Under the same moon

      Утро вторглось в комнату не деликатным щебетом птиц, а безжалостным, слепящим лучом солнца, пробившимся сквозь щель в бумажных створках прямо в правый глаз Данте. Младший брат глухо застонал, пытаясь перевернуться на живот, но тело отозвалось такой свинцовой тяжестью, словно ночью по нему потоптался целый табун боевых коней. Во рту пересохло настолько, что язык казался куском грубой пемзы, а в висках монотонно и невыносимо тяжело бил набатный колокол. Это похмелье разительно отличалось от обычного: дурман не просто мутил рассудок, он вычистил память до стерильного блеска, оставив после себя лишь звонкую, сосущую пустоту.       Мужчина сделал титаническое усилие, опираясь ладонями о жёсткое плетение татами, и попытался встать. Походный плащ, предательски перекрутившийся вокруг ног за ночь, сыграл роль идеальной ловушки. Стоило охотнику сделать неуверенный шаг, как он запутался в собственных полах, безнадёжно потерял равновесие и с громким, совершенно не героическим ругательством рухнул вперёд. Прямо на мирно спящего Вергилия. И, по закону вселенской подлости, колено Данте с размаху впечаталось точно в многострадальное, простреленное бедро брата.       В следующую секунду покои содрогнулись от сдавленного яростного рыка. Старший брат резко распахнул глаза, инстинктивно вскидывая руку и отшвыривая от себя тяжеленную тушу Данте с такой первобытной силой, что тот отлетел к противоположной стене, жалобно крякнув при столкновении с несущей деревянной балкой.       — Какого дьявола ты творишь?! — прошипел Вергилий, мёртвой хваткой вцепившись в пульсирующую огнём ногу. Суровое лицо перекосило от боли и ярости, а светлые волосы, обычно идеально зачёсанные назад, сейчас растрепались, придавая мужчине слегка безумный вид.       — Доброе утро, солнышко, — прохрипел виновник переполоха, кривясь и потирая ушибленный затылок. Медленно сползая по стене на пол, добавил: — Я тоже безмерно рад тебя видеть. Поверь, планировалось упасть на что-нибудь более мягкое. На камень, например.       Вергилий тяжело дышал, пытаясь сфокусировать мутный взгляд. Он быстро, по-армейски осмотрелся. Та же самая комната. Пустые фарфоровые кувшины-токкури из-под сакэ на низком столике. Никаких женщин. И никаких воспоминаний.       — Что вчера произошло? — холодно спросил старший охотник, массируя гудящие виски. Феноменальная память, предмет особой гордости, в данный момент демонстрировала абсолютный провал. — Я помню танец. Помню тягучий вкус вина. А потом… глухой обрыв.       — Добро пожаловать в клуб, — Данте наконец-то сел, привычно ощупывая одежду.       Рука автоматически скользнула к поясу, где обычно висел увесистый кожаный мешочек с их сбережениями. Мешочек оказался на месте. Вот только… Младший брат нахмурился, подбросив кошель на ладони. Звук оказался жидким, жалким и сиротливым.       — Эй, — протянул он, поспешно развязывая тугие тесёмки и заглядывая внутрь. На самом дне тоскливо перекатывалась горстка мелких серебряных и медных монет. Золото исчезло подчистую. — Кажется, вчера мы гульнули на слишком широкую ногу. Или кто-то решил, что мы поразительно щедрые парни. Мой кошелёк похудел так, будто просидел месяц на строгой рисовой диете.       Вергилий мгновенно проверил собственные карманы. Всё было на месте, но чувство неправильности, лёгкого, мерзкого обмана уже ядовитой змеёй заползло под кожу. Дисциплинированный разум начал безжалостно складывать факты: подозрительные европейки в глуши, внезапная сокрушительная усталость, провал в памяти, исчезнувшее золото.       — Нас обокрали, — сухо констатировал он. В ровном голосе не было показной ярости, лишь ледяной, расчётливый холод. — Опоили каким-то местным дурманом и ловко обчистили. Обычные портовые шлюхи-воровки, только в дорогих шелках. Вставай. Нам нужно проветриться. И найти наших ненаглядных «гейш».       Выйдя на улицу, братья с головой окунулись в шумную, суетливую атмосферу японского утра. Старая деревня, ночью казавшаяся вымершей и зловещей, теперь гудела, как растревоженный пчелиный улей. Воздух был плотно набит запахами влажной криптомерии, едкого дыма от угольных жаровен, свежепойманной речной рыбы и сырой земли. По узким, раскисшим от ночной изморози улочкам деловито сновали крестьяне с плетёными бамбуковыми корзинами, с криками пробегали чумазые дети, а ремесленники уже раскладывали нехитрый товар на соломенных циновках. Охотники медленно шли по направлению к базарной площади. Их высокие, массивные фигуры в чужеземной одежде грозно возвышались над местными жителями, вызывая торопливые шепотки и опасливые, косые взгляды. И тут Данте резко остановился, ткнув напарника локтем под ребро.       — Смотри-ка. Наши ночные бабочки решили прогуляться при свете дня.       Сквозь пёструю толпу, плавно и грациозно, двигались три знакомые женские фигуры. Сегодня на них были более скромные, повседневные косодэ, но всё из такого же качественного материала. Каждая держала в руках изящный бумажный зонт-вагаса, плотно скрывая бледные лица от утреннего солнца и десятков любопытных глаз.       — Прячутся под зонтиками, как вампиры на пляже, — усмехнулся Данте, кладя ладонь на эфес меча.       — Они играют роль, — процедил Вергилий, чей взгляд намертво прикипел к женщине, вчера носившей красное — Роксане. — Днём приличные гейши должны выглядеть скромными и неприступными. Это идеальное прикрытие, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания местных. Идём.       Они в несколько широких, хищных шагов нагнали троицу, бесцеремонно преградив им путь. Увидев вчерашних клиентов, девушки синхронно, словно по невидимой команде, остановились и плавно поклонились, не поднимая глаз и не убирая спасительных зонтов.       — Доброе утро, дамы, — с нарочитой весёлостью начал Данте, нависая над ними. — Как спалось? А то мы вот проснулись с чётким ощущением, что нас переехал гружёный воз. И, кажется, где-то по дороге мы случайно потеряли половину своих сбережений.       Девушки хранили идеальное молчание, лишь их головы склонились чуть ниже в знак показного почтения. Вергилий, мгновенно потеряв терпение от этой театральщины, шагнул вперёд. Обращаясь прямо к Роксане, произнёс на безупречном, жёстком японском:       — Нам нужны ответы. Что именно было подмешано в то сакэ?       Но не успела девушка и рта раскрыть, как сбоку раздался скрипучий, донельзя возмущённый голос:       — Варвары! Дикари! Невежи!       К группе возмущённо семенила сгорбленная старуха с тяжёлой корзиной белого дайкона на спине. Лицо крестьянки, испещрённое глубокими, как овраги, морщинами, выражало крайнюю степень искреннего негодования.       — Как вы вообще смеете заговаривать с молодыми госпожами прямо посреди улицы?! — запричитала она, размахивая сухой, костлявой рукой. — У вас, чужаков, нет ни малейшего уважения к нашим традициям! Они на работе, им строжайше запрещено праздно болтать с чужаками на виду у всей деревни! Оставьте их в покое, позорники!       — Чё она орёт? — непонимающе нахмурился Данте, морщась от резкого звука. Вергилий лишь раздражённо дёрнул щекой, не отрывая взгляда от воровок.       Толпа начала медленно останавливаться и оборачиваться, с любопытством прислушиваясь к назревающему скандалу. Данте примирительно поднял руки, стараясь не провоцировать крестьян. В этот момент Триш, всё ещё скрытая густой тенью расписного зонта, чуть приподняла подбородок. Её голос прозвучал мягко, почти елейно, но с явной, издевательской ноткой, понятной лишь двоим:       — Мы безмерно рады, что достопочтенным господам лучше, — произнесла блондинка, идеально копируя почтительный тон прислуги. — Вы были так невероятно щедры вчера ночью. Выпили очень много самого дорогого сакэ и настояли на двух дополнительных приватных танцах, добровольно осыпав нас золотом за проявленное мастерство. Мы горячо молимся Амэноминакануси за ваше здоровье, господа.       — Амэно-мини-кому? — Данте фыркнул, не удержавшись от кривой усмешки. — Звучит так, будто кто-то громко чихнул с набитым лапшой ртом. Ваш парень хотя бы угощает выпивкой тех, кто выговорил это с первого раза?       Девушки уставились на него в недоуменном, почти оскорбленном молчании. В ту же секунду раздался звонкий хлопок — Вергилий, даже не удосужившись изменить непроницаемого выражения лица, отвесил брату тяжёлый, отрезвляющий подзатыльник. Данте тихо айкнул, поморщившись и потирая задетый затылок.       — Понял, шутка не удалась…       — Ваше шутовство может сыграть злую шутку. Люди здесь не любят, когда оскорбляют их божеств, Господин Данте, — проговорила Мэри, смотря на него с ехидством.       Братья мрачно переглянулись. Ложь была выстроена безупречно. У них не имелось ни единого свидетеля или доказательства обратного, а вступать в открытый конфликт со всей деревней из-за собственного похмелья и пустых кошельков в текущие планы совершенно не входило.       — Вот же… змеи, — одними губами прошептал Данте, пока девушки, снова вежливо поклонившись, изящно обогнули их и неспешно пошли дальше по своим делам.       Троица успела сделать всего несколько шагов, как вдруг из узкого переулка между рисовыми лавками с истошным, захлёбывающимся лаем выскочила крупная, лохматая собака. Животное не обратило ровным счётом никакого внимания ни на Данте с Вергилием, от которых всё ещё густо несло кровью убитого ёкая, ни на Мэри, ни на Триш. Пёс бросился прямо к Роксане. Жёсткая шерсть на загривке стояла дыбом, из оскаленной пасти клочьями летела пенистая слюна. Он лаял с такой остервенелой, дикой яростью, словно перед ним стоял сам дьявол во плоти. Идеальная осанка девушки мгновенно разрушилась. Роксана вздрогнула, попятилась и, поморщившись от явного, нескрываемого отвращения, поспешно спряталась за спину Мэри.       — Пошла вон, мерзкая псина! — злобно шикнула Мэри, замахиваясь на брызжущую слюной собаку закрытым зонтом, пока Роксана судорожно и нервно одёргивала подол своего наряда.       — Тоби! Тоби, фу! Ко мне! — из вонючего переулка пулей выскочил босоногий мальчишка. Он бросился к животному, чудом успев перехватить грубую пеньковую верёвку на шее, и с невероятным усилием оттащил брыкающегося пса назад. — Простите, госпожи! Тысяча извинений! Он никогда себя так не вёл, обычно Тоби очень смирный!       Мальчишка испуганно и низко кланялся, пока женщины, окончательно растеряв часть своей хвалёной грации и самообладания, спешно удалялись прочь по пыльной улице, стараясь как можно быстрее скрыться из виду. Данте и Вергилий остались стоять на месте, провожая стремительно удаляющихся девушек цепкими взглядами. Напряжение между братьями неуловимо изменило свой характер: жгучая досада обокраденных простофилей уступила место холодному, почти плотоядному охотничьему азарту.       — Надо же, — задумчиво протянул Данте, проводя большим пальцем по подбородку. — Даже деревенская собака инстинктом чует, что они — грязные воровки.       Мальчишка, утащивший беснующегося Тоби, давно скрылся за углом суконной лавки, но эхо яростного, хриплого лая всё ещё тревожно звенело в узких улочках. Один из мужчин, стоявший у хлипкого прилавка с подгнившим дайконом — костлявый, с глубокими залысинами и нездоровым, землисто-жёлтым цветом лица, — вдруг сочно сплюнул себе под ноги и мрачно прохрипел, глядя вслед убежавшему псу:       — И эта псина пропадёт бесследно. Попомните моё слово: пропадёт, как и все остальные.       Вергилий мгновенно навострил слух. Ледяные, ясные глаза скользнули по пёстрой толпе, подмечая малейшие изменения в мимике собравшихся людей. Данте, ни единого слова не понимавший на японском, лишь вопросительно вздёрнул бровь, заметив, как резко напряглась спина напарника.       — Что там бормочет этот ходячий скелет? — вполголоса спросил младший мечник, лениво опираясь на массивный эфес своего чудовищного клинка.       — Говорит, что собака скоро исчезнет, — так же тихо, почти не разжимая челюстей, перевёл старший брат. — Слушай и не отсвечивай. Кажется, у местных наконец-то развязались языки.       Слова костлявого крестьянина упали на благодатную, унавоженную страхом почву. Толпа, до этого лишь испуганно шушукавшаяся по углам, начала глухо и недовольно гудеть. Страх перед вооружёнными чужаками на какое-то время отступил перед их собственными, глубоко укоренившимися первобытными суевериями.       — С тех самых пор, как эти странные «гейши» здесь обосновались, в деревне ни одного дворового пса не осталось! — истерично выкрикнула полная женщина в заляпанном фартуке, ожесточённо рубя рыбью тушку на деревянной колоде. — Жрут они их в своём чайном доме, что ли?!       — Да демоны они, клянусь богами-ками! — хрипло подхватил одноглазый старик с перевязанным лицом, воинственно потрясая суковатой палкой. — Вы только посмотрите на них! Редко выходят из своего проклятого борделя, а если и выходят, то всегда прячутся под зонтами! И не важно, какая стоит погода — палит ли солнце, льёт ли проливной дождь или снег метёт. Эти бабы боятся небесного света!       — Закрой пасть, старый дурак! — резко оборвал его другой голос, принадлежавший более молодому и крепкому мужчине с узловатыми руками кузнеца. — Они живут здесь уже много лет! Чайный дом — единственное место, куда заглядывают богатые торговцы-намбаны с тракта! Эти женщины приносят в нашу глушь реальные деньги! А когда прошлой зимой свирепствовала лихорадка, кто приносил целебные отвары твоим же внукам? Они помогают нам!       — Не просто так отвары приносят! — выкрикнула старуха, — деньги за это берут!       — Помогают?! — взвизгнул костлявый торговец, в ярости брызгая слюной. — Это всё дьявольский отвод глаз! Иллюзия! Я сам видел! Клянусь духами предков, я видел! Та, что была в красном… у неё глаза, как у бешеного вепря! И у неё есть хвост! Настоящий, дёргающийся хвост торчал из-под шёлкового подола!       Данте, всё это время внимательно наблюдавший за экспрессивной жестикуляцией крестьян, тихонько толкнул брата локтем в бок:       — Ну? Не томи. О чём они спорят с таким диким энтузиазмом? Кого-то уже хотят распять?       — Местные разделились на два противоборствующих лагеря, — хладнокровно резюмировал Вергилий. — Одни искренне считают наших воровок святыми благодетельницами, которые приносят в эту дыру деньги и лечат больных. Другие же свято уверены, что они — демоны. Говорят, что собаки в деревне пропадают именно из-за них, и что они всегда прячутся под зонтом, скрывая бледную кожу от солнца. А тот, похожий на мертвеца торговец, только что заявил, что видел у красноглазой хвост.       Данте тихо, но абсолютно искренне рассмеялся, откинув голову назад.       — Хвост? Надо же, какая пикантная и забавная подробность. Знал бы заранее — обязательно попросил бы её станцевать ко мне спиной. Но если говорить серьёзно, братишка… демоны, которые милосердно лечат японских крестьян от лихорадки? Это что-то совершенно новенькое в нашей богатой практике.       Внезапно толпа расступилась, словно гнилая ткань разошлась под острым ножом. Люди брезгливо и испуганно шарахались в стороны, торопливо уступая дорогу странному, сгорбленному человеку. Это был древний старик в изодранной, невероятно грязной юкате. Седые, спутанные волосы торчали во все стороны, как разорённое воронье гнездо, а в безумных, неестественно широко распахнутых глазах плясал пугающий, лихорадочный огонёк. На худой шее висели жутковатые гирлянды из сушёных жабьих лапок, птичьих черепов и ржавых синтоистских колокольчиков.       Безумный Горо — так местного сумасшедшего звали в округе. Он подошёл вплотную к братьям, полностью игнорируя их внушительный, грозный вид и обнажённое оружие. От старика тяжело разило перегаром, затхлой сыростью и старой хвоей.       — Глупцы… — проскрипел Горо, обводя притихшую толпу презрительным взглядом, от которого крестьяне зябко поёжились. — Ополчились на девчонок исключительно из-за их красоты. Демонической, да! Но красоты! Они от настоящих лесных ёкаев эту гнилую деревню защищают, отводят злые глаза чудовищам, а неблагодарный народ всё равно нос воротит!       Затем сумасшедший резко повернулся к европейцам. Мутный, белёсый взгляд вдруг стал пронзительно ясным, пробирающим до самых костей. Он бесстрашно ткнул скрюченным, грязным пальцем с обломанным ногтем прямо в широкую грудь Данте.       — У вас там, за великим океаном, ведь тоже умных женщин за красоту на кострах заживо сжигают, верно? — хрипло спросил Горо. — Чуть что не так, чуть умнее или краше других баб — сразу ведьма! Сразу в очищающий огонь!       Вергилий, ни единым мускулом лица не дрогнув, быстро, сухими фразами перевёл слова безумца. Данте мгновенно перестал улыбаться. В глазах мелькнула тяжёлая, тёмная тень старых, болезненных воспоминаний, которые мечник обычно предпочитал топить на самом дне бутылки или в хлещущей крови демонов. Мать. Ревущий огонь. Всепоглощающая боль.       — Скажи этому философу, — тихо, совершенно без привычной издёвки в голосе произнёс младший брат, — что люди везде одинаковые, кровожадные идиоты. И что лично мы женщин предпочитаем угощать хорошей выпивкой, а не жарить на кострах инквизиции.       Вергилий перевёл. Горо внимательно выслушал ответ, скривив беззубый, проваленный рот в жутковатом подобии улыбки, больше похожей на звериный оскал.       — Люди просто не умеют хорошее от плохого отличать, — глухо пробормотал старик, медленно разворачиваясь, чтобы уйти. Ржавые колокольчики на шее зловеще, сухо звякнули. — Слушайте старого Горо, чужаки. Тот, кто действительно хочет убить, вцепляется в беззащитное горло сразу. Настоящий хищник не тянет время. Не наливает сладкое сакэ. И не танцует с веером.       И, громко шаркая по грязи стёртыми деревянными сандалиями-гэта, безумец растворился в серой, подавленной толпе, оставив после себя густой шлейф недосказанности. Вергилий тяжело нахмурился. Боль в раненом бедре снова начала пульсировать, но разум охотника оставался холоден и предельно ясен. Бред старика, как ни странно, имел железный смысл: воровки их не убили, хотя имели для этого все возможности.       — Идём, — отрезал старший брат, резко разворачиваясь на каблуках сапог. — Деревенских сплетен с меня на сегодня достаточно. Нам нужны чёткие факты. И я прекрасно знаю, кто нам их даст.       Они решительным шагом направились прямо к дому старосты. Жилище главы поселения мало чем отличалось от остальных построек, разве что скатная крыша была покрыта более свежей, золотистой соломой, да бумага на сёдзи была новой, без прорех. Внутри пахло прелым рисом, застарелой пылью и липким животным страхом. Староста — что вчера униженно рассыпался перед ними в благодарностях за убитого монстра, — сейчас сидел на татами, трясясь, как осиновый лист на осеннем ветру. Присутствие двух высоких, до зубов вооружённых европейцев, от которых буквально исходила тяжёлая аура надвигающейся бури, явно не добавляло ему душевного равновесия.       Вергилий не стал церемониться. Он мягко опустился напротив старосты, скрестив ноги и демонстративно уложив зловещий клинок Ямато прямо на колени. Голос звучал ровно, пугающе учтиво, но в каждой обманчиво спокойной фразе звенела ледяная сталь.       — Мы хотим знать абсолютно всё о женщинах из чайного дома. Кто они такие, откуда появились и почему осели именно здесь. И не смейте лгать мне, старик. Я увижу ложь прежде, чем она успевает сорваться с ваших трясущихся губ.       Староста нервно сглотнул, вытирая проступивший холодный пот со лба дрожащим рукавом поношенного косодэ. Данте, лениво прислонившись к несущей деревянной балке в углу скромного жилища, с нескрываемым интересом наблюдал за импровизированным допросом, пытаясь угадать по интонациям напарника, насколько сильно тот запугивает бедного деда.       — Г-господин… я лишь мелкий, ничтожный человек… — бессвязно забормотал староста, низко кланяясь почти до самых татами. — Я не знаю, кто эти госпожи на самом деле. Они появились здесь три года назад. Их… их лично привёз императорский чиновник из самой столицы! В закрытом охраняемом паланкине.       Вергилий чуть приподнял светлую бровь. Этот факт был весьма неожиданным. Он быстро перевёл услышанное Данте. Младший охотник в ответ лишь тихо, уважительно присвистнул.       — Императорский чиновник? — ухмыльнулся мечник. — Значит, у наших ловких воровок есть весьма высокопоставленные столичные покровители? Интересно же девки пляшут…       — Что было дальше? — жёстко и бескомпромиссно потребовал Вергилий, вновь сосредоточив давящий взор на старике.       — Чиновник приказал выделить им лучший дом в деревне и ни в коем случае не задавать никаких вопросов! — продолжил староста, теперь уже чуть не плача от напряжения. — Сказал, что это строгий приказ свыше. Почему именно наша глухая, нищая провинция? Я ума не приложу! Мы выживаем здесь, как можем. Земля скверная, рис почти не родится. Но… признаться честно, с тех самых пор, как открылся этот чайный дом, к нам стали заезжать зажиточные купцы и знатные заблудившиеся путники… Эти женщины никого не трогают. Они регулярно исправно платят налоги в скудную казну. Да, они странные европейки, да, дворовые собаки пропадают после лая на них, но исключительно благодаря щедрому потоку золота из их рук десятки семей не вымерли с голоду прошлой суровой зимой! Я нижайше умоляю вас, господа, не причиняйте благодетельницам вреда!       Оставив дрожащего, убитого горем старосту наедине с его липкими страхами, братья покинули полутёмный дом. На улице уже начал накрапывать мелкий, неприятный дождь, быстро превращая сухую серую пыль дорог в скользкую, чавкающую грязь.       — Картина постепенно проясняется, но важных деталей всё равно отчаянно не хватает, — задумчиво произнёс Данте, накидывая на серебристые волосы капюшон тяжёлого кожаного плаща. — Столичные замашки, охрана императора… Кем же надо быть, чтобы получить такую крышу в чужой стране?       — У нас в комнате я видел старый сундук, — сухо ответил Вергилий, чей аналитический ум уже холодно просчитывал следующие тактические шаги. — Староста вскользь упомянул, что именно там бережно хранятся ветхие свитки и древние хроники о демонах. Раз уж мы решили тут задержаться для возврата долгов, не мешает почитать про местные легенды. Если крестьяне так упорно шепчутся о демонах, в этих записях наверняка найдётся зерно истины.

***

      Мелкий, моросящий дождь, монотонно и убаюкивающе барабанящий по изящно изогнутой черепичной крыше, надёжно отсекал скрытую комнату от суетливого, враждебного внешнего мира. Здесь, за плотно сдвинутыми глухими сёдзи, воздух оставался густым и обволакивающе тёплым, насквозь пропитанным успокаивающим ароматом цветущей весенней сливы и терпкими нотами медленно тлеющих благовоний. Это было их личное, неприкосновенное святилище. Единственное безопасное место в промёрзшей, пропахшей человеческим страхом и нищетой деревне, где можно было наконец сбросить изматывающие, удушающие людские маски.       Роксана безвольно лежала на татами, положив уставшую голову на мягкие, податливые колени Триш. Вся былая статность и ядовитая, хищная грация гейши куда-то бесследно испарились, уступив место пугающей уязвимости. Девушка в красном кимоно тяжело, прерывисто выдохнула, прикрыв рубиновые глаза, и позволила сложной маскировочной иллюзии, стоившей ей сегодня стольких физических сил на улице, окончательно развеяться. Воздух вокруг хрупкой фигуры едва заметно дрогнул, пошёл прозрачной рябью, и безупречный человеческий облик дал долгожданную трещину.       На макушке Роксаны, плавно раздвинув сложные сплетения причёски, нервно и судорожно дёрнулись два очаровательных, но невероятно острых лисьих ушка, густо покрытых рыжевато-чёрным мехом. Из-под тяжёлого, многослойного подола алого шёлка, который она так панически прижимала к себе на базарной площади, наконец-то вырвался на свободу роскошный, невообразимо пушистый лисий хвост. Он тут же недовольно и резко хлестнул по плетёному полу, с головой выдавая бушующую бурю эмоций своей хозяйки. Девушка приоткрыла рот, и в мягком полумраке масляных ламп угрожающе блеснули удлинённые, бритвенно-острые клыки, а на кончиках изящных пальцев, лишённых теперь раздражающих шёлковых перчаток, хищно изогнулись смертоносные чёрные когти.       Триш лишь мягко, понимающе улыбнулась. Её прохладные, успокаивающие пальцы плавно заскользили по волосам девушки, ласково почёсывая чувствительное основание звериных ушек. От этого ритмичного движения она непроизвольно издала странный звук, средний между глубоким, облегчённым вздохом и тихим урчанием.       — Ш-ш-ш, всё хорошо, моя хорошая. Всё уже позади, — бархатисто, словно древнее заклинание, пропела Триш, продолжая мерно и заботливо гладить её по голове. — Ты дома. Ты в абсолютной безопасности.       — Ненавижу людских собак, — глухо прорычала Роксана; сейчас её голос прозвучал куда более гортанно и дико, чем обычно. Пушистый хвост снова раздражённо ударил по татами, подняв лёгкое облачко пыли. — Ещё одна секунда, Триш! Ещё одно крошечное мгновение, и эта блохастая, брехливая тварь заставила бы меня полностью потерять контроль прямо посреди чёртова базара! Я физически чувствовала, как уши рвутся наружу сквозь шпильки. Как же это было невыносимо…       Воспоминания тут же нахлынули.       Горы Хида не прощали ошибок. В ту весну холод задержался в ущельях, вгрызаясь в кости подмёрзшей земли. В тот день она застряла между формами: уже не зверь, но ещё и не человек. Когти цеплялись за ледяную корку, хвост, тяжёлый и мокрый от талого снега, мешал балансировать на обрывах, уши двигались в разные стороны, ловя различные звуки. Именно тогда её заметили люди и спокойной жизни пришёл конец. Лай ворвался в тишину леса внезапно — хриплый, остервенелый, заставляющий сердце биться о рёбра, словно пойманная птица. Это были не лесные волки. Это были собаки матаги — огромные, свирепые псы, натасканные рвать медведей и кабанов.       — Хватай её! Бей под лопатку! — донёсся сквозь чащу грубый человеческий окрик.       Роксана рванулась вперёд, но её неокрепшие мышцы подвели. Она споткнулась, кубарем скатившись в неглубокий овраг. Первый пёс настиг её на дне. Это была огромная собака с вырванным ухом и глазами, полными бессмысленной ярости. Челюсти сомкнулись на задней ноге Роксаны с сухим, тошнотворным хрустом ломающейся кости. Лес огласил пронзительный человеческий крик боли.       Мир превратился в кровавый калейдоскоп: мелькание пятнистых шкур, вонь собачьей слюны и свист летящих стрел. Одна из них, оперённая ястребиным пером, прошила ей бок. В этот момент из кустов вышли охотники. Трое мужчин в грубых соломенных плащах-мино, с обветренными, тёмными лицами. В их глазах не было жалости — лишь холодный расчёт добытчиков.       — Гляньте-ка, — прохрипел один, вынимая из-за пояса тяжёлый охотничий нож. — Неужто Кицунэ? Император вне себя от счастья будет. А заплатит-то как…       Он подошёл ближе, замахиваясь для удара. Роксана видела зазубренное лезвие, на котором застыли капли жира. Отчаяние, острое и горькое, как полынь, затопило её разум. Она не хотела умирать в этой грязной яме, разодранная псами на потеху мужикам. Внутри неё что-то лопнуло. С болезненным хрустом кости начали переламываться, перестраиваясь. Тело резко сжалось, покрываясь густым рыжим мехом, лицо вытянулось в острую морду.       Но даже так она ничего не могла сделать. Рана в боку вспыхнула новой, ослепительной агонией, парализовав мышцы и отняв последние силы. Лисьи лапы беспомощно заскользили по окровавленному снегу. Свора псов мгновенно сомкнула кольцо, с рычанием прижимая её к земле. Роксана попыталась огрызнуться, но тяжёлый сапог охотника безжалостно придавил её хрупкую шею. Она задыхалась, с ужасом глядя, как неумолимо опускается нож.       Именно тогда её спасла Мэри.       Воздух разорвал свист стали. Охотник, прижимавший Роксану к земле, вдруг захрипел и повалился на бок, выронив нож. Из-за пелены дождя стремительной тенью выступила Мэри. Её движения были быстрыми, расчетливыми и безжалостными. Короткий взмах оружия, несколько точных, смертельных ударов — и снег окрасился чужой кровью. Оставшиеся охотники с криками попятились и бросились прочь, а псы с визгом брызнули в разные стороны, поджимая хвосты.       Роксана осталась лежать в овраге, тяжело дышащая, окровавленная, дрожащая всем телом лисица. Сквозь туман боли она смотрела на свою спасительницу и понимала страшную вещь: люди никогда не примут её, а истинный облик не дарует ни силы, ни свободы. Это был последний раз, когда она смогла полностью обернуться. Психологический надлом, вызванный тем ужасом и всепоглощающим чувством собственного бессилия перед лицом смерти, запер её в промежуточном состоянии. С тех пор она была обречена вечно носить человеческую маску, пряча под ней хвост и уши, которые всегда напоминали о дне, когда её едва не сожрали живьём.       Роксана вздрогнула и открыла глаза. В уютной комнате чайного дома по-прежнему пахло сливой, но на мгновение ей показалось, что на языке снова застыл солоноватый вкус крови, а где-то вдали, за пеленой дождя, слышится заливистый, захлёбывающийся лай. Мэри, сидевшая у низкого лакированного столика и с невозмутимым видом тщательно полирующая лезвие короткого куная, тихо фыркнула.       — Ой, да брось, Рокси. Ты слишком к себе строга, — усмехнулась, не отрываясь от кропотливого занятия. — Тебе нужно просто дать себе больше времени. Постоянное удержание сложной иллюзии, особенно при сильном стрессе или неожиданном испуге — это адский, изматывающий труд. Я сама, когда только начинала неуклюже скрываться среди смертных, чуть с ума не сошла от напряжения. — Мэри отложила сверкающий клинок и сочувственно, с теплотой посмотрела на подругу. — Думаешь, мне было легко научиться быстро втягивать когти, когда какой-нибудь пьяный, вонючий самурай нагло тянул ко мне свои грязные руки? Или прятать собственные уши и хвост так искусно, чтобы не выглядеть в глазах клиентов как женщина с неестественно огромным, бесформенным задом? — она весело, ободряюще подмигнула. — Это высокое искусство, детка. И ты ещё слишком молода для ёкая твоего могущественного уровня. Ты отлично справляешься. Просто сегодня выдался… исключительно напряжённый день. Эти два наглых европейца с их железяками кого угодно выведут из равновесия. Особенно тот, что с хромотой. У него глаза, как у дохлой, глубоководной рыбы — колючие, мёртвые, всё видят насквозь.       Роксана чуть расслабилась; пушистый хвост перестал агрессивно колотить по полу и теперь медленно, задумчиво покачивался из стороны в сторону, словно маятник. Слова Мэри действительно приносили утешение и гасили панику. Но спокойствие, ненадолго воцарившееся в комнате, оказалось хрупким, как первый осенний лёд. Триш внезапно перестала гладить девушку. Её рука напряжённо замерла в воздухе, а взгляд светлых, проницательных глаз опасно потемнел, устремившись куда-то сквозь бумажные стены-сёдзи, прямо в серую пелену бесконечного дождя.       — Мэри права лишь в одном: эти чужеземные охотники — наша проблема, — голос Триш внезапно утратил свою материнскую теплоту, став предельно серьёзным и звеняще натянутым. — Но они — далеко не главная наша беда. — Грациозно, одним выверенным движением поправила складки своего кимоно и обвела притихших подруг мрачным, тяжёлым взглядом. — Нам вскоре придётся покинуть и эту деревню. И чем быстрее мы соберём вещи, тем лучше для всех.       Хвост Роксаны мгновенно замер, превратившись в изваяние, а пушистые уши тревожно встали торчком, улавливая малейшие колебания воздуха. Мэри отложила промасленную тряпицу и резко подобралась; её лицо стало по-военному суровым и сосредоточенным.       — О чём ты вообще говоришь? — непонимающе нахмурилась разноглазая. — Из-за пары европейских бродяг с большими мечами? Мы же изящно обобрали их, они скоро протрезвеют, поймут, что ловить здесь нечего, и уберутся восвояси…       — Совершенно не из-за них, — резко перебила её Триш, отрицательно качая головой. — Вспомните вчерашнего жуткого монстра на площади. Та огромная химера. Тварь из глубокой Преисподней, непостижимым образом сросшаяся с местной низшей нечистью. Вы хоть понимаете, что именно это значит?       В комнате повисла тяжёлая, гнетущая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком дождевых капель по крыше. Роксана медленно села, скрестив ноги по-турецки; острые клыки нервно, до крови прикусили нижнюю губу.       — Защитный барьер… — тихо, с ужасом прошептала она, и в алых, демонических глазах мелькнул первобытный, непреодолимый страх. — Наш великий барьер, годами надёжно скрывающий деревню от тёмных сил. Он трещит по швам.       — Именно так, — мрачно кивнула Триш, и каждое произнесённое ею слово падало в тишину, как тяжёлый могильный камень. — Если такие крупные, агрессивные и тупые демоны могут беспрепятственно просачиваться сквозь нашу завесу, значит, магический фон критически истончился. А если этот защитный купол спадёт окончательно… Он нас непременно найдёт.       Имя не было произнесено вслух, но все три девушки синхронно вздрогнули. Тот, от кого они так отчаянно и долго бежали. Тот, кто неумолимо шёл по их следу, не зная ни усталости, ни капли жалости. Могущественный, непобедимый враг, для которого они были лишь забавной, лакомой дичью. Роксана резко, пружинисто поднялась на ноги. Вся её былая слабость и уязвимость исчезли без следа, словно смытые дождём. Сейчас перед ними стояла не испуганная, растерянная девушка, а дикий, загнанный в угол свирепый зверь, готовый до последней капли крови сражаться за свою жизнь. Лисьи уши хищно и агрессивно прижались к голове.       — Мы не позволим ему застать нас врасплох, — твёрдо, с непреклонным металлом в голосе заявила она. — Мы уйдём. Но точно не сейчас. Если мы в панике сорвёмся с места прямо сегодня, наш след будет слишком ярким и очевидным. Он выследит нас за пару жалких дней. — Резко повернулась к Триш; красные глаза пылали неистовой решимостью. — Мы уйдём в полнолуние. Когда ночное светило войдёт в полную фазу, энергия абсолютно всех ёкаев в окрестных лесах достигнет своего максимального пика. Мир до краёв наполнится бушующей магией, неконтролируемым хаосом и тысячами чужих аур. Наш след надёжно смешается с сотнями других. Мы без остатка растворимся в этом кипящем котле, и даже он не сможет нас учуять.       Мэри быстро, по-солдатски прикинула что-то в уме, загибая пальцы, и мрачно, обречённо цокнула языком.       — План чертовски хороший, Рокси. Исключительно умный, — нехотя признала она, скрестив руки на груди в защитном жесте. — Вот только до полной луны ещё долгих пара недель. Четырнадцать бесконечных дней, девочки. — Перевела тяжёлый, полный тревоги взгляд с Роксаны на Триш, озвучивая то, о чём в этот момент с содроганием думали все трое. — Четырнадцать дней в проклятой деревне, где спасительный барьер неумолимо рушится, перепуганные крестьяне уже начинают в открытую шептаться о демонах, а в соседней гостинице сидят два злых, до зубов вооружённых европейских охотника, которые спят и видят, как бы вернуть свои украденные денежки и вспороть нам животы. Это будет очень, очень долгая и кровавая пара недель.