Главная роль

Щелчок замка прозвучал как выстрел в звенящей тишине комнаты. Эмма осталась наедине с тяжелым ароматом ванили и дорогих духов, который теперь казался удушающим. Она замерла, прислушиваясь к удаляющимся шагам Дженны. Как только звук затих, маска оцепенения спала. Эмма резко дернула ногой. Цепь отозвалась издевательским звоном. Холодный металл врезался в кожу, оставляя багровый след. Эмма заставила себя дышать ровно. Паника — это туман, в котором легко совершить фатальную ошибку. Будучи детективом, она привыкла анализировать пространство, даже если это пространство ограничивалось радиусом в один метр. Её взгляд упал на стену напротив. Там висели фотографии в тонких рамках. Раньше она видела их в досье и журналах, но здесь, в полумраке спальни, они казались алтарем. На одной из них Дженна улыбалась, стоя на фоне океана. На другой — она была запечатлена во время благотворительного вечера. Но среди них было новое фото, втиснутое в угол рамы: Эмма, выходящая из полицейского участка неделю назад. Зернистое, снятое издалека. Эмма перевела взгляд на поднос. Желудок болезненно сжался, напоминая о пустоте, но вид еды вызывал лишь отвращение. Дженна хотела приручить её. Каждая крошка этого круассана была пропитана ядом подчинения. Час пролетел в бесплодных попытках найти слабое звено в цепи. Эмма пыталась использовать ложку, чтобы раскрутить болт на браслете, но края ложки лишь гнулись, а металл наручника оставался девственно гладким. Внезапно она услышала шорох за дверью. Не шаги Дженны. Те были уверенными и звонкими. Это был мягкий, вкрадчивый звук. Эмма замерла, вжавшись в подушки. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров. В щель просунулась морда крупного серого кота. Он вошел в комнату по-хозяйски, остановился и уставился на Эмму огромными янтарными глазами. В его взгляде не было сочувствия, лишь холодное любопытство хищника, наблюдающего за запертой в клетке птицей. Кот запрыгнул на кровать, прошел по одеялу и уселся прямо перед лицом Эммы, начав невозмутимо умываться. «Даже ты смотришь на меня как на мебель», — прошептала Эмма. Когда дверь открылась снова, Эмма уже не дергалась. Она сидела, прислонившись спиной к изголовью, скрестив руки на груди. Дженна вошла, переодетая в легкое домашнее платье. В руках у неё была стопка книг и кожаный блокнот. — Ты не притронулась к еде. Упрямство это твое украшение, Эмма, но оно так непрактично, — заметила Дженна, и в её голосе промелькнула грусть, как будто она действительно была огорчена плохим аппетитом подруги. — Кофе остыл. Я принесу свежий. — Я хочу знать одно, — голос Эммы был сухим и надтреснутым. — Почему я? Ты могла заполучить любого. Зачем тебе этот... спектакль? Дженна подошла ближе, сев на корточки перед прикованной ногой Эммы. Её пальцы коснулись металла, проверяя, не натерла ли цепь кожу. Увидев красную полосу и выступившую сукровицу, она болезненно поморщилась. — Потому что только ты, Эмма, смотрела на меня и видела не обложку журнала, — тихо сказала Дженна. — Ты видела меня настоящую. Ту, что скрывается за всеми этими слоями. Ты охотилась на меня с таким азартом, с такой... страстью. Я поняла, что никто и никогда не будет принадлежать мне так полностью, как та, чья жизнь была посвящена моей поимке. Она подняла глаза. В них светилось пугающее, кристально чистое безумие. — Теперь погоня закончена. Мы обе дома. — Ты поранилась, — констатировала она. В этом не было упрека, только тихая, почти интимная печаль, с которой смотрят на разбитую драгоценность. Дженна поднесла к лицу Эммы салфетку, пропитанную антисептиком. Запахло спиртом и чем-то неуловимо цветочным, как в операционной, которую решили украсить лилиями. — Зачем ты сопротивляешься тому, что неизбежно? — прошептала Дженна, поднимая взгляд. В её глазах пульсировало странное, болезненное обожание. — Каждое твоё движение против этой цепи — это лишь еще один шрам, который мне придется лечить. Ты тратишь себя на борьбу, когда могла бы тратить на... нас. Она прижала салфетку к ране. Эмма резко втянула воздух сквозь зубы, пальцы судорожно вцепились в простыню. — Будет немного щипать. Потерпи, милая. Дженна не отстранилась. Напротив, она придвинулась ближе, практически нависая над пленницей, так что Эмма чувствовала кожей её ровное, спокойное дыхание. Дженна обрабатывала рану с пугающей тщательностью, её пальцы задерживались на коже чуть дольше, чем того требовала медицина. Дженна не собиралась её пытать в привычном смысле слова. Она собиралась её любить. Медленно, удушающе, до тех пор, пока от прежней Эммы не останется ничего. Она была полностью во власти женщины, которая не видела разницы между любовью и абсолютным владением. — Кстати, — Дженна улыбнулась, закончив обрабатывать рану. — Я принесла тебе ручку и книгу. Напиши что-нибудь. Свои мысли, чувства... или признание. У нас впереди целая вечность, чтобы обсудить каждую страницу. Она положила дорогую перьевую ручку на тумбочку. Золотое перо блеснуло в свете лампы. Эмма посмотрела на ручку, затем на тонкую шею Дженны, находившуюся в каких-то тридцати сантиметрах от неё. Цепь была короткой. Но её хватало, чтобы дотянуться до горла. Дженна, словно прочитав её мысли, ласково погладила Эмму по колену. — Не стоит, дорогая. Если я упаду здесь, ключ останется в моем кармане. А в эту комнату никто, кроме меня, не вхож. Ты умрешь от жажды раньше, чем сможешь до него дотянуться. Эмма приподнялась на локтях, стараясь придать своему голосу как можно больше бесстрастности. Каждое слово давалось ей с трудом. Горло пересохло, а унижение от собственного бессилия жгло изнутри сильнее, чем металл на лодыжке. Она понимала: чтобы выжить и найти лазейку, ей нужно вступить в эту извращенную игру, сменить амплуа жертвы на роль собеседника. — Ты обещала книгу, — произнесла она, глядя прямо в глаза Дженны, игнорируя то, как та бесцеремонно расположилась на ее — нет, на своей — кровати. — Надеюсь, это не любовный роман? У меня и так перебор с дешевой драмой на сегодня. Дженна на мгновение замерла, и в её глазах вспыхнул огонек искреннего, почти религиозного восхищения. Ей нравилось это сопротивление. Оно не было для нее препятствием, это было прелюдией. Острый ум Эммы был той самой деталью, которую она ценила превыше всего. Ценнее, чем послушание. Это была искра божественного в человеческой плоти, единственное, что оправдывало её одержимость. — Ох, чуть не забыла, — Дженна мягко рассмеялась, и этот звук, такой домашний и уютный, заставил Эмму напрячься. Она потянулась к стопке на тумбочке и извлекла небольшое издание в старом переплете из телячьей кожи. Потертые уголки и запах старой бумаги на мгновение заполнили пространство между ними. — Знаешь, я выбрала именно эту книгу для тебя. Это Марк Аврелий. «Наедине с собой». Она провела тонкими пальцами по тиснению на обложке, словно лаская живое существо, прежде чем протянуть книгу Эмме. Та не шелохнулась, и Дженне пришлось положить томик на одеяло, прямо у колена пленницы. — Стоицизм? — Эмма дернула уголком рта в горькой усмешке. — Решила приобщить меня к философии смирения? — Не смирения, дорогая. Величия духа, — поправила её Дженна, наклоняя голову набок. Её распущенные волосы скользнули по шелковому халату. — Тебе сейчас очень полезно поразмышлять о внутренней свободе, раз уж внешняя... временно ограничена. Она встала и направилась к выходу, напевая какой-то легкий мотив. — Я пойду готовить ужин. Сегодня будет паста. Тебе понравится.