. Но сегодня в столовой уже кто-то был. Оскар сидел за тем же столиком у окна, сжимал в руках чашку и смотрел, как за окном просыпается серый день. Увидев Ландо, он снова улыбнулся. Та же улыбка. Те же ямочки. — Доброе утро, — сказал Оскар. — Я подумал, раз уж я теперь местный, надо привыкать к режиму. — Доброе, — Ландо налил себе американо, сел напротив. — Как спалось на новом месте? — Странно, — признался Оскар. — Всё время казалось, что я в гостях, а не дома. Наверное, пройдёт. — Пройдёт, — кивнул Ландо. — Месяца через три перестанешь вздрагивать, когда будильник звонит. — А ты вздрагиваешь? — Я уже не помню, когда в последний раз спал так, чтобы будильник понадобился. Оскар посмотрел на него внимательно. В этом взгляде не было жалости - Оскар вообще не выглядел человеком, способным на жалость. Скорее, на любопытство. Как у учёного, который нашёл новый, неизученный вид. — Ты всегда такой? — спросил он прямо. — Какой? — Пессимистичный что ли. Ландо чуть не поперхнулся кофе. Он ожидал чего угодно: вопросов о технике, о трассах, о команде. Но не этого. — Я не пессимист, — сказал он, наверное, слишком резко. — Я реалист. — Реалистичные люди не смотрят в окно так, будто там похороны, — возразил Оскар без тени осуждения. — Моя мама так смотрела только на похоронаха. А потом переставала. А ты смотришь так всегда. Ландо замолчал. Что на это ответить? Сказать правду? Что внутри него действительно похороны? Что каждый день он хоронит какую-то часть себя, чтобы не чувствовать боли? — Ты слишком много читаешь по лицам, — наконец сказал он. — В Формуле-1 это вредно. — Почему? — Потому что здесь все врут. Всегда. Друг другу, себе, прессе. Если ты будешь видеть правду, ты сойдёшь с ума. Оскар задумался. Отпил кофе. Посмотрел в окно, где начинался очередной серый день. — А если не хочется врать? — спросил он тихо. — Придётся, — Ландо поставил чашку на стол. — Научишься. Это как ездить на машине. Сначала страшно, потом привыкаешь. — А ты привык? Ландо посмотрел на него. На этого мальчишку, который задаёт слишком прямые вопросы и смотрит слишком прямо в глаза. На его серую толстовку, на его мокрые после сегодняшнего дождя волосы, на его ямочки, которые появляются даже тогда, когда он не улыбается, а просто задумался. — Привык, — сказал Ландо. — Давно. Он соврал. Он не привык. Каждый раз, когда он надевал маску "весёлого Ландо", у него внутри что-то кривилось. Каждый раз, когда он шутил перед камерами, ему хотелось заткнуть уши и заорать. Но он научился это скрывать. Научился так хорошо, что сам уже не помнил, где кончается маска и начинается лицо. — Пойдём, — сказал он, поднимаясь. — Скоро брифинг. Покажу тебе, где сидеть и когда кивать. Они пошли по коридору. Ландо снова чувствовал этот странный ток, исходящий от Оскара. Тепло. Жизнь. Что-то, чего у него самого давно не было. "Я не хочу обрекать тебя на это, но придётся", — пронеслось в голове Но было уже поздно. Спектакль начался. И Ландо, как опытный актёр, вышел на сцену, даже не дождавшись, пока поднимется занавес. * * * Неделю спустя все шло нормально, особенно по меркам Ландо. Они виделись почти каждый день. На базе, на обедах, на бесконечных встречах. Оскар впитывал информацию как губка, задавал вопросы, улыбался механикам, запоминал имена. Ландо наблюдал за ним со стороны, и это наблюдение становилось почти навязчивым. Он замечал всё. Как Оскар поправляет волосы, когда волнуется. Как кусает губу, читая данные. Как смеётся над шутками, которые на самом деле не смешные - просто из вежливости. Как смотрит на фотографии старых машин с таким благоговением, с каким верующие смотрят на иконы. В нём не было цинизма. Вообще. Ноль. Пустота. Оскар верил. В команду, в будущий успех, в людей, в сеья. В то, что если стараться, всё получится. В то, что дружба - это навсегда. В то, что любовь - это красиво. Ландо завидовал. Чёрной, глухой, безнадёжной завистью. И одновременно хотел защитить эту веру от всего мира. Особенно от себя. Однажды они задержались на базе допоздна. Разбирали какие-то документы, которые никто, кроме них, уже не смотрел. За окном стемнело, дождь кончился, и впервые за долгое время выглянули звёзды. — Пойдём на улицу, — вдруг предложил Оскар. Ландо хотел отказаться. У него была куча дел, встречи завтра рано утром, вечная усталость. Но почему-то согласился. Они вышли на задний двор базы, туда, где стояли старые машины, накрытые брезентом. Воздух был чистым, холодным, пахло мокрой травой и чем-то ещё - может быть, свободой. Оскар задрал голову. Звёзд было много. Для Англии - непривычно много. — Красиво, — сказал он. — У нас в Австралии небо другое. Более яркое, что ли. А здесь - как будто акварелью нарисовано. — Ты скучаешь по дому? — спросил Ландо. — Скучаю. Но это нормально. Я всегда скучаю. Даже когда дома, скучаю по чему-то, чего нет. Ландо посмотрел на него. Профиль Оскара чётко вырисовывался на фоне звёздного неба. Прямой нос, чуть пухлые губы, тёмные ресницы. Красивый. Очень красивый той красотой, которая не кричит о себе, а просто есть - тихая, спокойная, настоящая. — Ты странный, — снова сказал Ландо. — Скучать по тому, чего нет. — А ты разве нет? — Оскар повернулся к нему. В темноте глаза казались чёрными, бездонными. — Ты же всё время смотришь куда-то вдаль. Не на то, что есть, а на то, что могло бы быть. Или было. Я вижу. Ландо молчал. Что он мог сказать? Что Оскар прав? Что каждую ночь он лежит и думает о том, кем мог бы стать, если бы не гонки? Если бы не эта вечная гонка за скоростью, за временем, за чужим одобрением? — Ты слишком много думаешь, — наконец сказал он. — А ты слишком мало чувствуешь, — парировал Оскар. И улыбнулся. Не обидно, не зло. Просто констатировал факт. Ландо вдруг захотелось дотронуться до него. Просто дотронуться - до плеча, до руки, до этой дурацкой серой толстовки. Чтобы убедиться, что он настоящий. Что это не сон. Что в его пустой, стерильной жизни появилось что-то живое. Но он не дотронулся. Он убрал руки в карманы куртки и сказал: — Пойдём. Холодно. Они вернулись внутрь. Разошлись по машинам. Ландо долго сидел в своей, прежде чем завести двигатель. Смотрел, как Оскар выезжает с парковки, как его красные габаритные огни исчезают за поворотом. "Надеюсь это наша последняя осень вместе," - подумал он. Почему последняя? Он не знал. Но чувство было сильным, почти физическим. Как будто внутри включился таймер, и секунды неумолимо тикали, приближая что-то неизбежное и страшное. Дома он снова включил свой плейлист. В наушниках зазвучали чужие, непонятные языки, но Ландо казалось, что он понимает каждое слово. Он заснул под эту музыку. И ему приснился сон: огромный сад, полный спелых яблок. Они висели на ветках тяжёлыми гроздьями, и пахло так сладко, что кружилась голова. А под деревьями стоял Оскар в своей привычной серой толстовке, тянулся к яблоку, но не мог достать. И Ландо хотел помочь ему, но не мог пошевелиться. Стоял и смотрел, как Оскар тянется, тянется, тянется... Проснулся он от собственного крика где-то вдали. За окном светало. Всё та же серая английская осень. Всё тот же дождь. Всё та же пустота внутри. И Ландо снова промолчал. Потому что привык. Потому что что-то чувствовать - больно. А он не хотел. Очень не хотел. Но выбора у него уже не было.