Очищенные кровью

Взмокшая челка неприятно липла ко лбу и лезла в глаза. Резким движением головы Леви откинул ее назад, подставляя лицо под мелкую, колючую морось. Капли собирались в дорожки на висках, скатывались к подбородку и срывались вниз, впитываясь темными пятнами в плотную шерстяную ткань пальто. — В тот момент мне казалось, что все изменится, — слова прозвучали глухо, едва пробиваясь сквозь ровный шелест дождя. — Думал, она начнет давить, попытается вырвать хоть какую-то эмоцию. Искал скрытый мотив или план, который она предпочла оставить при себе. Капитан шумно выдохнул, выпустив облачко пара, которое тут же растворилось в сыром воздухе. Его уцелевшие пальцы, огрубевшие и покрытые старыми шрамами, коснулись размокшей земли. — Но все оставалось прежним. Два месяца. Леви помнил их отчетливо даже сейчас. Они слились в одну бесконечную, серую полосу ожидания. После того разговора в кабинете, когда Эва выложила карты на стол и предложила «сотрудничество», он был готов. Готов к допросам, к идиотским тестам, к тому, что его будут разбирать на части, как сломанный механизм. Но этого не произошло. По крайней мере, не сразу. — Она притаскивала из архива коробки. Грязные, рассохшиеся ящики, от которых несло плесенью и мышиным дерьмом... Нос Леви непроизвольно сморщился. Спустя годы обоняние все еще хранило тот удушливый аромат заброшенного подвала, который он ощущал, когда Эва вываливала содержимое ящиков прямо на столешницу. Потом часами рылась в этом мусоре, то и дело чихая и вполголоса ругаясь на неразборчивый почерк. Помнил он и тот звук — сухой, раздражающий шорох бумаги, от которого сводило зубы. Подперев голову рукой, Лоренс сидела напротив и перебирала желтые, ломкие листы. Пыль, потревоженная ее движениями, взвивалась в воздух, кружилась в косом луче света от лампы, оседала на мебели, на полу, на его идеально вычищенных сапогах. — Вот, — однажды Эва сунула ему под нос лист, исписанный выцветшими чернилами. — Почитай. Это отчет лекаря семидесятилетней давности. Описывает солдата, который голыми руками вырвал решетку темницы. Взяв документ с брезгливой осторожностью, Леви удержал его двумя пальцами за самый уголок, словно тот был заразен. — И что? — Ну, — она ткнула пальцем в строчку. — Вспышка ярости. Потеря контроля. Нечеловеческая сила. А потом записи о нем пропали. Промолчал. Лист вернулся на место, словно грязная тряпка, от которой хотелось избавиться поскорее. Леви демонстративно отвернулся к темному окну, в котором отражалась лишь обстановка кабинета, склоненная над столом фигура и его собственное лицо. Личных вопросов она не задавала. Ни слова о матери. Ни слова о Кенни. Ни о детстве, ни о потере отряда. Словно это резко перестало ее интересовать. — Тц… — сорвалось с губ привычное, полное желчи цоканье. — Выдала в первый день такое, а потом делала вид, что все это неважно… Но хуже пыли были касания. Чертовы, случайные касания, от которых хотелось содрать с себя кожу. Вымыться до скрипа, до красноты, поливая себя водой настолько горячей, чтобы она смогла выжечь, заглушить это ощущение чужого присутствия на теле. Стереть фантомный след чужих пальцев, чужого тепла, чужого дыхания. Это происходило словно бы невзначай. В быту, в тесноте их вынужденного сожительства, где невозможно было не столкнуться плечами в узком проходе. Но Леви нутром, тем самым звериным чутьем, отточенным годами выживания в Подземном городе и за стенами, чувствовал: за ними кроется что-то большее. Проверка рефлексов. Или просто наплевательское, высокомерное отношение к его границам, которые она перешагивала, даже не замечая. В столовой она часто садилась рядом. Слишком близко. На скамье было полно места, но Эва выбирала именно тот участок пространства, где ее локоть мог задеть его руку, когда она тянулась за хлебом. Подпирала его бедро своим, придвигалась так плотно, что капитан ощущал тепло ее тела сквозь слои одежды. Но он не двигался. Из принципа. Из тупого, ослиного упрямства, которое не позволяло показать, что ее присутствие хоть как-то его задевает. Отодвинуться — значило бы признать поражение. Признать, что она выбила его из колеи. Не собирался он уступать ей ни сантиметра своей территории. Даже если эта территория — всего лишь кусок деревянной скамьи. Поэтому Леви сидел, глядя в свою тарелку, и безразлично пережевывал пищу, чувствуя, как ее плечо касается его плеча при каждом вдохе. И ненавидел этот ритм. А один раз… Веки дрогнули и опустились, отсекая серую реальность кладбища. Память с пугающей четкостью воскресила тот вечер в сознании. Сев на край своей кровати, капитан поставил ногу на табурет и сосредоточился на носке сапога. Добиваясь идеального, зеркального блеска, в котором можно было бы увидеть свое искаженное отражение, он повторял монотонные движения, сжимая в пальцах жесткую щетку. Резкий запах гуталина перебивал запах похлебки, которой, кажется, провоняли все за ужином, и тех странных трав, которые Эва называла чаем. На него упала тень, перекрывая свет от камина. — У тебя тут… завернулось. Голос прозвучал прямо над ухом, опалив кожу дыханием. Прежде чем Леви успел среагировать, холодные и сухие пальцы Эвы коснулись его шеи сзади, у самого воротника рубашки. Дернувшись, как от ожога, капитан отшатнулся, едва не опрокинув банку с ваксой. — Не трогай, — прорычал он. Эва не испугалась. В ее глазах, оказавшихся так близко — пугающе близко — мелькнуло лишь удивление, смешанное с тем самым проклятым интересом. Она посмотрела на свою руку, зажатую в его побелевших пальцах, потом на его лицо, искаженное гневом. — Ладно, — спокойно, даже равнодушно произнесла она. — Не буду. Ходи так. Как оборванец. Обветренные губы дернулись в кривой, болезненной усмешке. Казалось, что все это было в прошлой жизни, с кем-то другим. С тем Леви, у которого еще были силы злиться на такие мелочи. У которого была кожа, способная чувствовать что-то, кроме бесконечного, пронизывающего озноба. С тем Леви, который еще умел притворяться. — Меня так раздражал этот звук… — тихо произнес он, обращаясь к мокрому камню. — Скребущий звук грифеля по бумаге. Вечерами она сидела на кровати, что-то чертила и писала в своем блокноте. Тогда я думал, что она занята отчетами или… Он попытался поправить воротник уцелевшей левой рукой, но из-за пронзившего их осеннего холода пальцы слушались плохо. Взгляд скользнул по правой ладони — изувеченное напоминание о том, что он все-таки остался здесь, в то время как остальные ушли. — Идиот… Дождь усиливался. — Я прочел тот блокнот. В тот же день, когда... — прикрыв глаза, Леви позволил каплям скатываться по векам и побелевшим шрамам. — Не надо было. Глаза запекло, несмотря на льющуюся с неба воду. Отгоняя непрошенное наваждение, он постарался вернуться к тому моменту, где остановился. Снег... точно... — В тот день начал падать снег… Не знаю, как я упустил это, наверное просто не хотел замечать. Не мое это дело было. Но стоило догадаться уже тогда.