Главная роль

Запах был самым сложным. Он въедался в одежду, в волосы, в кожу под ногтями, и его было не так просто вывести. Сладковато-приторный, с нотками меди и чего-то органического, того, что уже начало возвращаться в землю. Дженна Ортега ненавидела этот запах. Она стояла в центре гостиной, превращенной в импровизированную сцену. Её взгляд, холодный и аналитический, скользил по деталям: неестественно выгнутая спина жертвы, аккуратно уложенные на столе кисти рук, будто он просто прилёг отдохнуть, а не истёк кровью от аккуратного разреза на шее. Искусство. Это было чистое, незамутненное искусство. Чужая смерть как акт высшего эстетического выражения. Её телефон тихо вибрировал в кармане пальто. Она проигнорировала его, сделав ещё один мысленный снимок. Ей нужно было запомнить всё: как пыль кружится в луче уличного фонаря, пробивающегося сквозь щель в шторах, как застыла гримаса удивления на лице мужчины, как тёмное пятно на персидском ковре расползлось идеально симметричным цветком. Вибрация повторилась. Настойчиво. Агент. Всегда вовремя не вовремя. Дженна развернулась и бесшумно выскользнула из дома тем же путём, каким и проникла внутрь — через раздвижную дверь в патио, которую её «зритель» забыл запереть, спеша на встречу со своей судьбой. Холодный ночной воздух Лос-Анджелеса пахёл жасмином и выхлопными газами. Он перебивал запах смерти. Дженна сделала глубокий вдох, снимая тонкие латексные перчатки. Она запихнула их в карман вместе с телефоном, который уже затих. Всё это позже канет в небытие в мусорном баке на другом конце города. Час спустя она была уже в своём лофте в районе Артс-Дистрикт. Стерильный белый интерьер, минимализм, ничего лишнего. Ни намёка на тот мир, в котором она только что находилась. Она приняла душ, сцеживая с кожи запахи ночи, затем надела шелковый халат и, наконец, взглянула на телефон. Три пропущенных от её агента. И одно сообщение: «Срочно перезвони. Студия дала добро. Твой детектив ждёт тебя.» Уголки губ Дженны дрогнули в подобии улыбки. Идеальный финал для вечера. Она откинулась на спинку дивана, уставившись на огромную, ничем не украшенную белую стену. На ней её внутренним взором уже проецировался новый образ. Не тени убийцы, а света детектива. Роль всей жизни. Следственное управление шерифа округа Лос-Анджелес пахло по-другому. Кислый кофе, старая бумага и постоянное напряжение. Эмма Майерс чувствовала этот запах даже во сне. Он стал частью её ДНК за последние три месяца. Она сидела за своим столом, заваленным папками с фотографиями, которые нормальному человеку смотреть не стоило. «Театрал», — так окрестили убийцу в прессе. Потому что он превращал смерть в спектакль. Потому что каждая жертва была словно актёр, застывший в самой драматичной позе. Эмма провела рукой по лицу. Глаза слипались. Она не спала больше суток. Последнее дело — тот самый мужчина в гостиной — оказался самым вычурным. И самым безмолвным. Ни отпечатков, ни ДНК, ни случайных свидетелей. Только идеально поставленная сцена. — Синклер, к начальству. И похоже, он не в настроении, — крикнул через зал её напарник, размахивая круассаном. Эмма сгорбилась. «Начальство» в лице капитана всегда было не в настроении, особенно когда дело не раскрывалось в первые сорок восемь часов. А это уже давно перевалило за семьдесят. Кабинет капитана был таким же, как и он сам: функциональным, угрюмым и дымящимся от стресса. — Майерс, — он не пригласил её сесть. — Садись. У нас проблема и… возможность. Эмма опустилась на стул. — Какая ещё возможность? «Театрал» прислал афишу? — Остроумие оставь для пресс-релизов. Ко мне поступило… хм, необычное предложение. От студии «Парамунт». Снимают какой-то триллер про маньяка. И их звезда, эта… Дженна Ортега, готовится к роли детектива. Метод какой-то там, бла-бла-бла. Хочет погрузиться в атмосферу. Понаблюдать за настоящим детективом. За тобой. Эмма уставилась на него, не веря своим ушам. — Вы шутите? Сейчас? Вы видели, что творится? У нас тут цирк с трупами, а мы будем водить за ручку голливудскую принцессу? — Во-первых, не принцессу, а очень влиятельную молодую женщину, у которой связи получше, чем у нас с тобой. Во-вторых, студия делает крупное пожертвование в фонд семьи погибших офицеров. Это хороший пиар для всех. В-третьих, — он посмотрел на неё тяжёлым взглядом, — это не просьба. Это приказ. Ты увязаешь в этом деле по уши, Майерс. Ты на грани выгорания. Может, свежий взгляд со стороны, даже такой дурацкий, тебе поможет. Или хотя бы отвлечёт. Эмма хотела возразить, сказать, что её «свежий взгляд» вчера чуть не блеванул на тот самый персидский ковёр, но сдержалась. В приказах капитана не было места обсуждениям. — Когда? — сдавленно спросила она. — Сегодня. В десять. Будь мила. Не пугай её видами кишок. Покажи бюрократию, бумажную работу. Всё, что угодно. Ровно в десять утра лоб полицейского участка заполнился людьми с фотоаппаратами. Дженна Ортега появилась как вспышка. В тёмном элегантном блейзере, джинсах и с чашкой кофе в руке. Она улыбалась, но не тому, что происходит вокруг, а чему-то своему, внутреннему. Эмма, наблюдая за этим цирком из-за стеклянной двери, чувствовала лишь раздражение. Они встретились в конференц-зале. Капитан произнёс несколько дежурных фраз, похлопал по плечу и ретировался, оставив их наедине. — Детектив Майерс, — первая нарушила молчание Дженна. Её голос был тише и глубже, чем в кино. — Для вас это, наверное, последнее, чего бы вам хотелось сейчас делать. Я понимаю. Благодарю, что согласились. Эмма ожидала надменности, звездной болезни. Вместо этого она увидела острый, изучающий взгляд. Дженна смотрела на неё не как фанатка или любопытствующая знаменитость, а как… коллега. Как будто старалась прочитать её мысли. — Мисс Ортега… — Дженна, пожалуйста. — Дженна. У нас тут не съёмочная площадка. Здесь реальная работа. И реальные смерти. Я не могу вас таскать с собой на вызовы, не могу показывать улики. Это… — Я знаю, — мягко прервала её Дженна. — Я не хочу мешать. Я просто хочу наблюдать. Сидеть здесь, смотреть, как вы работаете с бумагами, как строите теории. Мне важно понять ритм, напряжение. То, что нельзя сыграть, не прочувствовав. Она сделала глоток кофе, и её взгляд упал на папку с фотографиями «Театрала», лежавшую на столе. Эмма инстинктивно прикрыла её рукой. — Это не для посторонних глаз. — Конечно, — кивнула Дженна, не отводя взгляда. — Простите. Это он, да? «Театрал»? Читала в новостях. Страшное дело. В её глазах читалось не праздное любопытство, а интерес. Почти профессиональный. — Да, — коротко ответила Эмма. — Страшное. Неловкую паузу прервал напарник, высунувшийся в дверь. — Эм, поступила инфа по тому звонку свидетеля. Разберём? Эмма была готова расцеловать его. Любой предлог уйти. — Мне надо, — сказала она Дженне. — Я подожду здесь, если вы не против, — улыбнулась та. — Поизучаю… атмосферу. Прошло два часа. Эмма, погружённая в проверку алиби очередного неприятного типапа, связанного с последней жертвой, почти забыла о своей «тени». Она вернулась к своему столу за новой пачкой документов и остановилась. Дженна сидела на стуле рядом с её рабочим местом, согнувшись над блокнотом. Она что-то быстро и увлечённо зарисовывала. Она не заметила Эмму. Её лицо было сосредоточено, губы плотно сжаты. В эти мгновения в ней не было ни капли от улыбчивой знаменитости. Это было лицо одержимого художника. Эмма кашлянула. Дженна вздрогнула и захлопнула блокнот. На её лицо моментально вернулась лёгкая, светская маска. — Извините, я просто… ждала. И пришла в голову идея для костюма моей героини. Не смогла удержаться. Эмма кивнула, не зная, что сказать. — Я уже заканчиваю на сегодня, — соврала она. — Думаю, для первого дня достаточно погружения. — Конечно, — Дженна поднялась. — Это было невероятно полезно. Большое спасибо, детектив. Можно я… можно я завтра снова приду? Эмма хотела сказать «нет». Сказать, что это плохая идея. Но она посмотрела в эти тёмные, невероятно выразительные глаза, в которых читалась какая-то детская, жадная до знаний надежда, и сдалась. — Ладно. Но к десяти. Не раньше. Улыбка Дженны озарила всю комнату. Искренняя, широкая, такая, от которой у Эммы неожиданно сжалось что-то внутри. — До завтра, Эмма. Я принесу кофе получше, чем этот офисный яд, — она понизила голос до доверительного шёпота. Она вышла, оставив после себя лёгкий шлейф дорогих духов и ощущение лёгкого сюрреализма. Эмма опустилась на своё кресло и потёрла виски. Идиотизм. Абсолютный идиотизм. Её взгляд упал на стол. Рядом с клавиатурой лежал карандаш Дженны. Девушка взяла его, собираясь убрать в ящик, и заметала, что на блокноте, на котором она сама обычно пихала, остался чёткий оттиск от предыдущего листа. Дженна, видимо, так увлеклась, что сильно давила на карандаш. Эмма наклонилась, чтобы разглядеть. Это был набросок. Чёткий, уверенный, сделанный рукой профессионала. Не костюма. Это был эскиз сцены. Сложная композиция: тело в неестественной, почти балетной позе. И деталь, от которой у Эммы похолодела кровь. Цветок. Тот самый, идеально симметричный цветок из крови на персидском ковре. Тот, детали которого не были известны прессе. Карандаш выскользнул из её пальцев и покатился по столу. Эмма медленно подняла глаза к двери, через которую только что вышла Дженна Ортега. Сердце заколотилось где-то в горле. Художница. Просто художница, рисует то, о чём прочитала в новостях. Совпадение. Должно быть совпадение. Но почему тогда это совпадение чувствовалось как самый чёткий и ясный вывод за все три месяца расследования?