Очищенные кровью

Дверь под номером «304» не была заперта. Он даже не замедлил шаг, толкая ее плечом, и без стука вошел в пространство, которое с этого момента должно было стать его персональной камерой пыток. Просторная, куда шире его прежней каморки, комната ударила в нос чужеродным, посторонним запахом. Не просто дым из камина или нафталин — нет, нечто иное. Травянистый, терпкий, слегка пряный дух, который тут же забился в ноздри, вызывая глухое, почти физическое отторжение. Челюсти сжались сами собой. Свет из единственного высокого окна падал на доски пола косым, пыльным прямоугольником, и в этом столпе света, спиной к нему, стояла она. Женщина, чье присутствие здесь было таким же неуместным, как и он сам. Ее тонкие и проворные руки порхали над подоконником, превращенным в алхимическую лабораторию. Склянки, пучки сушеных трав, ступки и какие-то свертки. Хаос, который она создавала вокруг себя, был методичным, продуманным, и от этого еще более невыносимым. Она что-то напевала себе под нос, и этот тихий, едва уловимый звук вибрировал в воздухе, в самой структуре комнаты, нарушая ее покой. Длинные, волнистые волосы цвета молочного шоколада небрежно собраны в высокий пучок, но несколько непокорных прядей выбились, падая на тонкую шею. Вспышка. Образ из прошлого, который он так старательно выжигал из памяти каленым железом. Как и все, что было связано с тем периодом его жизни. Полумрак, запах пролитого пива. Гул голосов и теплая улыбка Эрвина. Она смеется — слишком громко, слишком живо для этого поганого места. Леви тогда еще подумал, что такие долго не живут. И почему я раньше не понял, что это была она?.. Эва почувствовала его присутствие. Не обернулась резко, нет. Лишь едва заметно вздрогнула, словно уловив колебание воздуха, и медленно, почти лениво повернулась. Их взгляды столкнулись. На ее лице, обрамленном этими дикими кудрями, промелькнуло удивление — такое чистое, такое искреннее, что на секунду он почти в него поверил. Словно Ханджи не сочла нужным предупредить, кого именно ей предстоит «пасти». Ну да, как же… В его глазах в ответ не было ничего. Пустота. Выжженная дотла земля, на которой уже давно ничего не росло. — Так ты мой надзиратель? — голос прозвучал низко, ровно. Просто констатация факта. Склонив голову набок, Эва оперлась бедром о подоконник, скрестив руки на груди. Белая, чуть великоватая рубашка и простые темные брюки — одежда, лишенная индивидуальности, но на ней она сидела так, будто была второй кожей. — Если тебе угодно называть это так. Лично я предпочитаю слово «соседка». Звучит как-то менее унизительно, не находишь? Леви одарил ее коротким, режущим взглядом — тем самым, от которого новобранцы обычно пытались слиться со стеной. — Унизительно здесь все, — сухо бросил он, проходя вглубь комнаты. Поднял свой тощий вещевой мешок с пола и швырнул его на кровать у стены. Глухой удар, и в солнечном луче взметнулось облачко пыли. Его взгляд прикипел к этим лениво танцующим в свете частицам. Пыль. Здесь была пыль. В его комнате. Эва хмыкнула, возвращаясь к своим склянкам. — Да брось, все не так уж и плохо, кэп. Комната большая, вид из окна… — сзади раздался короткий, насмешливый звук ее голоса. — Заткнись, — оборвал Леви, не поворачивая головы. — И еще раз назовешь меня так — вылетишь отсюда вслед за своими пожитками. Наступила тишина. Плотная, осязаемая. Даже ее тихое мурлыканье под нос прекратилось. Щелчок расстегиваемой пряжки УПМ прозвучал оглушительно. Затем еще один. Сброшенное на пол снаряжение глухо стукнулось о доски. Плевать. — Это и моя комната тоже, — наконец сказала Эва. Голос ее стал тише, но в нем появилась сталь. — Так что давай установим правила. Вот твоя половина, вот моя. Я не лезу к тебе, а ты… Леви медленно развернулся, наконец удостоив ее полноценным, тяжелым взглядом. — Нет здесь твоей половины, — отрезал он. — Есть комната, в которую меня засунули против моей воли. И в которой ты — временное, раздражающее неудобство. Весь этот хлам, — он окинул ее книги и пузырьки таким взглядом, будто они являлись кучей навоза, — должен исчезнуть. Или хотя бы убран по своим местам. Иначе я сам его уберу. В окно. На лице Эвы больше не читалось ни удивления, ни показного дружелюбия. Только холодная, оценивающая проницательность аналитика, изучающего новый, интересный образец. — Вот как… — она задумчиво хмыкнула, словно делая пометку в невидимом блокноте. — Знаешь, в рапортах ты казался более… сговорчивым. Кровь ударила ему в виски. Рапорты. Значит, Четырехглазая заноза в заднице не просто приставила к нему няньку, она снабдила ее полным анамнезом. — Ханджи, — выплюнул он имя, как проклятие. — Она беспокоится. И, судя по всему, не зря. Но я не собираюсь лезть тебе в душу. Просто… — Просто будешь наблюдать? — он присел на край своей кровати, пружины под ним едва слышно скрипнули. — Записывать в свой блокнотик, сколько раз я просыпаюсь ночью? Сколько кусков хлеба съел за ужином? Эва лишь вздернула подбородок, глядя прямо ему в глаза. — Если это потребуется, чтобы ты снова не покалечил кого-нибудь в столовой — да. Его губ коснулась усмешка — страшная, хищная, не предвещавшая ничего хорошего. — Я справлялся и раньше. — Ханджи так не думает. Ты почти не спишь и не ешь. Головные боли, истощение. Это не способствует принятию верных решений на поле боя, капитан. Ах, вот оно что… Дело не в драке. Не в бессоннице. Просто не тем местом думал, значит. Типичный приговор от Ханджи. Ханджи не беспокоилась о нем. Она сомневалась в нем. Сомневалась в его решении, в его способности вести их дальше. Поэтому и эта — здесь. Все это — изощренный, унизительный способ сказать ему, что он больше не заслуживает полного доверия. Что его нужно контролировать, как нестабильный актив. Как бешеного пса, которого спустили с цепи, а теперь боятся, что он покусает своих. Медленно поднявшись с кровати, Леви не удостоил ее больше ни единым взглядом. Разговор окончен. Все, что он мог сказать, он бы сказал кулаками, а это, как ему уже продемонстрировали, имело последствия. Его взгляд машинально скользнул по комнате, оценивая диспозицию, и зацепился за распахнутую дверцу шкафа у входа. Рядом с ним на полу стояло деревянное ведро с мутной водой, а на краю небрежно висела серая тряпка. Она убиралась. Подошел ближе. Шкаф старый, из темного, потрескавшегося от времени дерева, но внутри полки оказались вымыты. Леви провел пальцем по одной из них. Чисто. Почти. К его удивлению, вполне сносно. Но «сносно» не входило в его стандарты. Молча взяв сухую тряпку, которая, очевидно, предназначалась для финальной протирки, он методично, сантиметр за сантиметром, прошелся по каждой полке, доводя чистоту до абсолюта. Да, нелепо. Да, мелко. Но это единственное, что он мог сейчас контролировать. Одна половина шкафа уже оказалась занята. На полках лежали аккуратные стопки ее рубашек и свитеров, а на перекладине висело несколько платьев и сарафанов на деревянных плечиках. Простые, неброские цвета, но сама их суть — платья в казарме — выглядела абсурдно. Леви молча занял пустое место, раскладывая свои вещи. Две идеально белые рубашки. Две смены формы. Нижнее белье. Все. Вся его жизнь умещалась на двух полках. Пока он занимался этим, боковым зрением заметил движение. Эва, очевидно, решила, что представление окончено, и вернулась к своим делам. Она подтащила к стене шаткий стул, водрузила на него еще одно ведро и полезла наверх, чтобы протереть пыль с книжных полок, висевших высоко под потолком. Движения ее отличались порывистостью и энергичностью. В какой-то момент она слишком сильно потянулась в сторону, стул качнулся. Леви замер, его рука сжалась на стопке белья, готовый в любой момент рвануться и поймать эту неуклюжую идиотку. Но она, качнувшись, с неожиданной грацией уперлась рукой в стену, восстановила равновесие и, что-то пробормотав себе под нос, продолжила уборку, словно ничего не произошло. Захлопнув дверцу своей половины шкафа, капитан сел на свою кровать и принялся за единственное, что имело смысл в этом дурдоме — чистку снаряжения. Он достал клинки, и комната наполнилась тихим, медитативным звуком скользящего по стали точильного камня. Он не смотрел на Эву, но чувствовал, как она закончила с полками и теперь расставляет на них свои книги. Много книг. Слишком много для одной комнаты. Для одной жизни. Оба молчали. Каждый занимался своим делом, создавая в общей клетке два маленьких, враждебных друг другу мирка. И в этом молчании, под монотонный скрежет стали, он думал лишь о том, что эта женщина — не просто надзиратель. И уж точно не соседка. Она — чертова проблема. Сложная, непредсказуемая, та, которую нужно решить как можно скорее. Шарк-шарк. Сталь против камня. Единственная доступная ему медитация. Он полностью погрузился в процесс, так, что его мир сузился до блеска лезвия и ощущения вибрации в пальцах. — Это ритуал? Тихий голос Эвы прорезал монотонный скрежет. Леви не остановился. Его руки продолжали совершать выверенные, однообразные движения. Он не удостоил ее ни ответом, ни даже взглядом. Просто продолжил свое дело, словно ее не существовало в этой комнате. Словно ее голос — не более чем сквозняк из щели в окне. Эва помолчала, наблюдая за ним. За тем, как напряжена его спина, как сосредоточенно сведены брови. Она видела, как подрагивают мышцы на его предплечьях при каждом движении. Он походил на заведенный механизм, который не мог остановиться. — Ханджи говорит, ты так делаешь после каждой вылазки, — она снова подала голос, убирая в ящик стола чистые листы бумаги. На этот раз в нем не слышалось неуверенности. Только спокойная констатация. — Особенно, если не все возвращаются. Движение прекратилось и звук оборвался. Леви медленно, очень медленно опустил руки с клинком и камнем на колени. Он не повернул головы, но Эва почувствовала, как изменилась атмосфера в комнате. Воздух стал холодным, колючим. Он молчал целую вечность. А потом так же медленно повернул голову и посмотрел на нее. Если бы взглядом можно было убивать, ее тело уже остывало бы на полу. Глаза капитана не выражали ни ярости, ни злости. В них плескалось что-то гораздо хуже. Выжженная, ледяная пустота, в глубине которой горел крошечный, беспощадный огонек. — Передай Ханджи, — его тон казался почти ленивым и отстраненным, — чтобы в следующий раз, когда она решит покопаться в моих мозгах, пусть делает это лично. А не присылала свою ручную зверушку с вопросами. Он сделал паузу, не отрывая от нее взгляда. — И закрой свой рот. После этого Леви отвернулся так же неторопливо, как и повернулся. Поднял клинок. И комната снова наполнилась мерным, агрессивным скрежетом. Эва не испугалась. На ее лице отразился лишь живой, профессиональный интерес. Она получила реакцию. И теперь будет давить дальше. Шумно закрыв ящик стола, который поддавался с трудом, она подошла на несколько шагов ближе, остановившись на безопасном, но вызывающем расстоянии. — Понятно. Агрессия как защитный механизм. Классика, — Эва прислонилась к его столу возле кровати, скрестила руки на груди и заговорила быстро, почти тараторя, словно ее мысль не успевала за движением губ. — Но угрожать мне — так предсказуемо, капитан. Я ожидала от «сильнейшего воина человечества» чего-то более… оригинального. Некрасиво хамить женщине, которая пришла помыть тебе полы, знаешь ли. Скрежет не прекратился, но его ритм стал рваным, злым. Издевается ведь… — Нет, правда, — тон ее голоса стал тише, доверительнее, но от этого еще более ядовитым. — Твоя одержимость чистотой — это же тоже оно, да? Попытка отмыться. Не от грязи под ногами, а от той, что внутри. От крови. От крови тех, кого не спас. Петра? Гюнтер? Оруо? Это помогает, Леви? Перебираешь в голове их имена, пока точишь сталь? Его руки не дрогнули. Ни один мускул не дернулся на его лице. Он продолжал свое дело с той же механической точностью. Но внутри что-то оборвалось. Снова… Он снова и снова оказывался там, в лесу, среди гигантских деревьев. Видел их. Всех. Имена, которые она так легко бросала в воздух, для него не являлись просто звуками. Это лица, голоса, последние взгляды. Он вжал в себя этот крик, эту боль, загнав ее так глубоко, что на поверхности не осталось даже ряби. Не давай ей ничего. Не смей ей давать хоть намек… На лице Эвы промелькнуло что-то вроде восхищения. Не сводя с него пристального, изучающего взгляда, который Леви ощущал кожей, она хмыкнула. — Ничего. Каменное лицо. Впечатляет, — она усмехнулась и уставилась в стену напротив. — Знаешь, в этом-то все и дело! Все вокруг смотрят на тебя и ждут, что ты сломаешься. Они хотят, чтобы ты жалел о своем выборе. Хотят, чтобы ты признал, что ошибся, спасая мальчишку, а не их более опытного командира. Потому что, если ты начнешь сомневаться, им станет легче. Это оправдает их собственную слабость и неспособность принять такое же сложное решение. Но ведь правильного выбора не существовало, да? В нашем мире его нет. Существовал только твой выбор. И ты его сделал. И ты не сломался, — она качнула головой, — ну, если не считать Кейна. Но то было другое, личное, да? Скрежет прекратился. Руки Леви замерли над клинком. Он не смотрел на нее, но видел ее отражение в отполированной до зеркального блеска стали. Расплывчатый, искаженный силуэт. Такая же искаженная логика. Эти слова не походили на то, что он слышал раньше. В них не ощущалось ни жалости, ни осуждения. Только холодный, почти извращенный восторг. Эва говорила о самом страшном дне в его жизни так, будто решала интересную задачу. Восхищалась его способностью ампутировать часть себя ради общей цели. Она… поняла? Эта мысль была чужеродной. Неправильной. И что же она поняла? Леви тут же задавил ее, как давил всегда все, что могло доставить ненужное беспокойство. Подозрение ощущалось более привычным, более безопасным чувством. Это ловушка. Новый способ вскрыть его, заставить говорить. Эва просто сменила тактику. Вместо грубого давления — лесть, обернутая в псевдоинтеллектуальный анализ. «Правильного выбора не было». Он знал это. Каждой клеткой своего чертового тела он знал, что любой путь с той крыши вел в ад. Но слышать это от кого-то другого… от нее — малознакомой, гражданской девки, которая копошилась в кишках титанов вместе с Ханджи… Странно. Почти немыслимо. Словно кто-то без спроса пихал свои пальцы к нему в голову, ворошил там все и пытался разложить по своим уродливым полочкам, делая вид, что знает нужный порядок. Ее восхищение — омерзительное, похожее на любопытство ребенка, который с восторгом отрывает крылья бабочке, чтобы посмотреть, как та будет биться в агонии. Медленно положив клинок и камень на кровать, Леви вздохнул. Он повернулся к Эве, и в его глазах не отражалось ни злости, ни благодарности. Только холодная, бесконечная усталость. — Я и без тебя это знаю, — хрипло отчеканил он. Затем поднялся, прошел мимо нее к выходу, не глядя. — И это все? — Эва окликнула его, в ее голосе слышалось искреннее, почти детское разочарование. — Я тут пытаюсь залезть тебе в душу, а ты просто… уходишь? Леви остановился у двери, но не обернулся. — У меня нет души, — ровно ответил он. — И прекрати этот цирк. От тебя слишком много шума. Дверь за ним тихо закрылась, оставив ее одну посреди комнаты, полной книг, трав и невысказанных вопросов.